Шоколадное фондю для Анжелики

Глава 1

Август трепетал в сумерках, рождая тот самый оттенок сизого парижского вечера, который Пруст назвал бы утраченным временем, а я, временем невыносимой телесной хрупкости. Около шести часов вечера я вынырнул из небытия. Моя афганская борзая, верный Бодлер, методично и слюняво исследовал языком мою щеку. Вчерашний сонет, написанный абсентом и немыслимым количеством дешевого бордо где-то на задворках Монмартра, отозвался внутри онтологическим диссонансом…

Моя физиология распалась на независимые фракции.

Правая половина тела объявила автономию от левой, вступив в оппозицию к рассудку. Левый глаз погрузился во мрак. Любая попытка вербализовать страдание рождала лишь гортанный хрип. Влажный, почти человеческий взгляд Бодлера диктовал ультиматум: если мы не выйдем на набережную Сены немедленно, моя духовная деградация дополнится абсолютно материальной.

Накинув вельветовый пиджак цвета спелой сливы — деталь, которой в этом театре абсурда суждено стать занавесом! — я вывалился в воскресный зной.

Вы когда-нибудь пытались быть фланёром, когда ваша правая нога категорически отрицает концепцию движения?! Я дотащился до ближайшей brasserie. Жестами, достойными пантомимы Марсо, вытребовал две бутылки эля. Первая испарилась во мне, не коснувшись стенок желудка. Мираж нормальности замерцал впереди, и мы с Бодлером направились в Булонский лес. Дрожащая тень деревьев, меланхолия увядающего дня… Я искал уединения, чтобы причаститься второй бутылкой, но воскресный парк был перенаселен Другими.

И тут меня настигла первая Волна! Сартровская La Nausée в ее самом приземленном изводе. Предательское бурление зародилось в глубинах кишечника и тяжело подкатило к самому выходу, деликатно, но настойчиво постучавшись в мой сфинктер. Ледяная испарина мгновенно покрыла кожу тонкой липкой пленкой. Мое нутро, этот темный лабиринт бессознательного, шепнуло: «Mon ami, мы возвращаемся к истокам… К первородной, теплой глине!»

Волна отступила так же внезапно, как и накатила. Иллюзия контроля вернулась. Я прислонился к шершавому стволу платана, дрожащими пальцами раскурив Gauloises. Сизый дым наполнил легкие, возвращая меня в ряды мыслящих. «C'est rien, — высокомерно шепнул я сам себе, элегантно утирая со лба холодный пот. Банальный гастроэнтерический бунт. Закономерная расплата за тот сомнительный тартар и лишний бокал совиньон блан. Разум всегда довлеет над материей!» Я даже позволил себе снисходительную улыбку, глядя на проплывающую мимо стайку туристов. Жизнь определенно налаживалась. Я расправил плечи, окончательно убедив себя, что это была лишь разовая акция устрашения от моего организма, и теперь мы с достоинством дойдем до ближайшей стоянки такси.

Как меня настигла вторая волна! Жидкий огонь прокатился по моим кишкам, обжигающе горячо прилив прямо к анусу, требуя немедленной капитуляции. Мое тело сжалось в сингулярность. Я осознал пугающую истину: граница между моим внутренним микрокосмом и внешним макрокосмом удерживается сейчас лишь титаническим сжатием моих дрожащих полупопий! Холодный пот стал гуще. Бодлер мирно грыз ветку каштана, пока я проигрывал спор с собственной физиологией!

Спазм отпускал с издевательской неспешностью. Я выдохнул — очень поверхностно, боясь малейшим движением диафрагмы нарушить этот шаткий мир. Шаг. Еще шаг. Моя походка теперь напоминала поступь гейши, несущей в себе хрупкую амфору с нитроглицерином. «Держитесь, mon cher, — мысленно умолял я свой сфинктер, обращаясь к нему на "вы" и с почтением, которого не удостаивал даже своего издателя. — Мы — цивилизованные люди. У нас есть кора головного мозга и социальные нормы!» Я судорожно сканировал парковый ландшафт, но мозг услужливо подкинул последнюю, отчаянно бредовую спасительную соломинку: «А вдруг это ложная тревога? Фантомная боль? Вдруг оно сейчас как-то само... ассимилируется обратно в кровь?» Надежда, как известно, умирает последней.

Но, увы, третья волна не оставила места для рефлексии… Жидкая магма уже яростно билась в самые врата, обжигая их своим нетерпением. Мое подсознание отключилось, уступив место панике. Схватив поводок, я бросился бежать! Представьте себе бегущего человека, чьи полужопия сомкнуты в тиски абсолютного отрицания реальности! Бодлер летел за мной, едва касаясь лапами гравия; в его зрачках читался немой вопрос: «Куда мы мчимся, мсье?! От невыносимой легкости бытия?!»

Давление в эпицентре достигло критической, взрывоопасной массы! Мокрая от пота рубашка прилипла к позвоночнику. Разум померк…

О, этот спасительный альков из рододендронов! Я рухнул туда, отринув все социальные конструкты. Процесс освобождения начался до того, как я успел осознать свое положение. Я уподобился перевернутому роденовскому Мыслителю. Хлынул непреодолимый поток деконструкции! О, эта теплая, бархатистая лава, струящаяся сквозь пальцы реальности… Она покидала меня неудержимым потоком, напоминая булькающее шоколадное фондю, в которое щедро плеснули ферментированного отчаяния и винтажного бордо. Острый нюх Бодлера мгновенно уловил распад моей ауры, и пес шагнул к эпицентру, но был остановлен резким жестом — даже в момент тотального самоотречения я жаждал сохранить границы личного пространства.

— Oh, mon Dieu, quel charmant chien…!

Голос, подобный звону богемского хрусталя, разрезал влажный вечерний воздух. Я оцепенел.

Прямо на меня из-за кустов выплыла нимфа! Видение в шелках, лишенное очков по причине некой кокетливой близорукости. Рядом с ней семенил французский бульдог. У меня оставалась доля секунды на экзистенциальный выбор. Вариант первый: прервать эвакуацию, явить себя миру во всем неприглядном реализме и погибнуть от стыда. Вариант второй: застыть симулякром!

Я выбрал второе. Я набросил свой вельветовый пиджак на колени, превратив его в ширму, скрывающую мою текучую человеческую уязвимость. Я просто присел отдохнуть. Я философствую.

— У вас un garçon или une fille?! Я забыла свои очки и совершенно слепа! — прощебетала она, вторгаясь в мою интимную катастрофу.

— Garço-о-о-n… — выдохнул я. Мой голос звучал так, словно я декламировал Бодлера прямо из катакомб.

В этот момент мы с моим телом существовали в параллельных вселенных. Писать об этом — значит заново переживать стигматы! Я поддерживал светскую беседу с мадемуазель, пока под вельветовым занавесом неумолимо продолжалось извержение моей темной материи. Она ложилась на траву мягкими, бесшумными слоями, как crème anglaise, как теплый ganache на бисквит бытия…

Бодлер меланхолично обнюхивался с бульдогом.

— Ее зовут Козетта! Мы недавно переехали на правый берег и ищем des amis, — ворковала нимфа.

«Подожди, ma chérie, — пульсировало в моем воспаленном мозгу, — дай мне завершить эту фреску, этот шедевр из первобытной глины, и я стану твоим лучшим другом!»

— А вы участвуете в выставках?! — ее ресницы порхали.

Шла десятая минута этого театра жестокости Арто. Под моим пиджаком формировался новый, пугающе теплый рельеф местности. Я буквально чувствовал, как новые мягкие порции внутренней меланхолии медленно и неотвратимо вытекают из зияющей бреши, расширяя границы шоколадной лужи.

— Мы… брали… гран-при… — прохрипел я, балансируя на грани обморока. Мои ноги, скованные спазмом и страхом, онемели. Я медленно растворялся в собственном ничтожестве, а она щебетала о диетах для Козетты!

— Меня зовут Анжелика. А вас, monsieur?

— J-j-julien… — бездна подо мной ответила духовым аккордом, который я попытался замаскировать кашлем чахоточного поэта.

Анжелика могла быть глуха к симфонии моего распада, но не Козетта! Бульдог, движимый любопытством, отделился от Бодлера и направился ко мне. Я замер, превратившись в статую. Козетта нырнула под сень вельветового пиджака…

Я ощутил влажное, горячее дыхание зверя у самых врат моего личного ада. А затем произошел контакт. Влажный язык абсолютного Другого прикоснулся к моему пульсирующему, испачканному анусу. О, этот сюрреалистичный поцелуй бездны. Incroyable! В моем сознании мелькнула абсурдная картина: белоснежная Козетта, стоящая по колено в экзистенциальных руинах, причащающаяся к трагедии, нежно слизывающая мои грехи и вчерашнее шабли прямо со сфинктера… Я просто сидел, слушал щебетание Анжелики, курил Gauloises и позволил одинокой слезке скатиться по щеке.

И тут наступил финал.

Четвертая волна. Девятый вал катарсиса...

Контроль был иллюзией. Я отдался энтропии! Извержение было поистине раблезианским, это был триумф формы над содержанием. Под пиджаком раздался сдавленный булькающий всхлип, и Козетта затихла. Я перестал чувствовать стыд. Я слился с космосом.

— Козетта?! Ma petite, где ты?! — заволновалась Анжелика.

Из-под моего вельветового убежища, пошатываясь, выбрела тень. Бульдог двигался зигзагами, натыкаясь на корни деревьев, издавая сипящие звуки…

Белоснежная шерсть Козетты исчезла. Она предстала перед миром как полотно абстрактного экспрессионизма. Это был абсолютный, текучий перформанс — маленькая собачка выглядела так, словно ее целиком, с головой, окунули в гигантское шоколадное фондю. Chocolat chaud! Бархатистая сепия, парящая теплым мускусом и переваренными амбициями, покрывала ее от кончиков ушей до хвоста. Putain de merde! Я концептуально переосмыслил само существование этой собаки!

Вы помните, что мадемуазель забыла свои очки? Когда зрение подводит парижскую буржуазию, она полагается на осязание.

Анжелика, желая утешить спотыкающегося любимца, нагнулась и нежно прижала этот теплый, благоухающий кусок отчаяния в шоколадном фондю к своей светлой шелковой блузке от Dior!

C’est la vie. А Анжелика была действительно magnifique!