Шишки

Глава 1

Шишки

В то лето я начал курить. Случилось это несколько ранее событий, о которых здесь пойдет речь. Двумя, быть может, месяцами. Шел август 1997-го года. Еще никто из рядовых ошалелых граждан не знал о том, какие заголовки газет будут кишечно-желудочной гаммой цветов привлекать внимание в киосках Роспечати годом позже. Тем более, не знали об этом мы, дети ошалелых граждан. Если бы знали – уже тогда горевали бы, что вскоре про золотистые пачки Мальборо Лайт придется забыть и нужно будет осваивать новые марки, подешевле, грубых черных и красных тонов. Курить я начал во время школьной образовательной поездки в Питер, после которой вернулся в более привычную среду – на дачу, где с удовольствием из года в год проводил школьные каникулы.

Август перевалил за середину. Здесь нужно сказать, что настоящий календарь, не связанный с убивающим все живое ритмом рабочей недели и первозастольными государственными праздниками, нигде не бывает столь заметен, как на природе, пусть даже у нее именно дачный, немного двусмысленный облик, который, покашливая, ругаясь и неопределенно маша рукой, подверг бы сомнениюлюбой истинно деревенский житель. Имеется в виду не астрономический или биржевой ход времени, измеряемый полумифическими математиками из неведомых университетов Новой Англии и аналитиками на деловых каналах, а вполне осязаемый, земной, который буквально видишь, слышишь и обоняешь повсюду вокруг. Не то что бы здесь, в уральской деревне, которую уже начали осваивать первые постсоветские коммерсанты, ожлобевая все кругом и одевая сами жилища свои в подобия малиновых пиджаков, кто-то всерьез верил в Илью-Гнилью, соблюдал бы яблочный спас, садил бы редьку после Троицы или пускал горящую бересту в вечно неспокойные воды Таватуя на Купалу. Однако даже нам, чище местных вымытым дачникам из крупного города, было известно: в мае – цветет черемуха и плавают в лужах-жабовниках головастики, можно собирать мать-и-мачеху на салат с вареными яйцами и луком, просыпаются бабочки и шмели. В июне, когда цветет шиповник, – клюет окунь и лещ, грозы регулярны, но мягки, радуга никогда не бьет в одно место дважды, а мухи жужжат совершенно неподражаемо, пролетая как бы вскользь, почти сквозь, но чуть мимо слушателя. И по одному этому параболическому усилению и угасанию звука полета мухи можно узнать этот июнь без ошибки. И еще многое было известно. Гораздо больше, чем теперь. Тысяча других наблюдений, которые в полном согласии с детским языческим восприятием делают мир похожим на нечто подлинное, дышащее, вдыхаемое, объемное.

Итак, в совершенном согласии с природной данностью, в августе у нас был запланирован сбор кедровых шишек. Добыча орехов для немедленного поедания и заготовки впрок. Или, вернее говоря, ежегодная проверка их доступного наличия в известном секторе кладовой природы, координат которого я раскрывать не стану. Назовем его кедрачом, как называем и мы по сей день. Дело в том, что кедры плодоносят не каждый год. Мнений насчет ритма их плодоношения существует очень много. В Таватуе почему-то было принято считать ударным каждый четвертый год. На деле, разумеется, все оказывалось иначе. Несомненно одно: бывает год на шишки урожайный, а бывает – нет. То есть, либо добытчик не будет знать, куда их сложить, поскольку все емкости окажутся быстро забитыми, либо шишек не будет вовсе, либо будет мало – только на прокорм белочек и бурундуков. Простые же наблюдения были слишком растянуты во времени даже для взрослых, не говоря уже про подростков, которые едва помнили, что было третьего дня, не то что четыре года назад. Статистика не подводилась. Ездили на удачу, каждый раз подогревая энтузиазм тлеющими воспоминаниями о некогда былой крупной добыче. В каком-то смысле выезд в кедрач стал ежегодной августовской традицией, живой и поныне.

День был намечен заранее, спонтанно такие решения не принимались. Велосипеды подготовлены: втулки смазаны, шины накачены. Давно покривившийся, съехавший кривой ухмылкой руль - выправлен. Пришлось поменять ниппель в одной из шин, они вечно рвались. Тогда я уже знал - богатый опыт - что это не просто резиновая хуйнюшка в колесе, а целая система, научный принцип, изучаемый порядочными детьми на уроках физики. Тщательным образом был выбран насос, самый исправный из трех, который и следовало взять с собой на всякий пожарный. Велосипед «Спорт», принадлежавший двоюродному брату Дениса, моего попутчика, оставлен без внимания, так как барахлило, конечно, переключение передач. Не говоря уже про то, что вообще-то и подходить к нему было упомянутым братом строго воспрещено. Нарушение запрета сулило жесткий спарринг без перчаток, в котором победитель был заведомо ясен. Вот так, по совокупности причин, флагман отечественного велосипедостроения был оставлен во дворе. Мы же оседлали в меру надежные и очень проверенные Урал и Уралец.

Немногие, наверно, помнят, чем отличались эти велосипеды, хоть суффикс последнего и торчит, и говорит о чем-то. Урал – большой. Уралец – маленький. Диаметр колес был несопоставим. У Уральца руль был U-образный, а Урала плоский. У обоих треугольная «мужская» рама. А женская рама была у «Весны», что всегда вызывало недоумение. По всей видимости, производитель пытался сделать велосипед, при посадке на который юбка задиралась только на строго прочерченную линию пуританской высоты, выше которой уже были запретные коленки, бедра. Тем не менее, приземляться на узкую железную раму яйцами всегда было особенно досадно, памятуя, что этот велосипед именно мужской, а не женский. Случалось такое часто. Дороги к тому располагали.

Выезд был назначен на очень позднее утро. Кому, скажите мне, захочется по доброй воле вставать в пять утра, когда тебе двенадцать лет? Или тринадцать. Или четырнадцать. На рыбалку – может быть… Да, это, пожалуй, возможно. Времяпривязано к клеву. Проспишь – останешься ни с чем. Или с одними ершами, что, быть может, еще хуже. А поездка за шишками не предполагает какой-то специальной нарочитой спешки. Либо их нет вовсе, и не было, либо уже собрали, либо есть. Тогда ты будешь выбирать те, что получше, когда уже некуда будет складывать.

На завтрак был обязательный творог с сахаром и сливками. И молоко с хлебом. Это у Дениса. Как-то так сложилось, по старшинству, быть может, что вставать всегда приходилось мне, завтракать, собираться, а потом уж заходить за Денисом, ждать его, подгонять, неслышно гудеть над его трапезой отправной сереной нетерпения. И всегда: творог со сливками в железной тарелочке, хлеб крупными ломтями, холодное молоко в граненом стакане. Рядом трехлитровая мутная, оперломутренная содержимым, банка – на добавку - если не хватит.

Самому мне закусывать приходилось тоже не худо – жаловаться было не на что. Бывали и сдобные оладьи, бывали из кабачков. С гостовской доброй сгущенкой. Или с вишневым вареньем. Бывал и тот же творог с ягодами, молоко конечно, хлеб. А могло и с ужина что-то остаться – жареная картошка с чесночком, редкая тогда колбаса.

Ехать до кедрача, от дверей до дверей, DPD, было около девяти километров по асфальту, потом пару километров по грунтовке, потом велосипеды необходимо было спрятать, чтобы их никто не нашел и, понятное дело, не спер.

Дорога предстояла долгая. Состояла она из трех условных отрезков: деревня, от деревни до тракта, тракт. Потом был небольшой участок лесной грунтовки, но дорогой это уже не считалось, - просто участок пути по пересеченной местности. Кривая финишная прямая. В деревне был брошен асфальт. В спешке, наотмашь. В 1988-м году выделили средства - ожидали чешскую группу детей в пионерлагерь «Каменный цветок». Обмен учащимися стран соцлагеря, да. Это было значительное для региона событие, и средства удалось изыскать. Фрагменты этой дороги остались и поныне. Ей вынуждены пользоваться некоторые клиенты лагерей и баз, санатория на берегу Таватуя.

Не так просто объяснить, сколько поэтической прелести было в этом набрызганном суетливо асфальте. Попробуем это сделать: представим себе ту дорогу, ее гудроновый образ как объект художественного любования. Теперь такие еще встречаются, и любой желающий сможет найти их на территории промышленных баз до 1990-го года постройки. Бывают такие дороги на подъездах к затерянным в камышовой поросли водокачкам на берегах озер и водохранилищ. На территории заброшенных крупных колхозов, старинных пионер-лагерей, основанных во времена молодости Фиделя Кастро, между деревнями, откуда давно уехал последний дееспособный кормилец. Где-то есть эти дороги. Определённо. Я видел. Замечаешь их всегда в летнюю жару. Асфальт от времени словно выцветает, становится почти белым, его испещряют трещины. Его поверхность, будто дынная корка, покрыта ими. Но в летний зной он будто бы дышит. Местами пробивается трава. И от него веет какой-то несокрушимой советской правдой, рутинным, упорным и искренним трудом, который, травя природу, все же не столь был ей мерзок, как скажем нынешнее рекламное агентство, и она терпит его, терпит… Словно бы выслушивает его аргумент, а потом незаметно, с легкой светлой улыбкой опровергает: трещинами, травой, пыльными наползающими на полотно обочинами. На них всегда цветут желтым одуванчики, а к августу вырастает во всю свою дымную высь полынь.

Такой асфальт был у нас в деревне и на участке дороги до тракта. Помню: мы всегда ездили по нему с удовольствием. Преимущественно дороги были грунтовыми, и, выезжая наконец на асфальт, откуда-нибудь из леса, сам факт движения, ощущение шелестящего коловращения почти набоковских данлопов (в сущности – простых зеленых шин производства камского завода) были самодостаточным приятным переживанием. При езде резина издавала отчетливый, но тихий липкий звук. Иногда он становился чуть влажнее на несколько мгновений – коровья лепешка. Это была приглушенная интимная музыка возвращения домой.

Хотелось бы написать о том, что мы обсуждали в поездке, о чем говорили, но нет. Это противоречит исторической правде. Мы ехали в основном молча. Как правило, дорога не позволяла ехать бок о бок, приходилось стлаться гуськом. Машины, хоть и редкие в те времена, но уже не экзотические, занимали большую часть полотна, разгуляться велосипедисту было негде. Хоть временами и хотелось отпустить удила, пустить угловатых трубчато-полых коней неспешным ходом, холка в холку, пожевывая былинку, сплевывая в пыль, кумекая, цедя уголком рта сплюнутые лениво реплики, крутя неспешно педали.

На трассе и вовсе некогда было расслабиться. Нужно было озаботиться собственной безопасностью в буквальном смысле. Машины шли хорошо, убористо, отчетливо-целенаправленно, энергично. Два пыльных углана (это мы) на обочине сливались, верно, для водителей с двумерным суживающимся пространством, словно на восьмибитной приставке в гонках. Иголки-ветки, сосенки-сухарки, былинки-колоски. угланы-велосипеды. Помеха справа. Не для движения, для взгляда. Не зацепка, а шероховатая неровность перспективы – это мы. Больничка-могилка. Тогда уже много было их, пошло-каменных, паскудно-трапециевидных, на трассе памятников. С портретиками в овалах. Тут два, тут один. Серовский тракт – дорога смерти, ну-ну. Мы заглядывали им в лица и удивлялись: надо же, ну неужто прямо здесь вот, возле этой листвянки и этого километрового столбика кого-то не стало. Сильно ли нас огорчало это? Ничуть. Мы просто ехали в кедрач, смотрели мир, удивлялись, смеялись, плевались, шутили. Детство же. Юношество. Старались не попадать нарочито под колеса, да и все.

Поездка, разумеется, предполагала, что мы проведем в кедраче в суровой истовой добыче весь световой день. Детский, но мужской в общих чертах промысел. С собой был перекус, вода, так как ручей, пробегавший по кедрачу, нес своим течением болотную темную воду с запахом торфа и каких-то болотных газов. Река Шайтанка - на карте. Широкое ровное течение, гладь волн, песчаные косы, мысы и заливы – все это было аквариумного масштаба. Глядя в лупу, при желании можно было это увидеть, вообразить скорее. В любом месте реку, питающую действительно большое Аятское озеро водой, можно было в кедраче не перепрыгнуть – перешагнуть, затягиваясь сигаретой уголком рта, рукой попутно правя лямки рюкзака, не замечая подножного препятствия.

Провиант наш был собран бабушками. Без этого ритуала не могло обойтись ни одно мероприятие походного содержания. Наши сборы для них всегда начинались как бы несколько внезапно, словно бы им очень не хотелось наступления этого момента, и они всячески его оттягивали, хотя бы даже для самих только себя, стараясь не замечать его угрожающей поступи. Весьма по-детски стараясь укрыться от неизбежного - просто закрыв глаза. Ну а когда все становилось необратимо-очевидным, следовали дежурные вздохи, тяжелые причитания, а иногда и ругань, дескать: «Да куда тебя, сатану, леший несет, окаянного? Все матери расскажу! А лучше даже отцу! Вот он тебе задаст кедрач! Тебе велено было что? Собрать поленницу, борозды прополоть! Отец для чего дрова колол – чтобы они гнили тут? Все расскажу! Так куда вы? В кедрач?! На кой черт вам эти шишки сдались - только зубы испортите. Как вы поедете? У тебя велосипед-то исправен? А этого оборванца кто отпускает? Ну-ка, пойду я к Ирине Михайловне, мне кажется, что она и не отпускала его вовсе, так ведь? Или не знает? Конечно, не отпускала, куда, к чорту…» Потом у бабушек могла последовать спонтанная планерка, экстренное совещание. Поразительно, но это нам почти всегда было на руку. Моя бабушка и Денискина обладали совершенно идеально подходящими друг для дружки характерами. Любые мрачности и тревоги исчезали совершенно, когда они только собирались вдвоем. Их встречи, не такие уж частые, а иногда вот такого внезапного, прямо аварийного, характера, обыкновенно заканчивались самыми мирными посиделками за сладким чаем со смородиновым листом и лимоном, разговорами об этом, о том и о десятом. А натуры их настолько ладно были одна к другой подогнаны, что современная психология могла бы использовать их в качестве ординарного типологического примера, иллюстрирующего, как хорошо между собою ладят противоположности. Совершенно сводили на нет их встречи любые потенциально опасные для нас порывы: запретить, не дать, наказать, не выпустить. Врожденная мягкость, медлительность и некоторая манерность Ирины Михайловны вполне компенсировала яростную порывистость, интеллигентную строгость и нравственную бескомпромиссность моей бабушки. Покуда вдвоем они плели витиеватые сети своей беседы, мы уже успевали собраться, сделать ручками чуть скромно, стараясь быть максимально незаметными, и выйти за порог. Так мы и уезжали себе потихоньку, с добрым, запоздалым, наспех, но искренне посуленным, напутствием в дорогу. И с провиантом. И словно не было предыдущей ругани, шкворчания перегретого в сковороде беспокойства масла тревоги. Все это тоже становилось лишь ритуалом, не более. И от этого было нам хорошо и весело даже в особенности. Дети ведь любят ритуальность и повторяемость буквально во всем. А в рюкзаках всегда оказывался в сухом остатке ото всей суеты тот самый несравненный запас еды: соль в маленькой стеклянной баночке из-под детского яблочного пюре, которое уже лет двадцать не выпускали; несколько вареных яиц (пара из них с уже чуть побитой сборами скорлупой); свежие шершавые, даже занозистые, огурцы с их грядки; помидоры с природными сухонькими трещинками - с нашей; хлеб - у кого был посвежее. К моменту привала вся провизия обычно перемешивалась таким образом, что куски хлеба были как следует прилеплены к подавленным помидорам, фрагменты яичной скорлупы расползались по всему рюкзаку, огурцы как бы несколько старели от пережитой тряски и становились теплыми. И, конечно, были у нас с собой большие запасы кваса производства небольшой фабрики Ирины Михайловны, который не переводился у нас никогда. Это был лучший в мире квас, настоянный на изюме и смородиновом листе, рецепт которого жив и поныне, так как воспет был многими. Сейчас его хранителем является старший в семье – дядя Миша, родной дядя Дениса и отец Бурята, не введенного в наше повествование героя.

Когда мы сворачивали с тракта, дорога как таковая заканчивалась. Был небольшой глинистый тупичок, намекающий будто на грунтовую дорогу, но на самом деле ее давно не было. Велосипедное продвижение от этой отметки было осложнено разным: рытвинами, корягами, корневищами, рыжеватыми лужами непонятных глубин и подводных опасностей, в которых, нет-нет, да и оставлял кто-то из нас сапог, обреченно вышагивая из него по инерции шерстяным штопаным носком, надсадно кряхтя, прыгая на одной ноге, словно на уроке физкультуры. Далее при таком сценарии всю дорогу слышалось хлюпанье ног, чавканье правой или левой пятки и отчетливая, еще едкая, как молодой лук, детская ругань: мир показывал гнилой хищный оскал. Поперечно торчащие ветки пихт и елок тоже создавали известные трудности при продвижении, цепляя велосипеды за рули, педали, спицы, каретки и прочие растопорщенные узлы. Обыкновенно поэтому мы ставили наших железных коней на привязь – попастись. Если были опасения кражи – складывали их в мшистый комариный схрон, где-нибудь под вывороченным из-под земли корневым куполом старой елки, закидывали лапником, маскировали валежником.

Теперь оставалось только дойти до нужного, неуловимого всегда места, где следовало свернуть и с этого сомнительного пути в совершенную уже чащу. Налево, вниз, к реке Шайтанке и растущим по берегам кедрам. На север. О чем мы разговаривали походя, шагая по мшистой, поросшей легкомысленно-короткой, ярко-зеленой даже в августе тропе: обыкновенные обсуждались предметы и события. Вспоминали, как доехали. Кто погнул спицы, кто налетел колесом на камень, и на ободе появилась восьмерка, которую теперь, зажав между ног колесо, в руки взяв руль, нужно было с изрядной натугой править. А еще, как мимо нас на бешеной скорости пролетела по трассе какая-то наиболее эффектная иномарка. Пресловутый шестисотый мерседес из анекдотов или что-то более экстравагантное: первые порше, кадиллаки. Кто-нибудь из нас довольно неинтересно и уныло вспоминал вслух перипетии прошедшего школьного года: учительниц, вожаков класса, наиболее вертких и зубастых девочек. Легкомысленных девочек. Эти рассказы всегда были весьма одинаковыми и вызывали ментальную зевоту. Наиболее располагающей темой всегда были дикие звери, ведь мы тут предположительно совершенно одни - два углана. А вокруг - дикий лишайный бородатый лес, топкая кряжистая уральская тайга. Там, в глубине, за придорожной редколесной полосой, - определенно звери. Страшнее всех, конечно, медведь, ведь он до банальности непредсказуем. Обсуждали мы его поведение при возможной встрече тет-а-тет: что делать нам, а что ему, выгодно ли глядеть ему в глаза, поворачиваться и драть когти или отступать лицом к лицу, стиснув зубы. Притворяться ли мертвым или лезть на дерево. Всех вариантов и не обсказать, а обкатанных так до сих пор и нет. Бог миловал.

Могли обсуждаться и волки: из рассказов бывалых взрослых нам было известно, что звери эти очень осмотрительны, на людей не нападают почти никогда, особенно на двух пареньков, идущих собирать шишки и настроенных - решительно.

Остальные были уже менее опасны и представляли интерес совершенно нейтрального, естествоиспытательского толку. Лисы: а как вот они здесь, а где, а как выглядит их след, можно ли спутать с собачьим. Известно, что они болеют бешенством и в период терминальной фазы могут цапнуть: тогда сорок уколов в живот. А если не поставишь – Васей звали.

Есть барсуки, но что это за зверь толком было непонятно. Слышали, что он может драть ствол старого дерева, вроде бы в поисках насекомых, и в этом смысле следы его промысла можно было спутать с медвежьими.

Есть лось, и мы в прошлый раз своими глазами видели в этих местах его кормушку. Сделанную людьми. Так называемый солончак. Дядя Толя тогда в свойственной ему манере лишь смутно объяснил нам, что это место, куда сыплют соль, чтобы ей приходили ужинать лоси. И косули. И прочие копытные. Соль, дескать, всему голова, особенно голова рогатая. Копытное животное вовсе без нее не может, и человек иногда безвозмездно таким животным помогает, чтобы в другой раз приходить охотиться на готовенькое – кушать уже подано.

И вот, мы ездили так в кедрач, год за годом. Это была отметка на годовом циферблате. Август – где-то около восьми вечера такого-то года – в это время у нас диннер – поездка в кедрач. Так и было, раз за разом. Так и теперь.

Иногда же случались боевики. И теперь я должен об одном из них рассказать, иначе картина наших ходок будет неполной.

Выдался как-то раз очень шишечный год. Это вступление означает, что мы уже побывали в кедраче чуть ранее, и даже может быть не раз. Первая поездка, должно быть, убедила нас, что шишек висит полно, да они еще зеленые – не готовы падать в рюкзаки, корзины и другие емкости шишкарей, даже если по бывалому, все перетерпевшему стволу кедра, (вы представьте себе хоть одну зиму в уральской тайге, каких кедр уже пережил пятьдесят-сто), ударяло крепкое мужичье брутальным тараном – тут же подобранным обрубком ствола павшего дерева, диаметром мало не с колесо КамАза. Шишки оставались на ветвях, несмотря на гулкие удары, размозженную кору, стылый гул кедрового ствола, дрожь мохнатых длинноиглых лап, их негодование. Шишки висели. И во второй раз, быть может, мы тоже съездили зря. Богатырской силой мы не обладали, не могли вызвать шишкопада, но зато внимательно осматривали мшистую, не ковром, но складчатым зеленым шарпейным мехом поросшую землю. В поисках шишек, которые тонут в ней, оставляя для искателя лишь одну-другую лиловую чешуинку, поблескивающую спекшейся прозрачно-спелой смолой, душистой, липкой, хвойной донельзя. Шишек на земле не было.

И вот наш третий выезд. Мы подготовились. Емкости все при себе. Альпинистские рюкзаки старого образца, по девяносто-сто литров вместимостью, несколько мешков из-под картошки или сахара – на всякий пожарный, если шишку некуда будет складывать. Корзины под грибы.

Лесная дорога считалась довольно грибной. Как она выглядела: едва угадываемая просека, ярко-зеленые пропалины былых лесовозных колей на буром ковре просеки, особенно экстравагантная прическа августа. Несвоевременно модные шрамы. Проезжали по ней в былое время лесовозы Урал. Злая техника. Это они: выдающимся лобком огромного капота таранили лес-стеной, бескомпромиссными колесами оставляли глубокие шрамы на земле, по которой им пришлось ехать, гудели жарким выхлопом, коптили соляркой. А нам много лет спустя – идти здесь. Дорога эта с тех пор почти не изменилась: накатанные когда-то колеи заросли и поравнялись с середовиной, так что, заедь туда легковушка-пузотерка – бампера бы не оставила. Росла среди колейных трав манжетка, подорожник рос. Были мхи. В них, в самой внутренности растительного ковра прорастали грибы. Всегда попадались маслята, синявки, волнушки и их божественный прообраз – рыжики. Но последние всегда – штучно и конечно червивые. По краям дороги, где поднимались молодые березняки и осинники, раньше другого леса отошедшие от контузии вторжения лесовозов, попадались красноголовики, белые и обабки. Иногда удивительных размеров и сохранности. Мы либо замечали их с дороги, либо кто-то всерьез охваченный азартом грибника, сходил с торного пути в заросли, продирался мелколесьем, вглядываясь внимательно в любой призрак заветного гриба – будь то жухлый лист, кусок глины, замысловатый сучок, скабрезно вьющийся лишайник. Иной раз и забывались – уходили от дороги прочь, а заблудиться было очень просто. Лес непроглядный, одинаковый. В пасмурную погоду и вовсе ориентиров нет – ушел куда-то, а сам и не знаешь, откуда. Рельефа нет, солнца нет: есть корни, мхи, лишайники, кора, хвойные лапы повсюду, везде. Это наш лес. Так выглядит наш лес.

Вот мы впадали с дороги в кедрач. Чем заканчивалась дорога? Ничем. Это был просто тупик. Дорога заканчивалась in the middle of nothing. Там не было никакой цели в конце пути, никакого объекта, за что можно было бы уцепиться в целеполагании: ни полянки под покос, ни начинающего зарастать выруба, ни другой, наконец, грунтовки. Просто конец дороги. Она чуть суживалась, деревья все плотнее обступали ее, поверхность становилась все жиже. И, наконец, наступало болото, колеи лесовозов терялись, идти дальше было некуда.

Ровно в этом месте мы и сворачивали влево. Это и было наше впадение в кедрач. Нам нужно было пройти метров пятьдесят-сто по болотистому редколесью. Появлялся запах багульника, от которого вскоре могла заболеть голова, хвойный запах – усиливался. Корни деревьев здесь высоко выступали над землей, поэтому приходилось шагать отчетливо, высоко поднимая колени, до самой груди, будто пионер на утренней зарядке. Брести было нельзя. Ветки молодой елки и пихты стеной загораживали перспективу, настоящая живая изгородь. Мы ныряли туда, сдвинув руки рыбкой, по касательной избегая хлестких ударов упругих ветвей.

Вот мы внутри. Ощущение было такое, словно с улицы прямо через стену зашел в здание: глухое, темное, но очень просторное помещение. Сводчатый мохнатый, очень высокий потолок – храм лешего. Где-то высоко летают не церковные голуби – вороны, завсегдашние спутники любой нечисти. Или жадные нахальные кедровки. Купол храма пробит – видно небо - но форму держит. Его своды качаются и шумят от ветра, который снизу совсем не чувствуется.

Полумрак и влажная пряность в воздухе. Мхи, чуть упругий, обнимающий ступни ковер под ногами. Кругом – сечь. Повсюду поваленные деревья. Высохшие, голостволые, мшелые, бугристые, с вывороченными корнями, совсем свежие, с еще зеленой хвоей, и столетние, уже утонувшие наполовину в пучине мха, сбросившие ветки как нечто земное, бесцельно цеплявшееся еще за воздух, но уже совершенно не нужное. Внутри вывороченных корневищ запутался дерн, травы. Даже крупные камни, оплетенные смолянистыми подземными деревянными щупальцами, оказались вдруг вытащенными на свет божий и висят теперь в воздухе, усомнившись в силе гравитации. Мы всегда считали, что это берлоги. Что так именно берлоги должны выглядеть. Поэтому каждый особенно крупный и полностью вывороченный корень обходили стороной. Кто его знает… И даром, что летом берлоги пустуют. Мало ли что… Интуитивно обходили. При этом, тут и там попадавшийся медвежий помет, который один раз увидевший не спутает уже ни с чем, вызывал у нас только интерес и добавлял куражу. Как же: будет о чем рассказать зимними вечерами. Вот, как теперь я вам рассказываю.

В поиске кедров мы всегда ориентировались по кронам: кедр всегда выше остального леса, если нет лиственницы. По стволу ориентироваться гораздо труднее. Конечно, если всматриваться, кедровый ствол отличить несложно. У него очень специфическая пластика и необычная кора. Но когда вокруг тебя одни стволы, и кроме них попросту ничего нет, в глазах начинает рябить, взгляд замыливается, и трудно бывает найти нужный. Проще посмотреть вверх. Там сразу все становится ясно. Шишки видно только с определенного ракурса. В этот раз шишек было очень много. Мы поняли это почти сразу, поскольку у нас было три кедра-индикатора. Они росли на самом входе в кедрач. Продравшись сквозь стену хвойного мелколесья, ворвавшись в эти сумрачные и торжественные покои, упирались мы непосредственно и сразу - в них. Один кедр – плешивый, с одной стороны практически лысый, без веток, местами даже без коры - ствол. Видимо, что-то случилось с ним во времена бурной молодости. Другие два – разных возрастов. Один – совсем молодой, лет семьдесят, но уже обильно плодоносящий, второй постарше – к сотне, а то и за нее. Все индикаторы выстрелили. Шишка была. Много.

Со временем, уже вот к этой поре, мы выработали известный порядок действий, которого нужно придерживаться при поездке в кедрач, чтобы возвращаться с добычей. Порядок этот состоял из стратегии поиска особенно хлебных деревьев и тактики собственно сбора шишек, которая могла несколько отличаться, от случая к случаю, в зависимости от того, что мы видели на месте.

Итак, первым делом мы обследовали правый, дальний от нас берег реки Шайтанки. Дело это было непростое, страшноватое и даже в известном смысле запретное. Почему-то считалось, что дальний этот берег – более дикий. Что там намного возрастает вероятность встречи с диким зверем – с медведем в первую очередь. Конечно, а как? Оснований так считать не было никаких, но ржавые воды Шайтанки почему-то создавали вот этакий - фантазийный эффект. Река, как я уже сказал, была настолько мелка и узка, что переправа через нее не представила бы проблемы даже для кошки. Зачастую два кедра, росших на разных берегах, могли задевать друг друга ветвями, а еще чаще поваленные деревья образовывали множество мостов не просто с берега на берег, а буквально к середине ствола стоявшего на другом берегу живого дерева. Если расположить правую ступню на одном берегу, а левую на другом, то ноги в целом оказались бы в разминочной позиции – на ширине плеч. Тем не менее, незначительность реки ничего не решала. Интуитивно это была граница между обжитым, относительно дружелюбным и комфортным миром – с совершенно уж диким и непредсказуемым. Стоит сказать, что кедров на правом берегу росло немного, во всяком случае, в зоне досягаемости. За узкой, ближайшей к воде, полосой правобережья начинался совершенно непроходимый массив, в который мы не совались даже в самые отчаянные минуты храбрости. Это было невыносимо трудно физически и очень утомительно. Разведка правого берега, таким образом, заканчивалась весьма быстро. И мы, с легким сердцем перепрыгивали поток в обратном направлении, в родные мшистые хляби, сто раз исхоженные, но все же очень дремучие и таежные.

Стоило нам заприметить кедр с шишками в поднебесной маковке, как мы чуть не наперегонки пускались к его подножию. Тактика наша состояла в том, чтобы первым делом осмотреть пространство под кедром в поисках падалицы. Искать упавшую шишку было и сложно, и в то же время легко. Ее сливовый цвет, поблескивающие капельки застывшей смолы выделялись на фоне повсеместной мшистой зелени и, на контрасте, цепляли наши блуждающие взгляды. Проблема состояла в том, что тяжелая шишка зачастую во мхе и тонула, как если уронить на пушистый домашний ковер свинцовую дробину. Помогала нам в поисках и лузга, оставленная всякой мелкой млекопитающей живностью. Мыши, бурундуки, белки, а кроме того и многие птицы – все любят шишку, все ждут сезон и проклинают кедровку, которая заметно уменьшает урожай, пока он еще совершенно не созрел и висит по макушкам деревьев.

Шишечный промысел для многих был вовсе не забавой или одним из пунктов программы в целом праздной дачной жизни, а серьезной производственной задачей. В сезон многие таватуйцы и даже жители ближайших городков ездили компаниями на промысел. Шишка была в цене, и для многих это был дополнительный источник заработка. Кедрачей в наших местах сравнительно немного, это не Алтай и не Забайкалье, поэтому в широко известных и относительно доступных массивах прессинг в урожайные годы был очень велик. Вот почему нам приходилось иногда прибегать к гораздо более рискованной тактике добычи.

Заключалась она вот в чем. Если мы убеждались, что вся падалица уже более или менее собрана вовремя приехавшими старателями, мы приступали к поиску кедров, на которые можно залезть и обтрясти шишку. По понятным причинам это было под строжайшим запретом взрослых: родителей и бабушек. Взрослый кедр – это рослое дерево, иногда около тридцати метров высотой. Нижних веток, по которым можно забраться, практически ни у одного в наших местах не было. То ли они были обломаны верхолазами, то ли сбиты таранами, которыми били стволы для вызова резонанса и шишкопада. То ли попросту природа здешних деревьев такова, что нижние ветви не выживали и со временем сами отпадали. Найти удобный для взлезания кедр – уже было непросто. Обычно прочные ветви, за которые можно ухватиться без риска их отломить располагались на высоте около восьми или десяти метров. Достигнуть их можно было двумя путями. Первый был доступен только умелым древолазам – обхватить покрепче ствол и ползти вверх. Обычно сил хватало на одно-два таких дерева. Дениска был заметно меня легче и практиковал такой способ чаще меня.

В тот драматичный выезд мы с ним осилили по парочке таких подъемов. Обычно один из нас залезал, а второй караулил шишки внизу: нужно было вовремя их доставать изо мха, чтобы не позабыть, где какая упала. И не допускать их скатывания, если вдруг был хотя бы незначительный уклон. Эта работа тоже была не из безопасных. Каждому из нас не по разу прилетало тяжеленной шишкой по голове, плечам, даже по ногам.

Сбив охотку, обработав четыре кедра, поднабив уже рюкзаки мы сели закусить. Подкрепившись, решили продолжить – сколько хватит сил. Один или два были еще вполне досягаемы для каждого, но забираться решили уже другим, вполне проверенным тоже методом, но гораздо, гораздо более авантюрным.

Как-то так сложилось в природе этого края, что часто рядом с кедром, чья крона всегда довольно широка и величественна, подрастала хилая, ущербная, недокормленная солнечным светом елка или пихта. Ее ветви шли от самого низа и располагались настолько часто, что залезть до самой верхушки не представляло труда. В удобном месте, на нужной высоте, следовало просто перелезть с нее на соседний кедровый ствол – на том уровне, где уже начинались у кедра прочные массивные ветви. Просто перелезть. Возможно, это представляется чем-то залихватским, но этот способ был ранее много раз нами опробован и доказал свою эффективность. Елка к кедру росла обычно исключительно близко, никакой акробатики не требовалось: просто перехватываешь руками ветвь соседнего дерева и переставляешь ногу, совсем рядом. Садиться на шпагат при это не требовалось. Навыков канатоходца – тоже.

Вот и полезли мы, подкрепившись, каждый на свою елку-прилипалу. Кедры стояли недалеко друг от друга, кружком, образуя своего рода арену. У некоторых под боком росли столь удобные для нас елки и пихточки. Дениска залез первым и стал уже потихоньку обтрясать. Я полез на свою. Собирать решили потом вместе, чтобы не было скучно. Если что и не найдем – не страшно, сколько-то уже собрали. Елка моя была хороша – довольно толстая в комле с сытыми нижнимилапами. Желанные ветви кедра были сравнительно не высоко, доползти - дело десяти минут. Правда вот сил уже мало. Полез. Помню, что первые метры дались мне достаточно легко, если не считать наглухо засаженных смолой рук и того, что в глаза постоянно сыпался мелкий мусор: кусочки коры, хвои, мха. Глаза слезились, то и дело приходилось направлять неудачно упавшую соринку в сплав по слезному руслу. Я пролез метров десять вверх, когда понял, что на уровне ног уже есть первые прочные ветки соседнего кедра. Нужно было передохнуть и перелезть со ствола на ствол. Помню, что я обхватил еловый ствол в обнимку, скрестив руки так, чтобы запястья и кисти могли немного отдохнуть. Точь-в-точь так гоголевская паночка обхватывала бы шею любого ее сердцу парубка. В этот момент я почувствовал неладное. Еловый ствол в этом месте уже был очень тонок, до самой остроконечной верхушки оставалось буквально метра три-четыре. И он как-то странно пошатнулся, пошел как бы чуть в сторону. Я еще успел бросить взгляд вверх, чтобы увидеть и понять: макушка елки была зацеплена за кряжистую столетнюю ветку соседнего кедра. И только по этой единственной причине еловый ствол, уже тонкий в этом месте, держался вертикально. В тот момент, когда я посмотрел на него, он стал отцепляться от кедровой ветки и клониться вниз – к земле. Вместе со мной. Думаю, что со стороны я напоминал мультяшного медведя на молодой березке или даже преогромного жука, взобравшегося на былинку. Ствол клонился неопровержимо, и я понял, что сейчас он сломается, и я упаду. Все, что я успел сделать (до сих пор не могу поверить в собственную сообразительность в той ситуации, которая спасла мне либо жизнь, либо здоровье) – перехватиться за ствол уже в положение гимнаста. Я взялся за него двумя руками, как за турник, - точно в тот момент, когда он принял уже горизонтальное, параллельное земле положение. Вот тогда и раздался треск. Я полетел вниз, держа в руках строго над собой, безупречно геометрическую создавая фигуру, еловую верхушку. Думал ли тогда, что мне конец – да, такая мысль успела промелькнуть. Прошла ли вся недолгая жизнь перед глазами – нет, такого не помню. Если попытаться вербально оформить ход своих мыслей в те остросюжетные мгновения, то вышло бы примерно следующее: «Черт, я падаю. Я очень высоко, примерно четыре этажа. Наверно, мне конец».

Большего я подумать не успел. Десять метров пролетаешь очень быстро – это как опрокинуть рюмку. Вроде бы, несколько мгновений проходит, но их очень немного.

Я благополучно упал. Не в том смысле, что вот я наконец-то низвергся, и можно продолжать рассказ, а просто упал я действительно наилучшим образом, прямо по учебнику ОБЖ. Турник, а точнее – вершина елки, которую я держал обеими руками над собой, сбалансировала меня в пространстве, и упал я одновременно на обе ноги, прямой, точно и правда был гимнастом на олимпийских играх. И тут же завалился на грудь. Земля буквально ушла у меня из-под ног. Несколько секунд я лежал на земле. Она была мягкой. Это она смягчила удар, поэтому я легко отделался. Проблема была в том, что я не мог вздохнуть. Тогда я впервые нутром почувствовал, что у меня есть диафрагма. Грудную клетку от удара сплющило, и нормальное дыхание оказалось невозможным. А вдохнуть мне в тот раз очень хотелось. Наконец, мне это удалось. Помню, что воздух с шипением и свистом вошел внутрь меня, после чего я негромко, но очень протяжно выругался.

Что характерно, Денис до этого момента ничего не знал и занимался своим делом, хотя ЧП было вроде бы налицо. Просто он находился почти на самой верхушке своего кедра, и перфоманса видеть не мог вовсе – полагаю, что кроме густых веток под собой он вовсе ничего не видел и заботился только, чтобы шишки не улетали слишком уж далеко. Он услышал подозрительный шум, а потом и мою ругань. Спросил сверху, что там у меня происходит. «Я звезданулся, слезай!», - примерно таков был мой ответ.

Когда мне удалось сделать первый и самый сиплый вдох, я еще лежал на земле, с повернутой на бок головой. Прямо перед собой я увидел невысокий, тоненький пенек. Буквально тридцать сантиметров над слоем мха. Диаметром не больше пяти сантиметров. Так мне стало ясно, что только что я избежал большой беды. Попади нога на него – перелом ноги или позвоночника был бы гарантирован. Если бы упал на брюхо или на спину, то он бы меня прошил насквозь.

Денис тем временем понял, что случилось нечто нешуточное, и довольно быстро спустился вниз. Я к тому времени принял сидячее положение,перелез на поваленное бревно неподалеку и закурил. Тогда я подумал, что хорошо, вовремя я начал курить. Поскольку ничего лучшего сделать в той ситуации было бы нельзя. Я уже знал, что травмы спины дают о себе знать не всегда сразу. Позвоночник от такого удара наверняка получил знатную перегрузку, резкая компрессия всегда идет ему во вред.

Между тем, мы стали думать, как выбираться обратно. Лезть уже никому никуда не хотелось. Я не был уверен, что смогу понести свой рюкзак, а потом еще с ним же ехать на велике. Чувствовал я себя не очень. Тем не менее, мы собрались и потихоньку пошли. Главное было выбраться из буерака – из самого кедрача – хотя бы на какую-то дорогу.

На самой границе мелколесья, где выходишь из-под купола высокого леса в дебри, мне попался мертвый заяц. Ни до, ни после, мне не приходилось видеть в лесу мертвых диких зверей. Я позвал Дениску и показал ему. Следов криминальной смерти мы не увидели, поэтому решили, что заяц умер от старости или от болезни. Либо мы только что помешали кому-то устроить кровавое пиршество.

До велосипедов добирались молча. Мне почему-то кажется, что я себя чувствовал в тот момент, как герой Сэмюэля Л. Джексона в Криминальном чтиве, после того, как в него выпустили несколько пуль, так и не достигших цели, и он думал о произошедшем божественном вмешательстве.

На трассе, еще на первом же подъеме, я понял, что свою добычу я точно доставить до дома не в состоянии. Рюкзак был порядочно тяжел даже для взрослого, а спина совсем не держала. Посовещались с Денисом и решили спрятать его у дороги, чтобы потом забрать с кем-нибудь на машине. Он со своим рюкзаком поступил точно так же. Взяли только в пакетах штучек сорок шишек - погрызть.

Впрочем, и без рюкзаков возвращаться назад было несладко. Ехать было девять километров. Спуски чередовались с крутыми подъемами. Начал накрапывать дождь. Спускались ранние августовские сумерки. Заболела голова. Спина хотела принять горизонтальное положение, ноги до сих пор дрожали. Крутить педали было лень. Хотелось непрерывного спуска.

До дома доехали в молчании, ни о чем не говорили. Про падение решили бабушкам не говорить. Причем, обсуждать нам это решение не пришлось: каждый решил сам про себя, так как понимал, что говорить не стоит – себе же дороже. И каждый знал, что другой решил точно так же.

Кое-как затащив велосипед в ворота, я бросил его во дворе прямо под дождем. Сам же прямиком отправился в дом. Бабушки, слава богу, на тот момент в доме не оказалось – скорее всего, ушла за молоком к одной из местных старушек, кто еще держал корову. А там наверняка нашлось, о чем поговорить.

Прямо как был, в просмоленной энцефалитеке, в шерстяных носках, ощетинившихся хвоей, волглых и пахнущих болотом, в разодранных сучьями штанах, я завалился на кровать. Лег на спину. Почему-то мне показалось, что ей так теперь будет полезнее. Лежал с закрытыми глазами, на дворе был десятый примерно час, шел уже серьезный дождь, давно стемнело. Несмотря на крайнюю усталость, уснуть я конечно не мог, как всегда случается после крайнего перенапряжения. Например, после отчаянной игры в футбол на результат, когда два часа бегаешь по бровке от ворот до ворот. Или после особенно принципиального экзамена. Или после двенадцати часов за рулем, когда успеваешь выкурить полторы пачки сигарет, ни разу не поесть и переслушать всю музыку, которая только нашлась в машине. Вероятно, перед глазами у меня то и дело проносились ветви деревьев, которые я видел при падении, мертвый заяц, унылая обратная дорога, поток машин на трассе. Словом, все события этого очень длинного дня.

Сквозь полудрему я услышал скрип ворот. У нас был открытый двор и массивные деревянные ворота на столетних петлях, чуть ли не вручную кованых. Скрип их очень характерен, я его слышу периодически и теперь – не в воспоминаниях, а наяву, когда бываю в Таватуе, поскольку ворота эти живы, здоровы и даже покрашены. Конечно же, это пришла бабушка. Я попытался выбраться из забытья и стал продумывать ответы на провокационные вопросы, которые конечно же сейчас посыплются. «Ну что, напластались? Привезли хоть что-то? На трассе оставили? И что теперь, кто их поедет забирать? Стоило пилить в такую даль! Ууу, леший носит же. Бес, а не ребеночек! Грядки не полотые стоят. Завтра чтобы носу со двора не казал….» Примерно так мне представлялся ход нашей беседы. Каково же было мое удивление, когда я услышал в сенях разговоры и шаги не одной пары ног, а сразу нескольких. Были женские и один, кажется, мужской голос. Быть того не может – сестра! И в следующий миг дверь в комнату отворилась, на пороге стояла сестра, ее подруга из института, с факультета иностранных языков. А с ними третий – здоровенный лось, под два метра ростом. Светловолосый, кудрявый, в очках и в очень непривычной, явно дорогой и невероятно какой-то ладной, функциональной походной одежде. С волос его капало, очки слегка запотели. Сестра поздоровалась и предложила мне поздороваться и представиться на английском языке. Высоченный парень, которому пришлось ровно пополам согнуться, чтобы пройти в старинный, для теплосохранности сделанный, очень низкий дверной проем, оказался голландцем. Звали его вроде бы Эдвин или Рональд… А может быть Торстен.

Надо сказать, что английский у нас шел с первого класса, а начиная с пятого нам преподавала его лучшая в области учительница. Молодая, сама очень похожая на английскую леди: стройная до худобы, с вытянутым лицом, рыжими волосами, резкими и тонкими чертами лица. Губы почти в ниточку. Мисс Джулия – так официально она представлялась группе. Она умела совершенно молча добиваться гробовой тишины на уроке. Как ее боялись, хотя она ни разу не повышала голос... Возможно поэтому, к седьмому классу я говорил уже вполне прилично, и мог не только представиться, но и обсудить политические вопросы, последний теннисный матч и особенности прозы Диккенса, но тут… Я потерялся совершенно. Что-то невнятное промямлил. Хай, дескать, хеллоу. Май нэйм из Алекс, найс ту мит ю. Видно было, что сестра моя разочарована, но мне было решительно все равно. Совсем.

Когда я увидел холеного, прекрасно экипированного голландца, мне стало как-то не очень. Ведь я лежал в грязной, скверно пахнущей одежде. Лежал на спине, которая перенесла очень неприятные события и буквально пару часов назад едва не поделилась на две части. В полной темноте лежал, не зажигая лампы, весь мятый, несвежий и с головной болью. Мне было совестно даже пожать ему руку, потому что моя была вся в смоле. Я бы попросту испачкал нашего иностранного гостя. Сестра чуть задержалась, когда ее подруга увела голландца показать огород и другие постройки на участке, и кое-что рассказала.

Эдвин или Робин ли был другом по переписке той второй девушки с отделения английского языка ИнЯза, которого удалось зазвать в Россию. Наша страна в те годы, которые теперь любят поругивать различные шиномонтажники, была совершенно открыта и гостеприимна, европейцы относились к ней с естественным любопытством, словно бы для них открыли, наконец, ранее находившуюся на реставрацию обширную экспозицию в музее. Залы, про которые они столько слышали интересного, однако попасть туда было нельзя семьдесят лет. Это был совсем короткий и единственный отрезок за многие годы, когда европейцы ехали к нам, уже ничего не опасаясь и еще не брезгуя окунаться в злобное агрессивное общество недалеких людей, ведомых своим родным и любимым, потерявшим рассудок от собственной безнаказанности, и проворовавшимся - фюрером.

Все втроем они посетили Семь Братьев – скальную гряду в пятнадцати километрах от Таватуя, откуда возвращались затем пешком по лесу. По пути они собирали грибы, в том числе опята, чем повергли голландца в шок. Он грибы видел только в магазине, а те, что в лесу – для зайчиков и белочек. Так он пояснил. Это все, что мне успела сообщить сестра. Я понял, что не готов быть в этот вечер гостеприимным и любезным. Мне было как-то обидно, не знаю даже, почему. Я как бы вдруг почувствовал всю разницу положений, комедию положений, совсем, однако, не смешную. Выбрав удобный момент, я дал маху за ворота, зашел за Дениской и вытащил его на улицу.

Отойдя на безопасное от дома расстояние и спрятавшись за ржавым брошенным агрегатом непонятного назначения (что-то для приготовления асфальта или битума), я рассказал ему про голландца и закурил. Второй раз за день я был очень рад, что начал курить. Иначе я попросту не знал бы, что делать.

Апрель-май 2018 г.