Шурочка

Глава 1

В небольшой бархатной коробке хранятся сокровища. Это все, что осталось от Шурочки, не считая воспоминаний, конечно. Поцарапанная черная шпилька, которой она каждое утро закалывала длинный пучок из жиденьких седых волос на голове, крошечный деревянный футляр с масляной эссенцией «Болгарская роза» и каменный, голубой жук скарабей. Я даже не знаю, пользовалась ли она когда-нибудь этой эссенцией, она просто была, и все. Золотые серьги с большим сиреневым аметистом, которые она никогда не снимала. А в первом ящике серванта, в зеленой коробочке - большой перстень из того же комплекта, который она никогда не надевала. Зато я часто примеряла его то на один палец, то на другой и бережно клала обратно. Дед называл ее Шурочкой, а она его - Горкой. Егорка- Горка, - любила склонять я в детстве. Крепкая телосложением, боевая, она радовалась каждому мгновению жизни, не смотря, ни на что. В уголках ее смеющихся глаз таилось много морщин. Жизнь Шурочки не была простой, я часто думала, глядя на нее: «За что тебе досталось все это? Разве ты кому-то желала плохого?» Но на этот вопрос, ответа нет, да и не будет.

Шестой ребенок в семье, единственная дочка, казалось бы, живи, да радуйся – столько защитников вокруг. Всех забрала война. Шестнадцатилетней девчонкой она влюбилась в простого рязанского парня, накинула себе два года в паспорте, чтоб выйти поскорее за него замуж. Как уж у нее это вышло – одному Богу известно. Война не пощадила и его. Нет, он остался жив, вот только сразу же попал в плен. Шурочка с дочкой считали его погибшим, а он неожиданно вернулся в сорок шестом. Больной, побитый, измученный, вместо среднего пальца - лепешка без ногтя. Было чудом, что он вообще остался в живых, его сломали не только физически, но и морально.

Шурочка тащила семью, как могла: работала официанткой в аэропорту, занималась строительством дома. Чего ей это стоило? Я даже не могу представить, но этот дом жив до сих пор и хранит ее тепло. Когда Шурочка взяла нас к себе жить, отдала свою большую комнату, сама же, ютилась в крошечной каморке с больным мужем. Дед сильно хворал: еле-еле волочил ноги, практически ничего не слышал, вставная челюсть приносила ему одни мучения. Я заставляла его учить английский и писать диктанты. До сих пор у меня хранится линованный кусочек пожелтевшей бумаги с его каракулями, выведенными рукой с огромной лепешкой вместо пальца. И моя двойка в углу. Стыдно сейчас даже вспомнить, как я требовала от него идеального произношения английских слов.

– The table! – учила я его.

– Зи тбл -бормотал он в ответ.

- Нет, дед, совсем не так. The table! Язык между зубов. Вот смотри, как надо. – The-e-e-e-e-e-e-e-e. - И я демонстрировала ему кончик языка, притаившийся между ровными рядами детских зубов.

- Фе тбл – выдавал он, брызгая слюной. Язык заплетался, с протезом, он все время шепелявил, не говоря уже о том, что, скорее всего, даже и не слышал того, что от него хотят. Я настаивала. Он старался. Как дед терпел меня, я не знаю.

Однажды я не выдержала и треснула деду луковицей по лбу. Ненавижу извиняться. Отец заставил меня, сказав, что я не выйду из комнаты, пока дед меня не простит. Я долго мялась, смотрела в пол, потом разглядывала стены и потолок, и вот, наконец, когда смогла выдавить из себя еле слышное «прости», он ответил:

– Нет! - и лукаво улыбнулся.

- Как нет? – ошарашено пролепетала я.

- А так! Нет и все! – сказал он, как отрезал.

В тот день я долго просила у него прощения. Видимо, он решил отомстить мне за английский.

– Прости меня, дед! Прости! Ну, прости же!

– Горка, ну, она же ребенок! – открывая дверь в комнату, восклицала Шурочка.

- Не прощу. Меня, ветерана войны, луковицей по лбу!

Шурочка закрывала дверь и показывала ему кулак.

И только на следующее утро он сказал:

– Ладно, так уж и быть - живи, прощаю!

Радости моей не было предела.

Тайком от Шурочки он крался за угол сарая покурить, а я стояла на стреме. Докурив однажды, очередную папиросу «Беломорканал», он готов был уже выбросить окурок.

– Дед, дай попробовать. – прошептала я.

– На! – протянул он мне недокуренную папиросу.

Я с радостью затянулась и разразилась безудержным кашлем. Он только тихо смеялся и грозил мне пальцем.

Шурочка всегда делала заготовки на зиму, а я, очень любила собирать малину. Вдоль просеки - густые заросли. Колючие ветки клонятся от тяжелых пахучих ягод. Те, что потемнее, в рот, а, покраснее можно и в бидон кинуть, все равно Шурочка сахаром засыплет. Прижмешь спелую ягоду языком, сок брызнет, лепота!

Потом мы с Шурочкой вместе сидели на террасе, залитой солнечным светом и, высыпав небольшие горки на стол, ловко перебирали ягоды от листьев и мелкого сора. Я больше всего любила именно эти моменты, такие теплые и душевные. Не малина, так черника, не черника, так грибы – мы всегда находили повод побыть вместе и поговорить.

- Шурочка, а ты мне скарабея голубенького подаришь? – пыталась я выклянчить давно облюбованного жучка.

- Ну вот еще! Он мне счастье приносит, а ты и без жука этого заморского вон какая счастливая. Эх, Настя, радуйся, что война вас не коснулась. Вот где, горе-то!

- Сегодня, кстати, футбол! Дед смотреть собирается – подмигнула я Шурочке.

- Я ему посмотрю! Провод спрячу – будет ему футбол!

И ведь, действительно, прятала и не один раз.

Шурочка с мужем все время ругались. Я не понимала - почему? Ребенку сложно осознать, что пожилые люди со своими болячками и проблемами вынуждены находиться в крошечном помещении и терпеть друг друга. Дед все время мерз, Шурочка даже зимой спала с открытой форточкой. Я боялась ходить в школу - вдруг они поругаются без меня. Шурочка цепляла его, придираясь ко всему. Мы даже не догадывались, в чем была истинная причина ее обид.

Однажды утром дед пропал. Взял документы и, сказав, что едет в Москву лечить зубы, вышел из дома. Он не вернулся ни к обеду, ни к ужину. Шурочка сходила с ума.

- Да с друзьями скорее всего засиделся, выпил и завтра утром придет, – утешала ее дочка.

Дед не вернулся и утром. Живым мы его больше не видели. Деда опознали только по сплющенному пальцу. Он действительно пошел на железнодорожную станцию, чтобы поехать в Москву, но попал под электричку.

Тот момент, когда Шурочка узнала об этом, я не забуду никогда. Она каталась по полу с криками: «Горка, что же ты наделал?» Шурочка не видела и не слышала никого, она билась в истерике. Тогда я вдруг осознала, на сколько сильно она его любила все эти годы, хотя упорно скрывала свои чувства.

Только после похорон Шурочкина племянница нам по секрету рассказала, что у деда на фронте была женщина, Шурочка узнала об этом, смирилась, но простить не смогла. Она хранила эту семейную тайну и унесла ее с собой в могилу.

После смерти мужа Шурочка сильно сдала. О той болезни, что скосила ее, мы даже никогда не слышали. Миастения – ослабление мышц. И все от нервов. Она всегда за всех переживала, не только за узкий круг своей семьи, за племянниц, за двоюродных сестер и братьев, за теток и дядек, за крестных, за седьмую воду на киселе. Все проблемы она принимала настолько близко к сердцу и всем сопереживала, что однажды просто не выдержала. Смерть ее Горки оказалась последней каплей. Шурочка угасала на глазах, мышцы слабели с каждым днем все больше и больше, а горсти таблеток уже не могли облегчить ее страданий. Она задыхалась, не могла ходить и вставать самостоятельно по ночам, но при этом всегда спрашивала:

– Чем помочь по дому?

Мне было больно на нее смотреть. За что она так мучилась? За что эта женщина, которая всю свою жизнь помогала всем, кому только могла и чем могла, заслужила такие страдания?

Обычно, на лето мы уезжали с ней на дачу в Тверскую область, в тот год Шурочку везли туда первой. В доме начинался ремонт, а у меня предстояли выпускные экзамены в школе.

Шурочка стояла у машины, опираясь на трость, и, тяжело дыша, сказала мне: - Настя, я больше сюда не вернусь. Мы не увидимся.

- Да перестань, я сдам экзамены и тут же приеду к тебе. Тут стройка, а там дом на берегу озера, свежий воздух, тебе станет гораздо лучше.

По ее щеке покатилась слеза.

– Нет, Шурка, каюк! – только и сказала она.

А я, поцеловав ее в щеку, помахала рукой вслед удаляющейся машине и побежала готовиться к математике.

После экзамена я позвонила родителям сказать, что все написала и собираюсь ехать домой. Отец долго молчал в трубку, а потом тихо сказал.

- Бабушка умерла.

Я даже вначале не поняла смысл услышанного, не приняла это близко к сердцу. Но потом осознание страшного обрушилось на меня лавиной. Я не помню, как доехала до дома, ревела навзрыд всю дорогу. Пассажиры электрички косо посматривали на меня, но подойти и спросить, в чем дело, не решались.

О чем я жалела большего всего в тот момент? Что не смогла обнять ее в последний раз. Я много раз прокручивала в голове наше прощание. Могла ли я тогда что-то сделать или изменить? Не знаю.

Той ночью мне приснился сон. Я бегу по зеленому полю, а навстречу мне идет Шурочка с распростертыми руками для объятий. Она такая, какой была еще до болезни: жизнерадостная, веселая, с искрящимися серыми глазами, в голубом длинном халате в белую ромашку, с пучком седых волос на голове, в бордовых клетчатых тапочках. Я подбегаю к ней и обнимаю крепко - крепко, и запах ее особенный вперемешку с ароматом свежевыстиранного и отглаженного белья, которое она непременно кипятила в огромном баке, невозможно забыть. Я чувствовала его тогда в последний раз, и тепло ее, и бьющееся сердце в груди.

Уже прошло двадцать два года со дня смерти Шурочки, но даже сейчас, когда я пишу эти строки, слезы катятся по моим щекам. Я любила ее больше всех на свете, и она меня тоже. А перстень, тот самый, с сиреневым аметистом, сверкает теперь на моем указательном пальце.