Шея

Глава 1

«Шея»

Жираф лежал на боку. Ноги — длинные, неловкие — ещё подрагивали, но уже без цели. Просто мышцы вспоминали, что когда-то они умели бежать.

Его убил Лев. Это было быстро. Удар в позвоночник, падение, удушение. Лев ушел, потому что пришел Слон. Слон потоптался, посмотрел на Жирафа, потом на горизонт. Жираф ему был не нужен. Слон ушел.

Подошли Гиены, что видели бойню из-за кустарника неподалеку.

Две. Старая и Молодая.

Они подошли не сразу. Сначала покружили, понюхали воздух. Убедились, что Льва нет. Что слона нет. Что Юноша не встанет.

— «Он еще дышит», — сказала Молодая.

— «Значит, мясо свежее», — ответила Старая.

Они начали с шеи. Потому что шея лежала на земле, длинная, беззащитная, как коряга. Старая гиена вцепилась первой. Молодая — рядом. Мясо податливо хрустело, кровь пахла железом и чем-то еще — тем, что не назвать, но что бывает только у того, кто только что перестал быть собой.

И тут юный Жираф открыл глаза.

— «Вы не торопитесь?» — спросил он.

Гиены замерли. Отступили на шаг. Посмотрели друг на друга.

— «Он говорит», — сказала Молодая.

— «Я слышу», — ответила старая. — «Это бывает. Перед концом. — Не бойся, Жираф».

— «Я не боюсь», — сказал Жираф. — «Мне уже не страшно. Мне интересно.»

— «А что тебе интересно?»— спросила Молодая гиена. Она еще не привыкла к говорящей еде.

— «Как это — быть съеденным. Я всегда думал, что смерть — это когда сердце останавливается. А вы жуете мою шею, и я чувствую, как ухожу не из сердца — из самого себя. С каждым укусом. Это странно..»

Старая гиена вцепилась снова. Не жестоко, а деловито. Молодая последовала ее примеру.

— «И больно?» — спросила Молодая с набитым ртом.

— «Уже нет», — сказал Жираф. — Боль ушла раньше, чем вы пришли. Сначала было страшно. Когда лев меня повалил, я думал: «Почему я? За что? Я же никому не мешал». А потом понял, что вопросов нет. Есть только падение. И оно было долгим.

Жираф замолчал. Гиены жевали. Кровь текла по земле, собиралась в лужицу, пахла горячим.

— «А сейчас?» — спросила Старая Гиена. — «Что ты чувствуешь сейчас?»

— «Тишину», — сказал Жираф. — «Я слышу ваши челюсти. Я слышу, как ветер проходит сквозь мою шею — там, где вы уже откусили. Сквозь. Не вокруг. Это странное чувство. Будто я начинаю быть не внутри себя, а снаружи. Везде..»

Молодая гиена перестала жевать.

— «Ты боишься нас?» — спросила она.

— «Нет», — сказал Жираф. — «Вы — не зло. Вы — то, что будет. Вы — мое продолжение. Когда вы съедите меня, я стану вами. Частично. Надолго. А потом вы умрете, и станете кем-то еще. Это... справедливо.»

— «Справедливо?» — переспросила Старая гиена. — «В моей жизни не было справедливости. Только голод и сытость. И страх перед львами.»

— «А сейчас?» — прошептал Жираф.

Старая гиена задумалась. Откусила еще кусок. Прожевала.

— «Сейчас — еда», — сказала она. — «И разговор. Этого достаточно.»

— «Вот видишь..», — сказал жираф. — «Смерть делает тебя философом. Даже если ты Гиена.»

Молодая Гиена подошла ближе к голове Жирафа. Посмотрела в его глаз. Глаз был большим, темным, влажным. В нем отражалось небо.

— «О чём ты думаешь сейчас?» — спросила она.

Жираф помолчал.

— «О траве», — сказал он. — «Этим утром я ел траву. Она была мокрая от росы. Солнце светило сквозь капли. Я тогда не знал, что это мой последний завтрак. Но сейчас я рад, что он был. Что я чувствовал вкус. Что я был жив.»

— «А мы?» — спросила Молодая Гиена. — «Ты нас видишь?»

— «Вижу», — сказал Жираф. — «Вы — рыжие. С ушами, как лопухи. Вы пахнете смертью и потом. Но вы красивые. В своей работе.»

Старая Гиена фыркнула. Это был смех.

— «Никто не называл меня красивой, — сказала она. — Только ты, Жираф, перед смертью.»

— «Ты замечала перед смертью люди говорят правду?», — сказал Жираф. — «А я — не человек. Я просто длинная шея, которая скоро перестанет быть.»

Юный Жираф сглотнул густую слюну.

— «Я ухожу», — сказал он тихо. — «Границы тают. Я уже не помню, как меня звали. Я помню только траву. И солнце. И росу. Этого достаточно.»

— «Погоди», — сказала Молодая Гиена. — «А что там? Дальше? Есть что-нибудь?»

Жираф не ответил.

Он поверхностно дышал. Потом перестал дышать. Глаза остались открытыми, но в них уже не было неба. Только пустота, которую гиены не умели читать.

— «Он ушел», — сказала Старая Гиена.

— «А рассказ?» — спросила Молодая. — Он не закончил.

— «Он закончил», — сказала Старая. — «Просто мы не все поняли. Потому что мы — Гиены. А он — Жираф. У каждого своя смерть.»

Они ели дальше. Молча. Только хруст костей и влажный звук мяса.

Потом Молодая спросила:

— «А ты боишься?»

— «Чего?»

— «Умереть.»

Старая Гиена оторвала последний кусок с шеи. Прожевала. Проглотила.

— «Нет», — сказала она. — «Я боюсь, что когда умру, некому будет рассказать, какой вкусной была эта шея. И какой умный был этот Жираф.»

Она посмотрела на небо.

— «Но, наверное, это не важно. Кто-то другой расскажет. Или никто. А Жираф уже стал ветром. Или травой. Или мной.»

Она зевнула, обнажив желтые клыки.

— «Пошли», — сказала она Молодой. — «Остальное завтра. Сытость делает нас ленивыми.»

Они отошли от туши. Легли в тени акации. Жираф остался лежать на боку, похожий на гору из ног и шеи, которая никуда больше не бежит.

Ветер подул. Он пах смертью и жизнью одновременно. И было в этом что-то правильное.