Синекдоха, моя голова.

Глава 1

Небо словно холст для воображения. Тысячи маленьких прикосновений снежный фей умывают запёкшиеся сгустки крови с лица. Черноту неба разрезают две сияющие точки. Ногу хватает судорога и я чувствую, как стремительно окисляется горло. Мощным всплеском извергается блевотина, но я не успеваю перевернуться на живот. Я начинаю задыхаться, пытаюсь оттереть желтую, вонючую массу с очков, но спазмы настолько сильны что руки совершенно не слушаются других команд кроме «бей себя на груди». Дрожа, я едва поднимаюсь на ноги, разбегаюсь и прыгаю на живот и только потом чувствую себя полным идиотом. Полость рта наполняется рвотой вперемешку с кровью, но у меня нет сил даже сплюнуть эту отвратительную микстуру.

— Эй. Снежные феи. Надеюсь вы помоете меня. Деньги потом вышлю.

* * *

— Это особые очки. – Говорю я своей собеседнице. Приятный пятничный вечер с красивой собеседницей. Завтра она улетает, но сегодня сущее едино и спешить нам некуда. — И чем же? — Сядь поближе и я покажу. Она пододвигается поближе, и я чувствую запах её геля для душа. — Ну так в чем же фокус? Я показываю её отметины на оправе. — Видишь? — Ага. Что они значат? — Это отметины от тех, кто носил их. Вот одень. – Я протягиваю ей очки. Одевая она щуриться. – И что ты видишь? — Ничего такого. Обычные очки. У тебя два с половиной? — Поздравляю. Ты увидал мир таким каким его видели семнадцать человек включая меня. — Как-то он не особо отличается кроме факта что у тебя два с половиной. — В этом и фишка. Это мой мета комментарий. Их ценность лишь в том, что её одевали семнадцать человек включая меня и я всем им говорил о том, что их одевали энное количество людей и плюс один. Потому что ты сейчас семнадцатая. — Звучит неплохо. Значит ли это что у тебя было шестнадцать плюс один, девушек до этого момента? — Вполне возможно. Все будет исходить от твоих ожиданий. У тебя «право делать все что хочешь» на этот вечер. Ты завтра улетишь, и я тебя больше никогда не увижу. — Я буду писать. — Как и я. Но потом ты забудешь. — Как и ты. Пара справа громко рассмеялась. Я заказ еще две пинты пива. — Спой для меня. За то что осталась. — Хорошо. «Ты совершаешь ошибку, детка… Ты никогда не полюбишь меня и я отпускаю тебя туда где рождаются мечты…» — Когда ты её поцелуешь во мне умрет циник. – говорит мой лучший друг в качестве шафера. И я её целую и думаю о том, что цинику жить да почивать. Два тела загорают на популярном тур участке. — Дорогой ты никогда не думал о том чтобы всерьез заняться своим делом? Я слушаю радио. Цифры жертв колоссальны. — Только когда ты разрешишь мне тебя выебать без резинки. Она смеется. — Я не хочу ребенка. Может потом. Листок календаря улетает в урну. — Что опять? Опять твое дерьмо? Я устала, понимаешь, устала. Ладно я могу быть лицом на которую ты кончаешь, но только не ребенок, окей? Я боюсь, милый, я так боюсь. Я стараюсь не думать о том, что значит иметь семью потому что…ну посмотри на меня! Почему ты никогда не смотришь на меня? Как по-твоему я должна стать матерью в таких условиях? Зачем нам ребенок? — Ты уходишь. Я чувствую. Может ребенок дать тебе силы жить. Прости милая, но я не могу смотреть на тебя без мысли о том, что внутри ты только и думаешь о том дне, когда ты должна была улететь, о возможностях, которые ты упустила отказавшись, спрашиваешь себя «а стоило ли этого того» и…и…и что я по-твоему должен сделать, а? Россияне счастливы. Мир в порядке. Господь на небесах. Рифы о которых ударялись наши слова давно трещали. Работа стала тем самым анекдотом. Я хочу заснуть в себя в женщину. Быть у неё внутри. Тусклый свет галогенной лампы отражается на её лице. — Я иногда фантазирую о том, что я ставлю пьесу. О смерти. О жизни. О себе. Я думаю о том дне, когда увидел тебя. Так же как об остальных микроинсультах. Любил ли я тебя? Нет. Хотел ли я тебя? Не знаю. Я представляю, как говорю тебе слова, которые идут с холодных чертог разума и завоевываю твое доверие. Я представлю себя на игровой площадке где я жду кого-то. Приходишь ты, но ты…словно пустота. Ненастоящая. Я дергаю тебя за косички. Ты спишь. Я сплю. Но так холодно. Все, холодно. Я…я смотрю на тебя и знаю что надо говорить чтобы не быть одиноким. Я знаю и пользуюсь этим. Я беру вверх над тобой потому что ты мне позволяешь. Сегодня мне повезло. Но везение тут совершенно не причем. Я просто «не знаю». Словно детство это поездка на каталке со всеми четырьмя колесами но к тридцати пара колес уже отваливается и в конце твоя лошадь тащит тебя на одной. Медленно. Дорога мерзкая, тебя трясет, а ты ищешь свои миниатюрные поводы для придания смысла.

* * *

Я не приму это. Дешево. И чувствую некий плагиат. Я тебе говорил уже что не люблю постмодернизм? Послушай, тебе не стоит так сильно обезличивать себя. Ты не машина. И твои действия путь даже и малейшие они ни к чему не приведут. И так же как они имеют свой неподъёмный вес. Думай о смерти. Всегда думай о смерти. Особенно сейчас. Ты умираешь. Все что ты делаешь в итоге вольется в комфортный гроб, а твои кости даже этого не почувствуют. Всегда думай о ней. Особенно сейчас и каждый раз «сейчас» он как раз и особенный. Думай о ней постоянно. Не мешай этой мысли. Потому что на тебя смотрят холодным взглядом звезды, а ты лишь человек с мертвым браком и отсутствием воли. Да. Вот так. Вспомни детство. Юность. Молодость. Никогда не избегай зеркал. Они безмолвные часы что отсчитывают твой срок.

* * *

«Я устала. Я возвращаюсь в то время где все было хорошо и где я тебя практически не знала. Так будет гораздо лучше. Прощай». Записка пахла морем. Город старался как мог в своей застройке. Планы и миллионы рабочих мест для новых планов. — Мистер, а почему вы круг а все остальные прямые линии? – спрашивает какой-то ребенок. — Потому что я так вижу себя. Окна, миллион окон и были тем самым триггером постоянной ретроспекции. Когда уже там из рамок СМ выйдут? Определенно не на моем веку. А я что? Я никому не помогаю. Может «он» помогает? Сколько «его» во мне, а сколько меня в «нем»? Поражает осознание неполной картины. Что все что мы видим настолько неполно насколько это может быть. Будь я в визуальном медиуме, мог ли я достичь больше эмпатии со стороны наблюдателя? Хотя и не о нем совершенно говорилось. Причем тут этот…наблюдатель? Ладно, ладно, может быть и я вымышленный персонаж и все это лишь плод воображения тогда что на это скажете, пидоры! Вот, я достал револьвер, и я клянусь, что ни одна буква не была напечатана. Вот я стреляю в то окно. Мимо! Ну и хрен с ним. Мне она никогда не нравилась. Я стреляю в то окно! Точное попадание, но окно погасает. Ну и ладно, зато трахалась ты отменно! А вот то, далекое окно? Нет, я не попаду. Я пытался. Подъезжает машина. — Молодой человек, вы арестованы за измену родине. Ну и плевать. Я сижу в тюрьме где мне каждый день показывают какие то движущиеся картинки. — Вот тут вам 12 лет. — Это не я! Что, думаете этот лузер, это я? Вы ошиблись, компадрес! Каждый день одно и то же. Уколы из воспоминаний и ведь это сплошная ошибка! Это не я! Это не мог быть я! И вообще это моя приватная информация! Как они смеют! Кто это пишет? Он решил, что может так просто все вывалить? Меня пытают. Говорят, что я должен стать тем, кем я явлюсь. Сквозь потухшие зубы я плюю им в лицо.

* * *

Я умираю. Любовь похожа на струю. Она однажды проникнет в мое каменное сердце и растопит её как мед. Она это эхо. Эхо всего что было и будет. Будущее на расстоянии поцелуя. Её суждено спасти мир как она не раз это делала. И пока я оттираю очки от останков своего ужина, она разрушительной силой, волнами колоссальной мощи ударяется об дамбу моего восприятия. Ты покоришься мне. Эти слова несут в себе мрачное предзнаменование. Всего лишь человек, набор химических элементов. И когда я устремлю свой взгляд на бесконечно холодное небо и увижу эту сияющую струю там где её никогда не было мне останется сказать лишь одно. Я не знаю. Умри.