Симфония жизни

Глава 1

Кофе колыхался в бумажном стакане, вторя ритму шагов, обжигал пальцы через тонкую грань картона, разливался маленьким морем под пластиковой крышкой. В ноябрьском холоде он казался неестественным, ненастоящим, неправильным. Под куполом беспросветного, давящего тумана всё казалось каким-то другим: холодным, пустым, подавленным – он пожирал дома, чернеющие без листвы деревья, вбирал в себя звуки вечно беспокойного города и покрывал величественной, мягкой тишиной обезумевшие мысли, бессмысленные диалоги. Он нес покой на расправленных крыльях. В голове было тихо.

День только начинался, улицы оживлялись первыми пешеходами, проспект просыпался монотонным гулом. Ни дождя, ни ветра, только холод, туман и стаканчик кофе. Спящие дворы тесных кварталов постепенно сменились некогда широкой, но сейчас забитой до отказа техникой и предупредительными заграждениями, улицей, уничтоженной и разбитой сотнями экскаваторов грязно-оранжевого цвета. Здесь начнется новая ветка метро. Когда-нибудь сюда будут стекаться десятки людей, перебирающихся по подземной паутине в сотни различных мест. А сейчас это лишь сгусток шума и головной боли, клокотавший где-то внизу сотней механических голосов. Ключ зажигания повернут. Техника двинулась, вползая в подземелье рокочущей колонной. Громоподобные звуки возни тысяч рук еще не обрушились в полной мере полифоническим водопадом, но механизм уже запущен, его не остановить. Я чувствовал, как пальцы инстинктивно крепче впились в стакан медленно остывающего кофе. Ненависть к этому месту, пусть и приглушенная туманом, поднималась в едва утихшем сознании. Вместе с ней очнулось что-то еще, едва различимые звуки, вспорхнувшие лишь на миг.

Поворот, обходная, потрескавшиеся ступени, изломанный асфальт, снова поворот, прохожий, детская площадка, пешеходный переход. Светофор. Проспект. Еще громче, еще страшнее. Опоздал. Город очнулся и рванул из оков сонного небытия. Он не замечает туман, игнорирует холод. Город живет, несмотря ни на что, и эта жизнь убивает меня. Громко, слишком громко. Десятки машин разбивают хрупкую тишину на миллиарды осколков, что горят теперь неоновым пламенем в стеклах витрин, реклам, окон, фонарей, ламп. Слишком ярко. Воздуха не хватает. Из ниоткуда поднимается толпа, жуткая, давящая и нескончаемая. Куда идут все эти люди? Почему именно здесь и именно сейчас? По будильнику проснулась жизнь. Она сама еще не знает, не осознает, что и как надо делать, но уже идет, спешит куда-то, и у каждой ее частицы, у каждого человека в толпе есть своя маленькая жизнь, известная лишь ему одному, и он тоже идет, сонный, потерянный туда, где он нужен, а не туда, куда хотел и стремился. Мы все - вырванные из контекста собственного бытия частицы жизни, ведомые потоком единой мелодии. Невидимый маэстро берет аккорд.

Остановка. Нестройные первые ноты. Автобус, трамвай, поезд метро. Поток стремится, поток живет. У каждого здесь свой путь: синяя ветка, красная, серая. Новый аккорд. Другая тональность. Заскрежетал, подъезжая к платформе, трамвай, кислотно-печального цвета. Он уже знал, что ему не сойти с рельс. Всё его существование – движение по собственной полосе. В это утро он казался мне особенно печальным. В салоне как всегда пахнет холодом, духами, одиночеством и молчанием. Еще секунда – две, и он сорвется с места, колыхнется, как едва теплый кофе в стакане, устремится вдаль скрипящей стрелой, закричит, завоет, разнесет по дворам запах нагретой стали и сорвет голос на следующей остановке. Его партия в моей симфонии окончена. Он будет и дальше лететь по предначертанному ему одному пути, рыдать, упиваясь собственным одиночеством, но я уже не узнаю. Оркестр перелистнул страницы партитуры.

Крыльцо. Ступени, холл, кабинет, бумаги, разговоры, люди. А потом снова кабинеты, бумаги, люди. Голоса. Бесчисленное количество голосов. Где-то в голове, в лабиринтах подсознания, неизвестный пианист выводит триллионы нот, сонет, этюдов. Оркестр замер в ожидании. Час, два, три. Бумаги, кабинеты, голоса. За окном темнеет. Туман, не отпускающий бьющийся в агонии город, медленно отступает. Он тоже ждет. Без пятнадцати. Дирижер выходит на сцену. Без десяти. Оркестр замирает в покорной готовности. Без пяти. Смычок ложится на струны. Тихо, боязливо, с неизмеримой печалью звучат первые ноты. Мелодия кажется такой знакомой, но назвать ее по имени нет сил.

Снова трамвай. Всё тот же заунывный, тоскливый стук колес. Вступает второй голос. Перекресток. Аккорд. Остановка. Третий голос. Утренний недопитый кофе пронзает пальцы могильным холодом. Отзываются виолончели, фортепиано, хор. А скрипка всё тянет свою партию. Настойчивее, смелее, громче. Она нарастает, предостерегает, готовит к чему-то. Ночь всё ближе. Фонари освещают неровным светом искрящийся асфальт. Люди идут домой. У каждого своя роль, своя партия, свои десять секунд во всеобщей симфонии. Шаг за шагом. Всё ближе и ближе. Голоса надрываются, струны рвутся под натиском жестокой мелодии. Я вспомнил. Реквием. Реквием по мечте, написанный когда-то Моцартом, и искажённый до неузнаваемости десятками композиторов. Десятки голосов в моей голове, сотни инструментов, а мелодия одна. И она хоронит меня под завалами рутинной жизни. Переулок, поворот, крыльцо, кульминация. Лифт. Крик десятка разрываемых отчаянием скрипок. Я слышу каждую из них. Еще минута, секунда, взрыв, последний аккорд, поворот ключа в двери… Тишина. Симфония окончена. Лишь неуместным эхом прозвучит в пустой квартире:

- Мам, я дома.