Шесть дней Ивана Дмитриевича

Глава 1

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

Было нас у отца с матерью шестеро. Хоть матушка и народила восемь детей, да двое умерли в младенчестве, в том возрасте, когда и ходить еще не умеют, поэтому в памяти моей не осталось лиц их. Жили мы в Ирбитском районе, что в Свердловской области, в деревне Пьянково. Отец работал в колхозе вместе с матушкой, и мы тоже сызмальства к труду были приучены. Мы это Агриппина, Алексей, Дмитрий, я, Петр и Александр. Смутно помню, кто, сколько классов окончил, но думаю, что все, как и я - 4 класса. Правда Леша умным был, он может и семь окончил, ведь перед войной электриком в депо работал. Не помню уже, сколько лет минуло.… А мы все в колхозе так и остались работать. А в восемнадцать лет, я на шофера выучился и на тракторе до мая 1942 года работал, когда Алексей уже почти как год воевал в артиллерии…

УЧЕБКА.

- Да что же ты мне Ваньку-дурочка тут показывал! - словно Зевс изрыгал молнии начальник военного училища и по совместительству председатель аттестационной комиссии на меня. – Я тебя уже отчислять в пехоту хотел, а ты мне все экзамены на отлично сдаешь! Говори, рядовой Свалухин! Ну!

- Я только недавно все понял, товарищ полковник, - явно не убедительно пытался оправдаться я.

- Понял! Понял! Да я тебя зашибу негодяй! – взревел он во всю силу, что стекла в помещении зазвенели. – Пошел вон из класса! Отлично!

Шел май 43-го года. Подошло к концу наше обучение по программам водитель-механик и наводчик орудия танка, но у нескольких человек в нашем взводе учеба не заладилась под самый конец обучения. Причиной тому было следующее обстоятельство.

После 10 месяцев обучения, отправили меня и двух моих земляков в соседнюю деревню за продуктами. По дороге, уже у самого поселения, встретился нам комиссованный по здоровью бывший танкист. Увидев издалека его хромую походку и словно в саже вымазанное лицо - по моей коже сразу же пробежал холодок. Подойдя ближе к нему, мы увидели, что вся голова и руки его были неописуемо страшными от полученных ожогов. Глазные щели на лице были разных размеров, а нос практически отсутствовал. Передвигался он с трудом опираясь на костыль и тяжело дышал. Было видно, что он очень сильно страдал и не скрывал этого. Мы же проходя мимо него хотели сделать вид, что не видим его, но он первый начал разговор.

- Здорово солдаты, - поздоровался он. – В колхоз за продуктами, пожаловали?

- Здорово и тебе, - неожиданно для себя ответил я. – За продуктами приехали, - продолжил я, стараясь не смотреть ему в лицо, а глядя куда-то в центр груди на выцветшую гимнастерку.

-Троём, то унесете? – поинтересовался он. – Обычно шестеро приезжали, а вас вижу трое или отстал кто?

- Все мы здесь, - поддержал разговор Федор, тоже глядя куда-то ниже лица собеседника.

- А вы не стесняйтесь, посмотрите на лицо мое. Вы же танкисты. И я когда-то им был, а теперь все комиссован по здоровью. Живой, но страшный как черт. И воевать не могу больше, - его голос на мгновение дрогнул.- Раньше я был первый парень на деревне. По мне все девки с ума сходили, а теперь все не нужен ни кому.

- Война же, - попытался я прервать его.

- А ты был на войне то? Вижу, что не был, поэтому и веселый. А мой экипаж заживо сгорел, я один чудом выбрался…

- На каком танке воевал, - снова попытался я вмешаться в его воспоминания.

- А какая на хрен разница. На войне все танки горят, как спички, моргнуть не успеешь, а ты уже в огне весь и дышать не чем…, - после чего он замолчал и поковылял дальше не оглядываясь.

Федор, Никита и я развернулись, словно ни чего и не было, и направились дальше по своим делам. Дойдя до амбара, где нас уже ждал завхоз, мы принялись грузить продукты на колхозную телегу.

Телега пахла прокисшим молоком и простоквашей, словно кто-то скинул ее в молочное озеро и оставил там на несколько дней, до тех пор пока она не впитает весь этот запах.. Как оказалось, вчера на этой телеге в город отправили все молоко - собранное в колхозе за 2 дня, но по дороге на одном из ухабов одна из бочек треснула и содержимое ее разлилось, покрыв доски жирным слоем сливок. Из-за этой неприятности у завхоза долго не принимали молоко в городе, пока не приехал председатель и не уладил все разногласия. Обратно же завхоз приехал в деревню только поздно вечером и по этой причине, видимо, телегу и не успели отмыть.

- Жируете, - как-то не весело пошутил Никита, обращаясь к завхозу, после чего тот и поведал нам эту историю.

Выслушав его причитания и угрозы в адрес неизвестного нам плотника, мы продолжили загружать выписанные нам продукты. Примерно через полчаса работы мы сделали перекур, и расселись прямо на земле под теплым апрельским солнцем продуваемые еще прохладным ветерком. За полчаса работы мы почти не обмолвились и словом, думая о тех словах, что сказал нам обожженный танкист.

- Трофим, - решился я, наконец, и обратился к завхозу, - а кто это у вас ходит по деревне с костылем? Раньше я его не видал здесь,- виновато озираясь по сторонам, спросил я.

- Это который в ожогах весь? – он тоже огляделся по сторонам.

- Да.

- Эх, - тяжело выдохнул он. – Это, Пашка. Он у нас раньше трактористом работал здесь. Здоровый был, да такой, что на нем хоть вместо трактора паши землю. Ну, сильный то есть. А теперь ходит кое-как, еле выжил, говорят, - он вытер со лба пот ладонью и смахнул капли соленой воды. – Забрали его перед самой войной в Армию. Но это уже второй раз. Первый раз он в советско-финскую попал, - он снова оглянулся словно бы опасался, что кто-то подслушивает. - Вернулся, значит с нее, а чуть больше чем через год снова его призвали, но уже танкистом пошел он. Водителем-механиком вроде как. Медаль даже получил за оборону столицы, а под Ржевом подбили экипаж ихний, так он один и выжил.

- Ну, Трофимыч, ты и добрый. Мы же тоже танкисты, - возмутился взволнованный рассказом Федор.

- Спросили, я ответил, - рявкнул он в ответ. – Ну, чего разлеглись? Работать надо, скоро уже обед, а я тут с вами язык чешу. Принимайтесь за работу!

Мы не особо сопротивляясь снова принялись таскать бочонки и мешки на подводу. Примерно еще через полчаса работа была окончена, и Трофимыч не сказав ни слова, отправился по своим делам, закрыв перед этим зачем-то на ключ подчистую пустой амбар. Мы также не говоря ничего сели на телегу, которую уже запряг Федор, и покатились в сторону части. На протяжении всей дороги мы не обронили ни слова. Только перед самыми воротами КПП Федя спросил нас:

- Как думаете, и по правде горят как спички-то?

- Что? – спросил я, как будто бы не понимал, про что толкует товарищ, хотя сам всю дорогу только и думал об этом.

- А ты, что не веришь? – опередил всех Никита. – У меня брат в танкистах служил под Смоленском. Без вести пропал. Куда пропал-то? Сгорел значит, и документы сгорели с ним же, как пить дать, - протараторил он.

- Ну, ты ладно, давай тут паникерство не разводи, - сказал я, - найдется брат твой.

- Держи морду шире. Найдется он, как ж….

- Сто-о-о-й, - закричал часовой на посту, - перебив Никиту на полуслове.

Заехав на территорию учебной части мы уже не разговаривали, а только с каким-то упорством от того бессилия, что мы испытали при встрече с обожженным Павлом, разгружали подвод.

С того дня учеба у нашей троицы совсем не заладилась, хотя до этого мы демонстрировали хорошую обучаемость и знания на протяжении 10 месяцев. На занятиях по вождению у меня постоянно стал глохнуть танк, а вместо того чтобы ехать быстрее я ехал медленнее и наоборот. Те же проблемы появились и у Никиты, который, как и я обучался на мехвода, а наводчик орудия Федор перестал попадать по целям с регулярной периодичностью. На занятиях по изучению мат. части, мы тоже из отличников скатились до худших учеников и перед самыми выпускными экзаменами встал вопрос о нашем отчислении из учебки и переводе в сухопутку. Но все изменил его величество случай.

За неделю до экзаменов у нас в роте появился новый старшина Сергеев. Это был не высокого роста, худощавый мужичок средних лет. В его взгляде читалась самоотверженность и жесткость, но речь его была спокойной и умиротворяющей. Лицом он был больше похож на какого-нибудь учителя или врача с большими светлыми глазами и вздернутым кверху носом, на котором всегда висели очки. На его гимнастерке имелось две медали: одна "За отвагу", а вторая "За оборону Сталинграда". По этой причине мы сразу же зауважали его, а в свободное от учебы время стремились расспросить его о войне. В один из вечеров, буквально за пару дней до экзаменов, вокруг старшины собралась почти вся рота. Поводом послужило то, что у старшины был день рождения. Вскипятив воду и разлив кипяток по котелкам, мы уселись на скамьях, и принялись расспрашивать Батю (так мы его почти сразу же прозвали) о том, что поможет нам выжить на войне. Хоть он и не был танкистом, но поведал нам много чего полезного и, на мой взгляд, важного в военном деле. Разговор длился не один час, а мы как завороженные слушали его, почти не перебивая. И вот уже перед самым отбоем, я спросил:

- Батя, скажи, а правда говорят, что в бою танки горят как спички? И что уж лучше в пехоте, чем в танке?

- Кто тебе такой бред сказал, Ваня? – он пристально посмотрел на меня, что мне стало очень стыдно за свой страх, и то, что я показал его.

- Много кто говорит, - я тоже посмотрел ему в глаза.

- Нет, Ваня, не правда. В Сталинграде мы с голой грудью под пули лезли и под минометным обстрелом перебегали от дома к дому. А танкист под броней ездит и пули с осколками ему не страшны. А если экипаж умелый, то и ни какой немец ему не страшен. Вот штурмовик или бомбардировщик страшен, это да. А танки у нас ни чуть не хуже, а лучше, чем у немцев, поэтому брехня это все Ваня. Не верь.

- Что же получается, врали? – спросил Никита.

- На войне бессмертных нет, - обрубил Батя. – Кому суждено утонуть, тот не от пули погибнет. Понятно вам сынки?

- Конечно, понятно, - ответили мы почти хором.

- Ну и хорошо. А теперь отбой, - скомандовал он и направился к себе на кровать.

Через два дня подошла череда экзаменов. Все теоретические дисциплины и практическую часть я сдал на отлично, не смотря на удивленные взгляды преподавателей и председателя аттестационной комиссии. А уже на следующий день нас всех отправили в Нижний Тагил, где каждому экипажу предстояло обрести командира и приступить к сборке своего танка.

ДЕНЬ ВТОРОЙ.

Технику я с самого детства любил. Помню, мне лет 10 было, когда в нашем колхозе появился первый трактор, так мы с братьями вместе на поле километров за пять бегали, чтобы посмотреть, как он землю пашет. А вообще с каждым годом техники в колхозе становилось все больше и больше. Бывало, сбежишь из дома незаметно и в машину запрыгнешь идущую из деревни в город, и так километров десять на ней и проедешь, а потом домой бежишь, так что душа в пятки. Бежишь и думаешь: лишь бы матушка с батюшкой не узнали, а то накажут – не отопрешься. Ладно, я хоть тропу короткую через лес знал, считай раза в два меньше по ней расстояние до дому выходило. Правда, в лесу нашем волки бродили, но я по деревьям хорошо лазил, поэтому не боялся зверя этого. Домой прибежишь, а старшие тебя спрашивают: где был? Соврешь если, они тебя сразу же выкупят. И добавят: врешь, на машине ездил, а нас не позвал. А как же им скажешь? Ведь такую ораву ни один водитель не повезет.

ПРОХОРОВКА.

Помню я, что в те дни, жара стояла страшная, и утро 12 июля не было исключением. С утра только вроде бы дождь прошел и небо затянуто было, но часам к десяти парить стало еще сильнее. Под броней то вообще, как в бане было, но мы не жаловались, да и кому жаловаться, вентиляторов ведь тогда не было. Я их только в кино видел. Ну, а видимо из-за дождя авиации в небе мы почти не видели, да и не помню я, что бы на нас с неба бомбы падали. Помню, что артиллерия наша на славу отработала тогда, кажется больше часа лупила из всех орудий, а уж после и мы в бой рванули.

- Товарищи бойцы. Солдаты и офицеры Красной Армии. Коммунисты и комсомольцы. Нашей бригаде приказано сегодня утром перейти в наступление в направлении совхоза «Октябрьский» и обойти его, продолжить движение в сторону совхоза «Комсомолец»… На протяжении всего маршрута решительными и умелыми действиями разбивая основные силы противника овладеть «Комсомольцем»… Наше дело правое – победа будет за нами! – уверенно и бескомпромиссно чеканил боевой приказ командир танкового подразделения, в котором продолжалась моя служба.

- Будь спокоен командир, - тихонечко сказал кто-то из нас, – победа будет, – и направился к танку.

Сразу же после артиллерийской подготовки мы двинулись вперед растянувшись на всем горизонте видимого мне пространства. Наш экипаж шел в первом эшелоне атакующих войск, не снижая скорости и не теряя боевого духа. Впереди нас шло несколько машин из нашего батальона, а за нами двигалась остальная часть танковой бригады. Через какое-то время, не могу сказать точно какое, прямо по курсу мы увидели лавину немецких танков быстро приближающихся к нам. Даже находясь в многотонной машине, я почувствовал, как дрожит земля, а вроде бы уже успокоившееся сердце снова начало стремительно биться.

- Максимальная скорость, Ваня, - крикнул мне командир танка и ткнул ногой в спину, что означало то же самое.

Я ничего не отвечая переключился на повышенную передачу, выжимая из двигателя максимум скорости. Каждый из нас знал, что основное преимущество наших тридцатьчетверок по сравнению с немецкими «Тиграми» это скорость. Преимуществом же «Тигров» было более мощное орудие, что позволяло им подбить наш танк в лоб с расстояния в 1500 метров. Нам же нужно было подойти на дистанцию в 500 метров. Вот мы и гнали. Издалека же не понятно было, какие танки на тебя идут. А там разные были и много.

Через какое-то время дистанция уже позволила вести огонь, чем командир с заряжающим тут же и занялись. Вообще я не многое помню из того боя. Точно было, что командир меня то в левое плечо пнет, то в правое, а это значит поворачивай влево или вправо соответственно. Даже сквозь шум слышал, как он орал: пушка справа, пушка прямо, пушка слева! А где-то минут через тридцать боя, нас подбили. Прямо в двигатель снаряд попал, скорее всего, вот поэтому танк и загорелся. Это уже не первое попадание по нам было, но то все по касательной прошло, - глушило всех, но мы продолжали воевать. А тут все встали. Пламя сразу же танк охватило. Командир кричит: покинуть машину, - мы к десантному люку. Открыли, а танк пузом почти на земле стоит, не вылезти никак. Тогда каждый через свой люк полез. Я как свой открыл, так пламя сразу же внутрь танка затянуло. От этого я еще быстрее выскочил из люка, жить то хочется. Только вылезти успел, сразу почувствовал удар по ноге, чуть ниже ягодицы, словно доской «сороковкой» прилетело с размаху. Слетел с танка, и бежать в сторону своих. Сколько бежал не помню, может минуту, может пять, но очнулся уже в госпитале, прооперированный, в бинтах весь и с ожогами под ними.

Оказалось, что когда вылез я из танка, то меня ранило в ногу пулей фрицевской. Благо кость не задета была, но крови много вытекло, от того и сознание потерял. Ожоги были не большие, но подпалило все же. Помню, первым делом зеркало попросил, чтобы на лицо посмотреть, уж больно мне Пашка-танкист из деревни в память врезался. Только зеркала не оказалась, но сосед лежащий рядом, успокоил, сказав, что больше походит, что я на солнце обгорел, когда на сеновале с девкой уснул. Вскоре в палату зашел врач с медсестрой, посмотрели рану и на перевязку меня отправили. Каждый день ногу обрабатывали. Больно было до ужаса. Ведь антибиотиков тогда еще не было, поэтому брали бинт, смоченный в жидкости какой-то, и через рану протаскивали. Пока тащат его, от боли чуть не обмочишься под себя, но это лучше, чем гангрена и ампутация, поэтому терпел, куда деваться-то.

А о своем экипаже, я больше ничего не слышал. Живые ли они остались? Успели из танка вылезти? На эти вопросы ответов я не знаю. Я даже фамилий их не помню. Только имена…

Ну, а через два месяца, я попал в полк выздоравливающих. Все ждал, когда меня обратно в танкисты заберут. Да только приезжали все за пехотой, а нас шестерых мехводов не трогали. Приказ Верховного был, забирать выздоровевших по своим родам войск, поэтому мы еще недели две сил набирались. А в конце месяца артиллерист приехал. Ему водители позарез нужны были, вот он нас и забрал. Так из танкистов мы минометчиками и стали до самого конца войны.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ.

Конечно, точного числа я не назову, помню только, что октябрь месяц к концу подходил. Прохладно уже было. Иной раз морозец до того пробирал, что и зубы стучали. Ведь влажность на Брянщине побольше была, чем у нас на Урале, от того и зябко с непривычки было.

ГОМЕЛЬСКО-РЕЧИЦКАЯ НАСТУПАТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ.

Выйдя из поезда, нас построили на перроне, перед полуразрушенным зданием вокзала. У всех проверили документы и оружие. С речью кто-то из штаба выступил. Настраивал на упорные и освободительные бои. А нас и убеждать не надо было. Мы знали, за что воюем. Родина для нас тогда не на словах, на деле существовала.

- Бойцы, по машинам! - скомандовал, вскоре, приехавший за нами, высокий и крепкий, командир в звании лейтенанта.

- Товарищ лейтенант, разрешите узнать, - спросил совсем юный солдатик, напоминающий мне музыканта, - далече ехать?

- Разрешаю. Ехать значит нам не далече, через лес километров двадцать. Ещё вопросы, будут?

- А кормить, когда будут?! - выкрикнул кто-то из колонны.

- Сегодня будут, если доедем.

Рассевшись по машинам, мы поехали навстречу войне. Уверен, что все думали о разном, кроме одной общей темы: вернуться живым. Мучал ли меня этот вопрос? Да, конечно мучал, с первых дней, как меня призвали. Иногда этот вопрос уходил на задний план, ведь невозможно всегда думать о войне и смерти, но порой, особенно перед боем он снова возвращался. Уже в моменты сражений, когда осколки артиллерийских снарядов со свистом гладили меня, вопрос этот опять переставал существовать. Мозг, тело и душа были заняты своей работой, и им некогда было думать о смерти.

С самых первых метров пути наша "полуторка" начала дергаться и брыкаться. Порой мне казалось, что водитель просто искатал весь бензин, и мы ехали на парах. Наконец машина остановилась.

- Ну, что там?

- Не знаю, товарищ лейтенант, - озадаченно пробормотал рулевой.

- Солдаты, к машине. Выполняй! - скомандовал наш офицер.

Построившись на полевой дороге, согласно боевого устава, в колонну мы поняли, что нам предстоит пеший марш до нашей части. Я несколько мгновений сомневался борясь со своей застенчивостью, но потом обратился к офицеру:

- Товарищ лейтенант, разрешите машину глянуть.

- Понимаешь чего в технике или так, умным хочешь показаться? - спросил меня он.

- Да тут и так всё понятно. Или бензонасос накрылся, или фильтр топливный забился, - ответил я.

- Ну иди тогда, глянь, - лейтенант заулыбался, то ли от моей самоуверенности, то ли ещё от чего.

Недолго думая я залез под капот и с помощью имеющихся инструментов, взятых у водителя, снял топливный фильтр. Он был забит песком и грязью.

- Ну чего смотришь, - сказал я водителю, - давай бензин. Будем промывать.

На весь ремонт у меня ушло минут двадцать, не больше. Заведённая машина радовала слух.

- Молодец, рядовой Свалухин, - похвалил меня лейтенант. - Такие водители нам позарез нужны. - Пойдёшь ко мне в роту.

- Коль надо, то пойду, - ответил я ротному.

Примерно минут через двадцать мы уже были на месте. Служить мне предстояло в 5-й батареи, 286 артиллерийско-миномётного полка, 269-й стрелковой дивизии в составе 3-й Армии. Нашим полком командовал майор Алимбаев Борис Хуснутдинович. Как мне потом рассказали, это был невероятно мужественный и храбрый человек. Роста он был среднего, но крепкого телосложения. Помню, волосы густые у него были и волнистые. Лицо широкое, но красивое с большим ртом и добрым взглядом. Родился он в 1911 году и окончил пограничное училище НКВД. Затем служил на границе, и воевать начал с первого дня войны, будучи пограничником на западной Украине. Там, насколько я помню, он попал в окружение и больше двух месяцев выбирался к своим. Затем пройдя проверку, вновь отправился воевать, но уже в миномётном полку.

Мне казалось порой, что майор Алимбаев заговорённый какой-то. Вот сам по суди. С первого дня на войне, а у него ни одного ранения, хотя он всегда в гуще событий был. Тем не менее, в январе 1944 года его сильно ранило. Контузия и осколки по телу разбросало. Дальше служить он не смог уже, и был демобилизован. Эх, как бы знать, где он живёт, такую повесть можно о нём написать. Да ладно, видно не судьба.

К тому моменту, как мы пополнили ряды дивизии, на нашем участке фронта затишье установилось. Немцам не до наступления уже, да и нам по грязи не до атаки. А до того, за месяц боёв, жарко там было. С сентября по октябрь, рассказали мужики, участвовали в Брянской наступательной операции. Наш полк тогда потери серьёзные понёс. Да и фашист крепко засел, но всё же посыпался под ударами, и отошёл до границ оккупированной Белоруссии.

Примерно недели две, готовились мы к новому наступлению. Технику обслуживали, да орудия чистили. Я ведь, когда на второй день, в полку оказался, удивлён был. Вроде бы, все шофёры у нас в полку уже не мальчики, до войны поработать успели. Кто таксистом, кто на тягачах, а элементарных вещей в машинах не понимали. Один карбюратор не может почистить, другой фильтр поменять, третий не слышит, что у него подшипник вот-вот раскрошится. Стал показывать им, что да как делается, а заодно и узнал, что большинство из них из Москвы и Ленинграда. А там, значит, станции у них технического обслуживания имеются, где им в случае поломки механики всё делали. У нас на Урале, тоже были станции, но пока трактор до туда догонишь, то уже посевная закончится, поэтому мы всему сами обучались и прямо в поле, если поломалось что, и ремонтировали.

В десятых числах ноября, началось новое наступление, Гомельско-Речицкая операция. Вот тогда, я впервые ощутил, что такое не под броней во время обстрела быть. Правда, особо сильно по нам немцы не били, видно не смогли они наш полк во время обнаружить, а мы по ним несколько боекомплектов выпустили. Нет, без потерь конечно не обошлось. Несколько мин легло рядышком с нашим расчётом, а я как раз с товарищем за новыми снарядами уехал. Когда приехали, то заряжающий ранен был. Лежал в крови весь, синими глазами на нас смотрит, сказать, что-то пытается. Мы как разгрузились, его в машину и снова за снарядами, там уже его санитарам передали. Выжил он или нет, не знаю. Полевой госпиталь рядом был. Поди прооперировали, да зашили, как следует. Вообщем, 26-го числа мы Гомель освободили, а вскоре опять остановились. Гитлеровцы подкрепление подтянули, и контратаковать пытались, но и мы не лыком шиты были, воевать к тому моменту не хуже ихнего умели. Хотя, что-что, а вот в искусстве военном, они сильны были. Если, кто обратное говорит, тот не дрался с ними, языком чешет попусту.

Пожалуй, хватит на сегодня, тяжело вспоминать те дни. Сколько парней погибло хороших из-за Гитлера этого. А девчат наших, не меньше, наверное. Вспоминать страшно...

ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ.

В январе 1944 года, я наконец получил письмо от старшего брата Алексея. Он писал, что служит в артиллерии наводчиком, и с нетерпением ждёт окончания войны, чтобы вернуться домой. Недавно вступил в ВЛКСМ, чему очень радовался. Про себя Лёша почти ничего не рассказывал, только спрашивал, как у меня дела, как здоровье после ранения. В ответ я тоже не жаловался. Помню спросил, какое орудие он наводит и где находится, в надежде, что, если не далече, то и встретиться можно. Только он так и не ответил. Видимо не до этого было. Уже после войны, через много-много лет, я узнал, что он служил в войсках НКВД. Выполняли они особые задания по борьбе с диверсионными группами противника, да и сами тоже за линию фронта ходили. Возможно, имеет медаль, да не одну, потому как, в архиве есть информация о награждёнии "За оборону Москвы" полного тёзки брата, но без указания года и места рождения. Только больше я ничего не смог выяснить. Гриф совершенно секретно, как-никак значится. Погиб мой брат первого февраля 1945 года при ликвидации бандитской группировки на территории Литвы. Похоронен в городе Паневежис, в одиночной могиле.

ПЕРВАЯ НАГРАДА.

Тем временем, начиная с февраля, мы постоянно шли в наступление. Я только и успевал, что в бак бензин заливать, да с передовой за снарядами ездить. К концу месяца, в ходе Рогачёвско-Жлобинской наступательной операции, наша Армия освободила Рогачёв, и в упорных боях нам удалось захватить плацдарм на реке Друть. Уже потом, летом, с этого плацдарма начнётся блестящая по замыслу и исполнению операция "Багратион", результатом которой станет освобождение Белоруссии и разгром группировки противника "Центр". Нашей дивизии после февральских боёв прикрепят название Рогачёвской. Я считаю заслуженно.

Тогда не только дивизию, но и много кого ещё наградили. И мне даже медаль "За отвагу" вручат, в конце марта. А по мне так, всех поощрять надо. Все под пулями и осколками бегали. А я всего лишь за рулём сидел. Моё дело не хитрое было, только сноровки и удачи требовало. Наши тогда, как раз мост понтонный через реку проложили и, на плацдарме закрепились. Немцы, как прочухали про это, сразу туда пехоту с танками пустили, ну а мы следом за пехотой кинулись. Я расчёт привёз и за пополнением рванул. Обратно подъезжаю, а снаряды немецкие рядом с мостом ложатся. Но тут уж не до сомнений: газ в пол и на скорости по понтону к своим. Снаряды выгрузил, раненных погрузил и за новой партией. Сколько уж раз, я так ездил, не помню, но плацдарм мы удержали. Правда и машине моей досталось, в нескольких местах следы от осколков и стёкла выбило. Но главное сам не ранен, а царапины не в счёт.

Тут у нас снова линия фронта остановилась. Но это и понятно, надо было сил поднакопить, да людьми пополниться, хотя убитых не так много я видел, но раненных хватало. И среди нашего полка, многие в госпиталь уехали. Так в этом, ничего удивительного и нет, мы же в самой гуще боёв были.

Весну мы вроде, так всю и простояли, и всё бы хорошо было, да только у нас трагедия произошла. Во время обеда в палатку, где столовая с кухней находились, снаряд залетел. Там в то время, как раз народу много было, и снаружи очередь огромная стояла. Хорошо помню, что наша батарея увидев сколько там человек скопилось, развернулась. Мы решили в лесу перекусить тем, что было в запасе. Только тушёнку открыли и бац... Снаряд один был, но точно в палатку угодил. Убитых и раненных не сосчитать. После этого приказ по дивизии прошёл, чтобы скоплений у кухни не было и входили только небольшими группами, а получив еду отходили подальше. Эх, как бы знать, где упадёшь, соломинку постелил. Но, видимо, от судьбы не уйдёшь. Кому от осколка погибнуть, тот не утонет.

А уже в июне незадолго до начала новых боёв, я сам чуть было в штрафбат не угодил. А дело было так. Нашему ротному, ну тому, кто нас на вокзале в октябре забирал, орден Красного знамени пришёл. Достал он где-то спирту по этому поводу, и разлил нам по кружкам. Каждому грамм по 100 вышло, наверное. Вроде бы не много, но от неподготовленности развезло меня и в сон склонило. Уснул я так крепко, что из пушки не разбудить было. А тут, как на зло, тревога. Немец под соседней деревней, наступление развернул. Нашу роту и бросили в помощь пехоте. Будят меня, а я глаз открыть не могу. А мне: "Ваня, вставай. Фашист прёт на прорыв". Вот я кое-как встал и за руль. Расчёт в кузов с орудием, и помчались. Гоним по ухабам этим, и уже рядом снаряды рвутся, и до позиций наших чуть-чуть осталось, а меня как подкинет и в дерево прямо. Страшный силы удар. Весь расчёт вместе с миномётом через кабину перелетел. Ладно не убился никто. Сам-то я тоже сильно об руль грудью ударился, но будучи захмелевшим не почувствовал этого вначале. Вылез из машины, а ноги подкашиваются. Сзади слышу, автомобиль останавливается. Из него командир полка выскакивает, на меня смотрит, спрашивает что-то, а я двух слов связать не могу. Он вскипел тут же, всех под трибунал отдам, кричит, если сейчас же на позицию не выйдем. А ты говорит, здесь оставайся. Машину, мол, сторожи. Потом с тобой разберусь. Ну, я трёхлинейку (винтовка "Мосина") обнял и под деревом с ней уселся. Проснулся часа через два, уже трезвый. Тут и понял, в какой ситуации я оказался: до трибунала не далеко было.

К вечеру, немецкое наступление остановилось. Уж больно хорошо мы их покрошили, и техники разной пожгли. Дошёл и до меня черёд.

- Ваня, тебя к полковнику. Видимо, не забыл он про машину, - с сочувствием в голосе позвал меня командир роты. - Я пытался ему объяснить, что это я виноват, а он и слушать не хочет.

- Ладно, спасибо, товарищ лейтенант. Сам знал ведь, что пить нельзя, от запаха пьянею. Что будет-то теперь? Под суд отдадут?

- Не знаю, Ваня. Комполка шашкой машет. С тобой ещё одного водителя вызывают, из третей роты. Он, когда через речку по мосту ехал, то не вырулил и в воду съехал. Миномёт достали, а вот машина на дне лежит. Может пронесёт, - он развёл руками в стороны. - Но две машины потерять на марше, сам понимаешь, хрен отпишешься.

- Понял, - ответил я, потеряв всякую надежду на благополучный исход дела.

У командирской землянки уже стоял такой же молодой солдат, как и я, а рядом с ним его взводный. Представившись ему, мы прошли к командиру полка.

- Разрешите, товарищ полковник, - виновато обратился я к нему.

- Проходите, саботажники! - сурово ответил он и сел за стол. Рядом с ним находился его заместитель, вроде бы в звании майора, который как потом выяснилось, тоже просил за нас.

- Мы не саботажники, - чуть слышно протянул мой собрат по несчастью.

- А кто вы?! - снова взорвался комполка. - Из-за вас двоих, два орудия на позицию во время не пришли! А, если бы фашист прорвался? Тогда что? Всех бы под расстрел подвели! Саботажники! И ждёт вас военный трибунал! Понятно?!

- Понятно, товарищ полковник, - ноги мои снова подкосились. - А если мы отремонтируем машины? - видя только такое спасение, спросил я.

- У тебя весь перед разнесло, а у тебя, - он посмотрел на стоящего со мной солдата, - вообще машина не пойми где! Поэтому или доставайте, где хотите рабочий транспорт или в штрафбат. У вас есть два дня. Всё! - он стукнул кулаком по столу, от чего горячий чай в стакане пролился.

Вышли мы из землянки с Андреем и взялись за головы. Каждый из нас понимал, что в штрафбате шансов выжить не много. Их ведь всегда первыми отправляли штурмовать вражеские позиции. Конечно, штрафных рот не много было, но от этого было ни чуть легче, тем кто в них попадал. Идём, значит, думаем как быть, а нас тут майор окликает. Мы к нему, что да, как нам теперь. Он нам и выдаёт:

- На нейтральной полосе немец при отступлении технику бросил. Можно попробовать угнать её, ночью. Как думаете, сможете?

А нам, что, разве до раздумий, отвечаем:

- Попробуем, а там уж как получится.

Наступила ночь. Андрей и я поползли на нейтральную полосу. А там как получилось. Немцы обычно, всю технику брошенную, взрывали или сжигали, а тут так быстро драпали, что даже баки прострелить не успели. Остались целыми там несколько грузовых машин, тягач, вроде, один. А, что от нашей первой линии, что до немецкой, стояли они в трёхстах метрах. Доползли мы до техники фрицевской и в кабину. Сердце стучит, как очередь пулемётная, но деваться не куда. Повернул я зажигание и динамо-фонариком свечу на приборную панель, а там стрелка топлива на максимуме. Мы в другую машину. Там также. Вот и расселись, каждый в свою, и ждём, когда ракета световая погаснет. Только затухла, мы завелись и потихонечку к своим. Метров сто проехали, пока немец чухнул, что к чему. И давай по нам из винтовок стрелять. Ну, тут уж не до скрытности, фары включили и к своим. Проскочили мы эти двести метров будто бы на самолёте летели. Остановились только в расположение полка, потому как первая линия в курсе нашего замысла была и пропустила нас беспрепятственно. А там нас уже комполка ждёт и другие командиры. Осмотрели они машины, да давай как нас обнимать. Оказалось, что мы трёхтонники у немцев прямо из под носа упёрли, а сами до этого на полуторках ездили. Позвали нас тогда снова в командирскую землянку и спирту налили. Тут уж я в отказ. А мне пей, заслужил! Пришлось снова угощение отведать. Посидели, закусили, а командир и говорит нам:

- Да, я вас в штрафбат, ни за что бы не отправил. Мне толковые водители позарез нужны. Но и без машины, вас пехотой делать, тоже не могу себе позволить, потому как специалисты вы.

- А если бы не достали мы автомобили, то, как бы дело вышло? - спросил я от выпитой храбрости.

- Ну, придумали бы что-нибудь. Оформили бы как боевую потерю.

Лёг я спать уже ближе к утру, а самому не верится, что всё так удачно вышло. Видно не судьба ещё умирать.

ПЯТЫЙ ДЕНЬ.

Незадолго до начала операции "Багратион", мне пришло письмо ещё от одного брата, Петра. Писал он из резервной дивизии и готовился к отправке на фронт в ближайшие дни. Трудно сказать, рвался он в бой или просто отставать от старших не хотел, но на бумаге готов был первым в атаку идти. Уж слишком много зла нам гитлеровцы принесли, а обратно под барский сапог никто возвращаться не хотел. Да и зверств фашистских насмотрелись мы все уже, поэтому нас не остановить было. Насколько я потом знаю, Петя в пехоту попал и Украину освобождал. Там и погиб, наверное. Числится, как без вести пропавший. Ни могилы, ни останков. Столько лет прошло, а до сих пор ни чего не известно...

ТРИБУНАЛ.

Недели за две до наступления, случай забавный приключился у меня. Стояли мы рядом с лесом, там, где ещё несколько месяцев назад немцы хозяйничали, и обнаружили там несколько снарядов артиллерийских. Стали думать, что с ними делать. Вроде бы и себе забрать, но ведь с сюрпризом могут быть: поднимешь, а они взорвутся. Решили, что подрывать будем. А как? Тротила нет. Отправили посыльного в штаб, чтобы доложил, а сами всё равно успокоиться не можем. Я тогда говорю:

- А может, стрельнуть по взрывателю?

- Это по наконечнику что ли? - спрашивает взводный.

- Так, куда ж ещё то? По нему, родному, - отвечаю я.

- Это ж метров с двухста, стрелять надо, - улыбается ротный. - Далеко. Не попасть.

- Попаду, - уверенно смотрю на него, и улыбаюсь.

- Ну, давай. Сколько патронов потратишь?

- Один.

- Вот, брехун, ты Ваня. Не каждый снайпер, сможет с одного выстрела на такую дистанцию попасть. А нам артиллеристам и подавно, не дано.

- Попаду, - беру я свою винтовку и к укрытию, а офицеры впереди меня уже бегут, мало ли что.

Прицелился я хорошенько, взял под наконечник и не дышу. Плавно спуск обработал и выстрелил. Бах! Снаряд рванул, а за ним и все остальные, а их там штук десять было, не меньше. Грохот страшный, земля даже до нас долетела. Смотрим, а батальон по тревоге на позиции бежит. Мы к ним, что случилось. А комбат орёт:

- Всем в укрытие. Немцы наступление готовят. Артиллерийскую подготовку проводят.

Пока разобрались, все уже в окопах сидят. Потом посмеялись, конечно. А после этого, коль снаряды находили, то меня всегда на разминирование звали. Ни разу не промахивался.

23-го июня 1944 года началось освобождение Белоруссии. Наша дивизия вступила в бой 24 числа и наступала на Бобруйск. Здесь нам опять пришлось реку Друть форсировать, но уже в другом месте, потому как с одного плацдарма сильно не развернёшься. Немцы хорошо окопались по всему берегу и подготовились к обороне. За несколько часов боя, нам удалось взять только первую траншею, и только к обеду мы смогли выбить противника из второй. Гитлеровцы яростно контратаковали, и если бы не авиация, то неизвестно, как бы дальше дело пошло. Только танков, сколько фашисты на нас направили, глаза разбегались. Наш 120-ти миллиметровый миномёт работал без остановки. Хорошо, что мы за возвышенностью находились, а то бы, наверное, не выжили. Ну, да моё дело ведь не сложное, боекомплект выгрузил и за новым. Только в этот раз трёхтонник мой, который я у немцев угнал, очень уж пригодился, потому как на нём, я за рейс в два раза больше мог увезти. Потом в наградном напишут, что я десять раз через речку к своим снаряды и оружие привозил, а это под тридцать тонн, считай, перевёз. Правда машину мою изрешетило всю, но задачу свою она выполнила. Умеют же немцы технику делать. А меня снова, только поцарапало. В итоге за пять дней, Бобруйск был освобождён, а там уж и до Минска рукой подать было. После освобождения столицы Белоруссии, наша дивизия дальше двинулась. Помню, марш километров под 70 сделали без остановки, и мост захватили, а от туда к Белостоку вышли. Вообщем, война для меня закончилась в Померании, на острове Рюген. К тому времени мне уже вторую медаль "За отвагу" вручили. Да, давно это было.

Война закончилась, а служба продолжалась. Нас должны были на Дальний Восток перебросить, но в последний момент передумали, оставили на острове. А когда в сентябре японцы капитулировали, мы все поняли, что скоро домой поедем. Кто ж мог знать, что всё по-другому получится. К тому времени, у нас командование сменилось. Роту и батальон, то ли тыловики, то ли штабные возглавили. Но нам то от этого ни холодно, ни жарко, лишь бы не война. А в один из вечеров вызывает меня к себе командир роты и говорит:

- Вот тебе увольнительная, дуй в город за водкой, будем праздновать.

Ну, я и отправился. Возвращаюсь, а у нас в части проверка министерская. Меня и спрашивают, мол, где был. А я же не дурак, водку спрятал уже, и говорю:

- В городе. С разрешения командира роты. Вот увольнительная.

Они смотрят на ротного и спрашивают, почему он в нарушение приказа солдата отпустил, а тот:

- Подпись не моя! Поддельная!

Я пытаюсь объяснить, что не вру, а меня и слушать не хотят. На гауптвахту, до суда и всё.

Закрыли меня в кирпичной постройке и не выпускают. Мои сослуживцы ходят ко мне, еду носят и подбадривают. Не переживай, в худшем случае, тебе две недели добавят посидеть здесь, согласно Устава. А я и не переживаю, сам знаю про это.

А на следующий день приезжает "тройка" и под трибунал меня. Судят, как дезертира. Я им и про увольнительную, и про водку, и награды показываю, а они не верят. Ротного опрашивают, тот опять своё:

- Подпись не моя! Поддельная и точка!

- Не врите, - говорю, - товарищ старший лейтенант. Невиновного губите.

А тот глаза отводит, но на своём стоит. "Тройка" посовещалась и приговор мне выносит:

- Десять лет лагерей! Виновен в дезертирстве!

Вот даже сейчас вспоминаю, и зло на сквозь пробирает. За что, спрашивается? Неужели, заслужил?

ШЕСТОЙ ДЕНЬ.

Не плохо мне от немцев досталось, но и это не самое страшное. Гораздо хуже, когда тебя дезертиром окрестили, а доказать обратное ты не можешь. Но, если, кто будет говорить, что зря всё это, то пусть просто посмотрит на страну нашу. Сколько крови и пота пролито за свободу и независимость. Сколько сил отцы наши на борьбу с белогвардейцами потратили, но выстояли. И мы, дети Красной гвардии, тоже не подвели их. Даже сейчас, когда про Сталина вспоминать не принято, и его как будто и не было во время войны, мы, ветераны, будем до конца жизни своей помнить, что сделал этот человек для Родины. Недаром даже наши противники говорят о нём: принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой. Вот, после него, мне кажется, что-то не так пошло. Вот, ведь как вышло. В середине 50-х, я в колхоз вернулся, а заодно и свою скотину держать стал. Мы и перед войной, скот свой имели, а теперь гайки закрутили: налоги плати, за покос плати. Вроде бы и не так много, но я считаю это не правильно, потому и бросил это дело. Уехал в город работать. Тоже и с ценами, произошло. При Сталине, помню, цены снижались. В 1951-м году я освободился и вплоть до 1954 года продукты дешевели. Вот это я понимаю, отец народа. А после него, так, слабаки какие-то.

СПАСИТЕЛЬ.

Отбывать срок меня отправили в Ухтпечлаг, то есть под Ухту. Там я конечно, здоровья оставил не меньше, чем на войне. Кормили ведь там, похлёбкой одной и куском хлеба. От такой еды тебе не то что работать, ходить тяжело, но куда деваться, держался. Обидно очень было, что отбывать наказание приходилось с бандеровцами и полицаями. Они ещё иногда и зубы показывали, мол, за что воевал Ваня? А я им спуску не давал, пусть знают наших. Правда, что очень меня злило, так это, когда им посылки приходили. Там и сало, и копчености разные, а таким, как я редко, что присылали. Бедно мои родители жили.

В лагере мы разную работу выполняли: землю бурили, шахты рыли, уголь добывали. Вообще скучать некогда было там. Шли годы. Мой срок перевалил за экватор. За это время, я кому только не писал о пересмотре дела. И Ворошилову, бывшему наркому обороны, и Булганину с Василевским, которые после него были, но всё безрезультатно. Возвращались мои письма с пометкой: осуждён согласно закона.

А в 51-м году, к нам на производство приехал Степан Степаныч. Это был очень грамотный и воспитанный человек. Раньше он работал в Москве, и говорят, был на очень высоком посту. Но сгубила его, как это не редко с нашим мужиком бывает, привычка выпить. Любил он это дело. Из-за этого Степаныча и отправили на севера, исправляться. Здесь ему предстояло возглавить секретное производство чего-то. Это сейчас я знаю, чем конкретно он занимался, а тогда тайна была под семью печатями. Вот и познакомился я с ним вскоре. Мужик он простой был, без гонора, потому видно и сошлись мы, хоть он и начальник. А по прошествии нескольких месяцев, Степаныч и спросил меня:

- За что сидишь, Ваня? Нет, если не хочешь не рассказывай. Мне интересно просто.

- А мне и скрывать не чего, - ответил я, и рассказал ему, как дело было.

- Ваня, врешь? Скажи честно, - в его глазах появилось недоверие ко мне.

- Да вот тебе крест, - я перекрестился. - Ни взять, ни отнять, тебе говорю.

- Иван, но ведь этого быть не может. Если бы ты даже с оружием из части ушёл, а потом вернулся, то на дезертирство не натянуть. А тут, ещё и без оружия. В худшем случае две недели гауптвахты, и всё свободен.

- Я так же думал, пока "тройка" не приехала, - на сердце у меня от этих воспоминаний снова стало тяжело.

- Если не врешь, то давай, пиши, - оживился Степаныч. - Пиши, как дело было, а я скоро в Москву полечу на доклад, там и передам в министерство.

- Да я кому уже только не писал. Всё без толку, - махнул я рукой.

- А я говорю, пиши! - впервые за всё время нашего знакомства повысил он на меня свой голос. - Так, где бумагу взять. А вот, - Степаныч оторвал обёрточную бумагу и протянул мне свой карандаш.

Через три недели он улетел в Москву, а я, если честно очень надеялся на то, что всё получится. Слова начальника производства, вселяли уверенность в положительном исходе дела. Вернулся Степаныч дней через пять, а когда мы встретились, он мне рассказал следующее:

- Прихожу, значит в приёмную министра обороны, а там секретарша сидит и с важным видом заявляет мне, что министра нет. А я ей говорю, вот примите письмо на обжалование приговора от фронтовика. Она его берёт и в ящик стола кладёт. А я ей говорю, зарегистрируйте, а мне талончик об уведомлении дайте. Та на меня глазами своими посмотрела, и спрашивает: откуда умный такой? А я ей отвечаю: меня жизнь научила, - вот он протянул мне талончик. - Теперь только ждать надо.

Дни продолжали идти друг за другом, а надежда моя потихоньку угасала. Не скажу, сколько недель прошло после того, может и месяц, но вызывают меня в штаб в один из тех дней. Захожу туда, а там начальник лагеря сидит и улыбается, а рядом с ним Степаныч.

- Пришла бумага на тебя, - говорит начлага. - Освободить, как невиновно осужденного. Сейчас значит иди, отдыхай. От работы я тебя освобождаю, а завтра все документы сделаем и отпустим тебя.

- Да, не уж то, это правда? - не смог сдержаться я и заревел, как ребёнок.

- Правда, Ваня, - ответил Степаныч. - Правда.

Пошёл я в барак и лёг на нары, а уснуть не могу от радости. Слышу, зашёл кто-то. Выглянул, а там спаситель мой с бутылкой самогонки. Нет, не подумайте, что я пьяница, какой, ведь всё плохое в моей жизни случалось именно от выпитого, но тут я не стал отказываться. Проснулся на следующее утро от того, что меня кто-то из администрации будит:

- Вставай. В карцер пойдёшь за пьянку.

- Нет, служивый, я сегодня вольный. Отстань от меня.

Так закончился самый сложный период моей жизни. Потом гораздо легче и радостнее было. Возвращение домой, женитьба, рождение сына, трудовые будни. А на сорокалетие Победы мне орден "Отечественной войны второй степени" вручили. Ещё бы и медали "За отвагу" вернуть, но это писать бумаги надо. Не хочу. Лучше к брату на могилу в Литву съездить.

А сейчас я смотрю и любуюсь, какую страну отстроили. Везде школы, больницы, парки, дома отдыха. Не зря мы Родину защищали, она нам тем же отплатила. Теперь главное сохранить всё это и приумножить, чтобы внукам и правнукам было не стыдно в глаза смотреть.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Герой данной повести, как и многие его ровесники, прошёл трудный и героический путь. В подтверждение своих слов, мне достаточно будет указать, что 80% мужчин 1923 года рождения погибли во время Второй мировой войны, а большая часть из них конечно же в Великую Отечественную. От себя могу добавить, что мне было не просто писать эту повесть, потому как, я не мог помнить его голоса, а значит и рассказов из его жизни. Произведение составлено из пересказа тех событий, которые Иван Дмитриевич, иногда, изливал своему сыну. А также на основании архивных записей министерства обороны. Сам он, не любил говорить о войне, и крайне редко, только после пропущенной стопочки, язык его развязывался. Я уверен, что огромное количество произошедших с ним событий, навсегда ушло вместе с ним в могилу, а значит и повесть моя окончена.

Спасибо всем фронтовикам защищавшим своё Отечество и Советскую Социалистическую Родину! Спасибо всем, кто в тылу ковал меч победы! Низкий поклон Вам, и вечная память!

P.S. Иван Дмитриевич умер 26 марта 1986 года. Похоронен в г. Ирбит Свердловской области. Запрос на возвращение медалей "За отвагу" он так и не отправил.