Шалость удалась!

Девочка с чёрной шляпой

Яркий свет резал глаза — фары в ночи придуманы для особо изощренных пыток людей. Особенно если до этого вы ехали в тусклом тоннеле-гусенице, потолок которого то волнами свисает, то уходит наверх. Интересное архитектурное решение, но, кажется, всё пошло не по плану, и тоннель выглядит не то чтобы современно, но как какое-то чудо древней цивилизации — точно. Если сюда привести дяденьку-учёного и сказать:

— Это строение было возведено в неизвестно какое время и доподлинно неизвестно кем.

Тогда он точно воскликнет:

— Так это же дело рук, или каких-нибудь щупалец, инопланетян! Ну точно, прилетели и построили. Человек бы не додумался до такого.

И ходили бы потом по этой длинной гусенице люди, рассматривая потолок, стены и проложенный асфальт. Удивлялись бы, говорили:

— Да посмотрите, какая дорога — не битая! Точно не человеческая рука приложила к этому своё мастерство.

— Да-да, у наших людей только две беды, друзья, — сказала бы какая-нибудь женщина, ведя под руку своего ребенка, — И дороги идут сразу после дураков, а может, даже дополняют друг друга.

Выйдя из тоннеля, люди бы оглянулись на вход и увидели синюю табличку. Она бы их сильно расстроила поначалу, ведь на ней был бы такой текст:

«Тоннель построен в 2021 году, ответственный за объект А. Д. Гусеничкин».

Мальчик бы канючил у мамы ответы, почему это тут написан такой бред. Очевидно же, тоннель построен инопланетными существами. Мама бы, конечно, успокоила ребёнка, согласилась, что это абсолютный вздор, а потом писала бы во все инстанции, чтобы табличку убрали. Дяденька, который проводил платную экскурсию, уже бы убежал от недоумевающих людей. Он тоже знает, что у людей две проблемы: дураки и дороги...

Я бы мог вечно рассуждать об этом, ведь мне больше ничего не остаётся. У меня одно развлечение в машине — выдумывать нелепицу, как говорит мама. В полусне я вижу голубых человечков (почему-то не зелёных, как обычно представляют), и они мне машут своими щупальцами, подмигивают сразу десятками глаз, которые у них расположены по всему телу.

Я хотел было им помахать в ответ, а то как-то невежливо, но меня пробудила торопливая рука. Мама тормошила меня и говорила, что пора вставать — приехали. Глаза еле разлепились, и я понял, что весь этот тоннель мне приснился. А может, нет. Точно уже сказать нельзя.

— Мы проезжали какие-нибудь странные тоннели?

— Дима, давай без твоих фантазий. Давно пора быть в кровати — вот и видится всякое.

Её глаза, спрятанные в телефон, даже не смотрят на меня. Я выхожу из машины, осматриваюсь. Чувствую себя окружённым большими гигантами. Многоквартирные дома образуют квадрат, внутри которого расположен двор и парковка. Ничего необычного. Папа такие дома называл муравейниками, а людей, соответственно, муравьями, которые в жизни, кроме дома и работы, ничего не видят. По легендам, у каждого такого муравейника есть королева.

Вот бы найти её, думаю я, и упираюсь глазами в квартиру с незанавешенными окнами. Там стоит девочка с чёрной шляпой в руках. Ей примерно столько же лет, сколько и мне, двенадцать. Она крутит шляпу, рассматривает её и видимо о чём-то думает. В окно она не смотрит, поэтому меня не видит, а я продолжаю наблюдать. Когда шляпа оказывается на голове, девочка меняется в лице и показывает язык. Зеркало! Она, наверное, как все девчонки, любит покрасоваться перед своим отражением. Вот они чудные! Но моя мама такая же. Папа всегда жаловался, что она любит себя больше, чем его.

– Пойдём, фантазёр, — говорит мама у меня над ухом, наклоняясь и шепча, — Наш подъезд, — и указывает на тот, в котором живёт девочка в чёрной шляпе.

Заходишь в него и оказываешься будто в отеле. Ни в какие сравнения не идёт с теми подъездами, в которых ютились наши прошлые квартиры. И пусть мама говорит, что я не могу помнить время, когда мне было три и пять, но я всё равно уверен: не придумал я. Помню и тот сырой запах, и отклеившиеся обои, и деревянные стулья, мечтающие сломаться подо мной. Их скрипучие сиденья навсегда застряли в голове, как признак неминуемого явления — поломки. Всегда что-то ломается. Стулья, игрушки, браки. Папа так и сказал:

— Димочка, наш брак с твоей мамой стал бракованным... Понимаешь, он сломался.

Ничего я не понимал. И сейчас-то не сильно хочу вникать. Если что-то сломалось, то это надо починить. Всё, кроме нелюбимого робота, кричащего на всю квартиру заумные иностранные словечки. Его можно было оставить сломанным. Но не нашу же семью! Поэтому я каждый раз пытаюсь помирить родителей, и даже сейчас, в сонном состоянии, я умудряюсь сказать:

— А когда мы увидим папу?

— Скоро, — как обычно отвечает мама, и это означает ровно наоборот.

Бабушка говорит, что я с детства хороший и терпеливый мальчик, умеющий ждать. У меня хорошо получалось рисовать, долго сидеть над одной картинкой. А рисовал я всё, что только придумаю: пиратский корабль, который берут на абордаж инопланетяне с планеты пушистых зайчиков; принца, запертого в башне, которого спасает китайский дракон (не путать с обычным!); маму и папу, сидящих за столом и играющих в слова. На рисунке они говорили что-то невпопад. Слово за слово и картинка рассыпалась, вместе с родителями.

Мы заходим в нашу новую квартиру, просторную и светлую. Я представляю, как весело будет привести кого-нибудь в гости, посмотреть сериал или поиграть в настольные игры, приехавшие вместе с нами. В прихожей, снимая ботинки, я вижу пустую фоторамку и спрашиваю маму, можно ли нам поставить туда фотографию: мамы, папы и меня. Она молчит, её всегда задевает, когда я говорю о нём, но молчать не могу. Если у неё что-то сломалось с папой, то это ещё ничего не значит про меня. У меня то всё цело, ни трещинки!

– Дима, зубы и спать, – бросая ключи, говорит мама и указывает на дверь, за которой видимо ванная.

Плетусь, так и не получив ответ на свой вопрос. В ванной абсолютно унылый дизайн. Никаких тебе ярких и пёстрых рисунков. Скучная белая комната. Я бы разрисовал её в цвета радуги.

Кривлюсь и вижу свою физиономию в зеркале. Мне стало плохо – даже все баночки и аксессуары в ванной одного цвета. Сойду здесь с ума.

Когда ко сну я уже был готов, мама подошла к моей кровати, чтобы пожелать спокойной ночи. Но я уже не маленький, чтобы она уделяла столько времени, поэтому я отворачиваюсь к стене. Мама, неправильно меня поняв, извиняется и обещает, что я скоро увижусь с папой. Я хмыкаю, довольный собой. Сейчас-то я уже не старался, а всё-таки своё получил! Так и уснул, ликуя всем сердцем.

А утром, таким ранним и холодным, нас будит громкий будильник. Мама, работающая то тут, то там и встающая с первыми лучами солнца, сначала шумит в ванной, а потом гремит посудой. Меня из постели поднимает аромат свежесваренного кофе, и, хоть мне запрещают его пить, я иду, чтобы окончательно взбодриться.

Маленькая кухонька встречает меня тёплыми объятиями, включённая плита что-то готовит. Мама, уткнувшись в телефон, пьёт кофе и качает ногой, отмахивая ей неведомый мне ритм.

— Доброе утро, Дима, – говорит она и наконец отрывается от гаджета, — Чай с мятой?

Не дожидаясь моего ответа, мама встаёт и идёт к чайнику, наливая в разноцветную кружку кипяток. Горячий и обжигающий.

— Я хочу кофе.

Сажусь за стол, где всё ещё стоит чашка с маминым кофе, и вдыхаю его крепкий аромат. Сладкий, с миндальным молоком.

— Рановато тебе. Вот будешь один жить – и пей сколько хочешь, — она недовольно качает головой, отказываясь варить мне порцию, — Да и в кофе нет ничего хорошего. Пей лучше чай, ты же его любишь.

Я не особо расстроился, потому что и не надеялся получить бодрящий напиток. Я давно уже понял, что многое мне недоступно, пока я не окончу школу и не уйду в свободное плаванье. А чай с мятой я и правда люблю - врать не буду. Просто, вроде, давно перешел в среднюю школу, а обращаются как с малым дитём.

— Ладно, только ещё лимон добавь, — прошу я и начинаю махать ногами под столом.

— Дима, не делай так.

— Почему? Ты сама так сидишь, — обижаюсь я, — И вообще, я не хочу в школу. Тут опять будут какие-нибудь дураки.

Громкий стук кружки об стол рядом бодрит лучше, чем любое кофе. Я прикусываю язык, жалею, что опять завёл эту тему. На прошлом месте, где мы с мамой жили, меня не очень полюбили в школе. Ни учителя, ни одноклассники. Случались неприятности, а отдувалась за них мама, долго обижавшаяся потом на меня. То вызовут в школу, потому что какие-то мальчишки пинали в меня мяч, а попали в окно. А выставили всё так, будто это была моя идея. То я подерусь с кем-нибудь, кто обозвал или задел. Мама в такие дни не разговаривает со мной, словно на какое-то время меня не существует, а я пытаюсь ей доказать обратное и бедокурю ещё больше. Только уже дома.

— Дима, давай без твоих выкрутасов. Наконец-то у меня появился шанс задержаться на этой работе. Просто подружись там со всеми, будь добрым и вежливым.

— А деньги на шторы тоже сдавать? И улыбаться, когда двойку незаслуженно ставят?

От раздражения у меня появляется, как говорит мама, характерное папино лицо. Опущенные брови, сжатые губы и приподнятый кончик носа.

— Пей и собирайся. И никаких, повторяю, никаких проблем. Последний раз повторяю.

Убрав чашку из-под кофе в раковину, мама уходит собираться дальше. А я потягиваю чай. Медленно высасываю жизнь, представляя на его месте всех своих недругов, придуманных и настоящих. И когда с чаем покончено, я удовлетворённо откидываюсь на стул. Мою любовь к мятному чаю привила бабушка, когда сказала, что мята — хорошее успокаивающее, а главное, вкусное дополнение к горячим напиткам. С тех пор я отрёкся от обычного чёрного чая и нисколько не пожалел, но и спокойнее не стал.

Чтобы собраться дальше, много не нужно было, ведь из вещей мы привезли только самое нужное и важное(а настольные игры являлись просто жизненно-необходимыми). И многое всё ещё лежит в багажнике машины, спящей где-то на парковке, или так и покоится в гараже у дедушки.

Надев футболку и джинсы, самое удобное и быстро находимое, я стал собирать рюкзак. Закинул туда парочку тетрадок, канцелярию и бутылку воды. Учебников ещё не выдали, и, надеюсь, я не получу их сегодня, иначе с места не сдвинусь. На маму надежды нет, в ближайшее время она недоступна и очень сосредоточена на своей работе.

— Димочка, целую. Я побежала! Остановка рядом, с другой стороны дома. Посмотри в интернете, какие автобусы идут.

Дверь хлопнула. Последующая тишина оказалась оглушающей, поэтому я вытеснил её бодрой испанской музыкой. Не теряя боевого духа, я закончил собираться и посмотрел на часы. Время выходить, иначе опоздаю в первый день, а это плохая примета.

На улице осень – золотая хандра с налётом предстоящего праздника. Хоть мы и живём в России, но мне, как и многим сверстникам, нравится дух Хеллоуина, его атмосфера и, если уж по-умному, антураж. Яркие тыквы с разными мордами, светящимися в темноте, всегда вселяли в меня восторг, не разделяемый никем из родных. Весь октябрь канючил, просил и умолял, чтобы хоть кто-то вырезал со мной рыжую бошку. Только папа, тяжело вздыхая и бубня, соглашался, прогибался под моим натиском, как ворота, что не могут устоять перед сильным тараном. Где тыква – там и всё остальное: искусственная паутина, миловидные паучки, представляющиеся мне настоящими арахнами, черепа, вороны и, как причитает бабушка, другая бесовская нечисть. Каждый год, пока наша семья была вместе, бабушка и дедушка не заходили к нам целый месяц, только чтобы не видеть украшения. Папа считал это своим подарком на Хэллоуин и каждый раз примирялся с нерусским праздником, радуясь денькам, полным свободы от упрёков. А я, довольный до чёртиков, бегал с накладными клыками и шепелявил, изображая покрытого древней пылью вампира.

В этом же году праздник стал лишь еще одним напоминанием, что всё изменилось. Какое-то время мы жили с бабушкой и дедушкой, но там моё желание наряжать квартиру никто не поддержал, а вскоре мы с мамой переехали. Сначала в Москву, потом в Нижний Новгород. Для этого у мамы всегда одна отговорка — я. В Москву, потому что там много денег и мы можем себе всё позволить, а в Нижний, потому что не свыклись с быстрым темпом, не вошли в жизненный поток столицы.

Живя в Москве, я часто воображал себя на необитаемом острове, где нет людей, животных и вообще ничего там нет. Есть только постоянный ветер, подхватывающий и кидающий тебя в стороны, и гул звуков, бесконечно раздающихся в голове. И дышать нечем, грудь не поднимается.

А тут, в Нижнем, нос вдыхает воздух, заполняются легкие и не хочется тут же кашлять. Город хоть и такой же бетонный остров, но еще сохраняет ту приятную чистоту и свежесть, как в нашем небольшом родном городке. Деревья — не гиганты, но беспрерывно тянут ветви вверх, стараясь дотянуться до самого солнца и получить немного тепла. Проходя мимо небольшого дворика с детской площадкой, я грустно смотрю, как дяденька в синем комбинезоне и теплой куртке спиливает ветки-ручки и небрежно бросает их на землю. И что ему сделало это дерево? Неужели могло помешать?

Сзади слышится громкий смех, я машинально поворачиваюсь на звук, желая проверить, не смеются ли надо мной. Черные косички небрежно лежат на плечах, а в руках у громко смеющейся девочки черная шляпа. Эта та самая, с окна нашего подъезда. Пугаюсь от мысли, вдруг она меня видела — засмеет же. Поэтому ускоряю шаг, иногда поглядывая на компанию девочки. Они не сильно отстают, и я догадываюсь, что им тоже на автобус, в ту же школу. И правда. Мы вчетвером стоим на остановке, ждем и коротаем время. Все по-разному. Друзья у соседской девочки уж очень разные, не могу на них не пялиться, разглядывая каждого по отдельности.

В их компании только один мальчик, и тот чудной. Мой папа говорит, что мужчины не могут красить волосы — это не по-мужски. Они еще много чего не могут, поэтому я не понимаю, как этот мальчик смог. Его волосы синие, как фломастер у младшеклассника, и повязаны фиолетовой банданой. Рваные джинсы, выглядящие так, словно их терзала стая собак, и кожаная куртка, одетая нараспашку, создавали образ бунтарский, если не бандитский...

К нему прижимались две девочки, похожие друг на друга внешне. У той, что пониже, очень нежное, девчачье личико. Таких в сказках рисуют в башне, ждущих принцев на белом коне. Бежевый пуховик на ней застегнут, а шея круто обернута большим белым шарфом. Та, что повыше, могла бы сниматься в ужастиках, потому что глаза её подведены темной подводкой и специально размазаны, чтобы отпугивать всех, кто увидит её. Черное пальто до коленей подчеркивало дерзкий макияж, а массивная обувь бесстрашно ступала по слякоти.

Светлая девочка прикрывала свой рот рукой, когда смеялась, и заглядывалась на синего мальчика, а устрашающая болтала с соседской девочкой, тыча пальцем на шляпу.

И надо же было им заговорить со мной! Наверное, я и сам в этом виноват, кидал постоянно на них взгляды и рассматривал, подслушивая разговор. Это не укрылось от глаз девочки с черной шляпой. Она подошла ко мне, оставив свою свиту.

— Привет, — не улыбаясь, а хищно скалясь сказала она, — Какие-то проблемы?

— Никаких проблем.

Я выпалил фразу и замялся, смотря в асфальт. Черт, не надо было так пялиться на них. Не хватало еще проблем нажить на свою голову.

— Тогда может ты пойдешь?

— Куда пойду? Я автобус жду...

— Лесом пойдешь.

Фраза девочки звучала как плевок, как оскорбление и это меня задело. Внутри всё загудело и я понял, что крепко сжимаю кулаки и готовлюсь наподдать вредной девчонке.

Даже ветер, поддерживая моё негодование, загудел, завертел листья и плюнул в наши лица. Большой и ярко-алый лист врезался в лицо девочки, оставив видимыми только глаза, и я прыснул, закрыв рот рукой в попытке скрыть смех. Было поздно. Девочка, такая же красная, как и лист, встала на дыбы, немного приподнявшись на носочки, чтобы казаться выше, и сердито отбросила лист. В её глазах я читал самую настоящую ярость, такую пугающую, что хотелось немедленно бежать прочь, не вступая в борьбу с таким грозным соперником.

Нападение стаи

Друзья девчонки переглядывались между собой. Я заметил, как парень с голубыми волосами медленно подходит, заходя к подруге со спины. Он двигался, как охотившийся хищник, пробивающийся сквозь высокие заросли дикого разнотравья.

- Слышь, Сашка, – сказал он и положил осторожно ладонь на плечо, поймав добычу, но удерживая не слишком надежно.

– Не лезь, – отдернула она его и оскалилась, как дикая кошка, – А то и тебе попадёт.

Парень отпрянул и даже оттянул голову назад, словно защищаясь от удара. Я быстро понял иерархию в их «стае» и, пока они злобно зыркали друг на друга, решил сматывать удочку и пустился бежать в сторону школы. Не хотелось в первый же день угодить в драку, тем более с девчонкой, ещё не хватало, чтобы меня наказали. А перед Хэллоуином наказание всегда одно – отмена долгожданного праздника. Несправедливая мера моей мамы, которую она уже однажды провернула, не дав повеселиться в прошлом году. Не хочу, чтобы и в этом всё пошло наперекосяк! Хотя бы до Хэллоуина надо не встревать в неприятности, и хорошо, что осталось всего ничего – три дня. Но какие же они долгие, эти тянущиеся, словно желе из пластиковой упаковки, дни.

Дыхание сперло. Я замедлился, оборачиваясь и оглядываясь, не преследует ли меня «стая» девчонки. Сзади, по бокам и спереди никого не было, и я, натянув лямки рюкзака, упрямо пошагал в сторону школы. Так я думал, но уже через пять минут, заглянув в телефон, понял, что пошел совсем не в ту сторону. И немудрено — я ведь не местный, не разбираюсь в этих мокрых, затонувших улицах. Рядом со мной, разливая мутные волны, проходит быстрый корабль и несется по своим, наверное, очень важным делам. Он проплывает так стремительно, что неизбежно окатывает меня холодной водой, и я стою промокший и злой. Во всём виновата девчонка!

И всё-таки я вышел на правильную дорогу, сверившись с навигатором. Пусть с мокрой курткой и штанами, но я дойду до школы, отсижу уроки и вернусь домой уже сухой и довольный. Сырость — она не вечна, она когда-нибудь пройдет, оставив после себя грязные пятна, но всё-таки больше не мучая своим холодом. И только праздник сейчас имеет значение, и только он сейчас в голове. Как спутник, вращающийся вокруг Земли, мои мысли раз за разом возвращаются к Хэллоуину. Я даже подумал бы, что, наверное, болен, но нет — это не так. Я жду с нетерпением не сладостей и не гадостей, а своего папу. Он должен, он обещал навестить меня. И тогда, возможно, они помирятся с мамой и всё снова будет как раньше...

Раньше... А раньше ведь я не прогуливал уроки. И сейчас не собирался, но пока плутал по незнакомым улицам, прошло не меньше сорока минут, а значит, первый урок я точно пропустил. Хлюпавшие под ногами листья пытались меня поддержать, ускорить мой шаг. Я то и дело подскальзывался на мокрой листве, но удерживал равновесие и продолжал свой героический поход. До того, как я подошел к школьным дверям, мне казалось, что я герой, превозмогший себя и совершивший подвиг, но стоило мне зайти в школу, и меня спустили с пьедестала. Строгая охранница упорно расспрашивала меня, кто я такой и если, допустим, я ученик, то почему это опоздал?

– А что, ученики – не люди? – насупившись, спрашиваю её и готовлюсь слушать ругань в свою сторону.

– Люди, люди, – кивает она, – и еще какие! Ты откуда шел-то? Весь грязный и сырой... У тебя сменная одежда есть?

– Нет, ничего нет. Если бы знал, что меня машина обольет, я бы взял, – оправдываюсь я.

Тетенька мотает головой, берет свою рацию и что-то тихо шепчет, отворачиваясь от меня. А я стою, жду её разрешения пройти, ведь магнитного ключа у меня еще нет. Разглядывая вход, я замечтался и не заметил возникшую в коридоре фигуру. Это была она. Она крутила свои непослушные, уже развязанные из косичек волосы и хитро ухмылялась. Так злорадно, словно это она ехала в той машине, специально меня выставила посмешищем. Показав язык и покрутив ладонями вокруг головы, она удалилась в открытый кабинет. И коридор снова стал пустым и спокойным, будто и не было здесь сумасшедшей девчонки.

– Как зовут-то тебя? Фамилия как? – обратилась ко мне охранница.

– Дима. Якушев.

– Так, Дима, слушай. Сейчас подойдет Наталья Петровна, она добудет тебе сменную форму. Потом постираешь и вернешь. Негоже ходить сырым по школе, еще заболеешь. У нас ведь не топят до самого первого снега.

И охранница заливается смехом, эхом проносящимся по всему коридору.

– Спасибо, – отвечаю я и смирно стою, дожидаясь спасительной женщины.

Она появляется через пару мгновений, вся красная и вспотевшая. Очки на её носу блестят, переливаясь в утренних лучах, падающих из большого окна. Лицо у неё, ну в точности как у нашей прошлой классной руководительницы, такая же умная и везде сующая свой нос. Я это, кстати, по носу и понял. Он у неё длинный, с горбинкой.

– Дима? Не замерз? Твой классный мне сказал, что ты еще не появился, и я уж думала звонить твоей матери.

– Не надо, – машинально ответил я и сразу же продолжил: – Она очень занята, не надо её тревожить. Просто чуть заблудился, пропустил автобус...

– Надеюсь, это первый и последний раз.

Убеждение — не моё копьё, но Наталья Петровна перестает хмуриться, и лицо у неё становится персикового цвета. Взяв меня под руку, она потащила через весь коридор к маленькой комнате, где хранился уборочный инвентарь. Всучив мне пластмассовый и мягкий свёрток, шуршащий в руках, и включив свет, Наталья Петровна пообещала подождать меня снаружи. Не торопясь, словно я и не опаздываю ни на какие уроки, я развернул пакет и достал оттуда содержимое: мягкие штаны на резинке, футболка и ветровка. Стандартный набор для физры, подумал я и невольно вздрогнул, вспоминая все уроки, где мне прилетал мяч в голову. Учителя говорили, что я мёдом намазан и потому всё, несмотря на законы физики, стремится стукнуть меня по голове. Даже их журналы невольно попадали мне по голове.

– Я всё, — выхожу в коридор и отчитываюсь перед учительницей. — Как для меня шили.

Наталья Петровна довольно окидывает взглядом, поправляя ветровку и застёгивая её до конца. Теперь её лицо стало ещё мягче, напряжённые морщинки сгладились и исчезли. Видимо, я сильно заставил её поволноваться, когда не пришёл как положено, а когда пришёл, то и вовсе был грязный и сырой.

— Пойдем, у тебя сейчас как раз физкультура, — говорит Наталья Петровна и, не дожидаясь, когда я обработаю фразу, идет по коридору.

— Кто же ставит физ-ру вторым уроком? — удивляюсь я.

— Поставишь вам её первым или последним уроком, так вы не придете никто. Так?

— Так-то так, но всё равно обидно. Потом будем сидеть все потные, считать формулы или зубрить параграфы.

Звук мячей становится слышен за приличное расстояние от дверей спортзала, ведь кто-то оставил дверь не закрытой. Наталья Петровна, прижимая к своей груди пустой пакет и бумаги, прощается и желает мне хорошего дня. Отвечаю взаимной любезностью, и учительница еще больше расцветает, улыбается. А говорят, что сложно найти подход к учителям...

– Здравствуйте, извините за опоздание, – захожу я и тут же останавливаюсь как вкопанный.

На меня оборачиваются все присутствующие. Они бросают свои дела, которыми так были увлечены всё это время, и глазеют на меня. Среди одноклассников я замечаю знакомые уже лица, но не скажу, что рад их видеть. Это Саша и её компания, точнее «стая». Они хищно глядят на меня, а одна из двух девочек даже прищуривается, словно уже охотиться.

Из ступора меня выводит голос учителя физкультуры, звучащий раскатисто и громко и отражающийся от стен большого зала. Он подошел ко мне, возмущаясь моим опозданием, и записал что-то в блокнот. Я еще раз извинился, на всякий случай, вдруг он внес меня в черный список... Пообещал учителю, что больше не буду опаздывать. Недовольный мужчина явно не поверил мне, погрыз карандаш и попросил меня присоединиться к уже идущей игре.

Волейбол. Моя любимая игра, хоть мне и всегда прилетает по голове. Играть приходится за команду, что проигрывает, но я твердо уверен спасти их положение. Напротив, за сеткой, мне лыбится Сашка и сдерживает себя, чтобы не показать язык. Её волосы собраны в хвост, но настолько неаккуратно, что с каждой стороны торчат непослушные клочки. Меня наполняет решимость и жгучее желание победить девчонку, утереть ей нос. Сделать это надо цивилизованно, чтобы меня не наказали. Отомстить за утро и испорченное настроение.

– Мяч в игре!

Крик учителя приводит всех в движение, и игра продолжается с прерванного места. Я внимательно озираюсь по сторонам, рассматривая и товарищей по команде, и соперников. Времени, чтобы обдумать какую-либо стратегию, нет — пока я вертел головой, нам забили. Парень со шрамом на руке, стоящий ближе всех, толкнул меня, когда пытался поймать и отбить мяч. Увы — мяч коснулся паркетного пола, нам забили еще один гол. Сам я упал на мягкое место и уже отчаялся, забыл про победу. Знаю, так быстро сдаваться глупо и даже трусливо. Не по-мужски, так бы сказал мой папа. К счастью, его тут нет, поэтому, когда мы продули со счетом 10:2, я уже был морально готов ко всем насмешкам.

– Ты это, новенький? – спросил меня парень, который толкнул.

– Ага. Дима.

– Буш.

Одноклассник протянул мне руку и заулыбался во весь широкий рот. Лицо у него хулиганское, но одновременно обманчиво беззлобное. Сложно было сложить первое впечатление, но ноющая поясница твердила: ой, не друг.

– Я не спецом толкнул, если что. Когда вхожу в этот, как его называют... раж! Уносит меня, я никого не вижу рядом.

– Проехали, я не в обиде, – уверяю его. – Тебя правда Буш зовут?

– Мамой клянусь, дружище!

Наверное, собеседник прочитал всё по моему лицу, которое отражало, что я ни на йоту не поверил в бредятину, будто мальчика из России могут звать Буш. Нет, сейчас каких только имен не дают, но такое...

Собрав все силы, преодолев боль в пояснице, я собрался уходить. Хотелось жутко пить, а бутылка, как назло, уже опустела – ни капельки. Буш придержал мне дверь и последовал за мной, словно пытался набиться в друзья. В сердце моё закралось недоброе предположение. А вдруг этот хулиган местного разлива хочет надо мной поиздеваться? Нашел себе, так сказать, свеженькую жертву.

Не отставая от меня ни на водопое, ни возле туалетов, Буш, как маленький ребенок, везде таскался за мной и расспрашивал меня о том, откуда я приехал и чего видел там, где был. Сначала я был вежлив, как меня и учили родители, но преследования одноклассника к концу учебного дня уже надоели. Удивительно, но никто не хотел со мной болтать, когда рядом болтался Буш.

– Буш, слышал о личном пространстве?

– Дерзишь, дружище. Слышал, но, как говорит Наталья Петровна, у меня в одно ухо влетает, а из другого, вжух, вылетает. Смешная она, пытается мне мозги вправить.

– А вправлять то нечего?

Пластмассовый стаканчик в руках Буша смялся с треском. Я представил, что в следующее мгновение на месте стаканчика может оказаться мой позвоночник, если не смогу закрыть свой рот. Лицо Буша не исказила ни одна эмоция и он флегматично смотрел меня, как человек, который на самом деле спит и потому такой спокойный.

– Ладно, прости. Переборщил, но и ты хорош. Целый день таскаешься за мной. Скажи, чего ты хочешь. Поиздеваться?

И вот тогда, когда я произнес вопрос, он, как осиновый кол, ранил Буша. Тот округлил глаза, поднял брови и было видно, что мои слова он принял за обвинения. Подняв свой палец, он начал тыкать им в меня и, как мне показалось, очень обиженно говорить:

– Я разве хоть раз попытался тебя обидеть? Нет, я наоборот! Защищал тебя...

Сжав свой рюкзак крепче, он зыркнул на меня злобно и оставил одного, скрывшись за поворотом коридора. Я же остался стоять около фонтанчика, запутанный и напуганный. Вот уж чего мне не хотелось — кого-то ложно обвинить. Судить по внешности – плохо, но я же не виноват, что у меня сложилось такое представление о Буше. Это его выдуманное имя, шрам на руке, хулиганская внешность... А от кого он хоть меня защищал-то?

Надо всё исправить! Медлить нельзя, решил я и побежал следом за одноклассником, но его след уже пропал. Останавливая мимо проходящих ребят, пытался узнать, куда ушел Буш, но никто его не видел. Все лишь качали головами, отмахивались от меня. У нас больше не было уроков, и я не знал, что делать. День получился странным и сумбурным. Утром на меня свалились все тридцать три несчастья, я так ни с кем толком и не познакомился в классе. На третьем уроке, сразу после физры, классный руководитель представил меня перед классом и, о счастье, «стая» учится вместе со мной.

Саша, сидящая на третьей парте, опять распустила черные волосы, постоянно приглаживая их. Синеволосого мальчика зовут Вова, а двух девочек, подружек Саши, – Ира и Лера. Это всё, что мне удалось вытащить из Буша, пока он не ушел. На уроках я то и дело ловил взгляды, оборачивался в поисках наблюдающего, но сталкивался лишь с взглядом Саши. Карие глаза ехидно щурились, в них таилась мировая хитрость. Я не мог отделаться от ощущения, что я попал в странную историю. На последнем уроке мне в затылок прилетела записка, в которой небрежно начиркали:

«Сегодня вечером. Около подъезда :)»

Ночной казанова

В этой короткой записке чувствовалась скрытая угроза для будущего праздника, пришлось всерьез задуматься о ночевке в школе. Правда, план не удался, меня поймала Наталья Петровна и спросила, почему я еще не ушел домой. Никакие мои выдумки и причуды не смогли убедить учительницу, она буквально выпнула меня на улицу. Ребенка лишают возможности учиться — караул!

Ногой пнул в отместку первый попавшийся камушек на дороге и зашагал на остановку, но дойти не успел. Мне посигналила машина, подозрительно похожая на мамину. Пришлось прищурить глаза, чтобы рассмотреть номера. И точно! Это мама приехала за мной... Не могла же она так быстро узнать о том, что случилось утром. Да и прогул всего одного занятия не может повлечь сильного наказания. Пришлось идти с головой, высоко поднятой вверх, изображая из себя всегда правого монарха, только чтобы мама ничего не заподозрила, если еще не знает.

— Дима, садись скорее, — кричит мне мама, открывая дверь переднего сиденья, — всё тепло сейчас выйдет, а оно не бесплатное!

— Так ты не открывай дверь, когда я за километр от машины, — бурчу я и пристегиваюсь.

— Ну ладно тебе, не ругайся.

Озаряя меня счастливой улыбкой, мама держит тишину и ждет, когда я задам вопрос. Я решаю подыграть, но сначала кидаю рюкзак на заднее сиденье и расслабляюсь. Видя, какая мама счастливая, я точно знаю — она ничегошеньки не знает.

— Ну так что случилось?

— Одна новость для меня, другая для тебя. Во-первых, меня заметили и хотят повысить, а значит, нам с тобой больше не надо будет переезжать!

— Поздравляю, — говорю я искренне и еще больше расслабляюсь, зная, что можно наконец найти друзей и новые любимые места в городе. — А вторая новость?

— А во-вторых, я поговорила с твоим отцом, он пообещал приехать через три дня. Привезет сладости и подарки, может, сходите с ним куда...

Всё во мне запело так, что я чуть не подскочил и не стукнулся о потолок машины! Ну конечно, папа же обещал, а обещания он старается держать. За своим счастьем я совсем не заметил, как мама поникла, задумчиво смотря на дорогу за лобовым стеклом. Я взял её за руку и сказал, что постараюсь не сильно их сводить вместе в этот раз.

Обняв меня насколько позволяли ремни безопасности, мама снова улыбнулась и повела машину, сосредоточившись на дороге. Я же уже был в будущем, когда Хэллоуин в самом разгаре. Мы с папой спешим вырезать лицо у тыквы да пострашней, бегаем за конфетами в магазины и придумываем страшные истории. Что делает в это время мама меня никогда не интересовало, но теперь, смотря на неё, я думаю, как же она проводила время, когда нас с папой не было. Было ли ей так же весело?

— Хотя, может, мы всё-таки посмотрим все вместе страшный фильм? — без особой надежды спрашиваю я и наклоняюсь ближе. — Почему бы нам не посмотреть что-то про ведьм? Тебе они нравятся? Если нет, то...

— Дима, я за рулем, — перебивает меня мама и, останавливаясь на светофоре, отпихивает меня рукой обратно к своему месту.

— Тебе всегда некогда!

— Дима!

Раздается звонок телефона, и механический голос отчеканивает: «Муж». Мама, поехавшая на зеленый, не торопится ни сбрасывать, ни брать, поэтому я беру эту задачу на себя и смахиваю на экране значок вызова. Незнакомый голос раздается в салоне, мужской и холодный, он уточняет, правильно ли набрал номер.

— Дело в том, что Максим Юрьевич попал в аварию и сейчас находится в больнице. Я звонил его родителям, точнее, по их номерам, но они, к сожалению, недоступны. Следующим в контактах был ваш номер.

— С ним всё в порядке? — взволнованно ерзаю я в кресле, готовый в любой момент расстегнуть ремень безопасности и побежать во все больницы города.

— Да-да, состояние стабильное, но ему понадобится сменная одежда и по мелочи вещи... Я вышлю адрес на ваш номер.

Поблагодарив мужчину, мама остановила машину на обочине и нажала отбой на телефоне. Её глаза всё еще упрямо смотрели на дорогу, но я понимал, что она смотрит в никуда, ведь там, впереди, нет ничего, что могло захватить её внимание. Наверное, она опять переживает, как это всё скажется на мне и как ей самой придется встретиться с папой лично. Иногда мне видится в её мимолетных эмоциях не затухшие чувства, которые медленно тлеют, как последний уголек в костерке. И у этого уголька нет уже сил, своих собственных, чтобы пытаться разгореться, разжечь теплый костер. Ему нужна помощь извне, а может даже чудо — упавшая рядом сухая трава и дуновение ветра.

— Господи, за что мне это? — наконец просыпается мама и бухается головой на руль, а машина издает громогласный крик.

Вскидывая голову, мама оглядывается на прохожих, чтобы убедиться, что никого не напугала своей выходкой. И только потом её голова поворачивается в мою сторону, а руки тянутся ко мне, чтобы обнять. Я так думал, но вместо объятий я получаю ничего. Открывается бардачок, изымаются сигареты. Мама выходит покурить, а я сижу, честно стараясь не обижаться, но внутри меня кипит обида и даже ревность к сигаретам, которые сейчас ближе к маме, чем я сам. Минздрав не предупреждает, но никотин разрушает отношения.

Рядом со мной, за стеклом автомобиля, проплывает синий кит, плюющийся серым и густым дымом, уходящий высоко в небо. Сильные и мощные плавники едва не касаются машины, и я припадаю к стеклу, завороженно смотря на гигантского зверя, который не обращает на меня ни малейшего внимания. Кит деловито плывет по дороге, где поток машин проносятся сквозь него, как всё живое и повседневное не может коснуться потустороннего. Уходя далеко, за пределы моего взора, и проходя сквозь высотки, кит исчезает, но я всё еще продолжаю видеть дым, струящийся в небо.

Дым пахнет горько и невкусно. Когда мама садится в машину, запах сигарет обволакивает кабину, забиваясь в укромные уголки, чтобы долго еще давать о себе знать. Мне становится противно, нос морщится от неприятной и удушливой вони, и я отворачиваюсь от водительского сиденья.

— Посмотри на меня, — говорит мама строго и обижено.

Я противлюсь и думаю, как же несправедлива её обида на меня.

— Дима, посмотри.

— Не буду. Не хочу и не буду.

— Завтра поедем к нему. А пока посмотри на меня, я хочу, чтобы ты повернулся.

Оборачиваюсь. Вижу то, что не мог услышать, чего не было в строгом голосе. То, что мама обычно мне не показывает – слезы, грусть и сожаление застывшие в глазах. Читаю маму, как открытую книгу, и мне становится страшно, потому что я понимаю, понимаю причину её горя. Её рука обхватывает моё запястье, сжимая всё сильнее и сильнее. Становится больно, как когда тебе мальчишки делают крапиву, поэтому я открываю рот, чтобы попросить перестать ранить меня, пугать навалившейся тишиной.

— Я просто... никого не хочу терять, — сдается мама и обессиленно откидывается на кресле, отпуская мою руку, — Ни тебя, ни его.

— Ты призналась в этом – уже хорошо.

— Это не значит, что мы будем вместе, Дима.

Я горько вздыхаю, но не даю маме продолжить, поэтому быстро выплевываю из себя слова.

— Да, да, в жизни всё сложнее, чем в моих мультиках.

— Да, но иногда нужно жить, как в твоих мультиках, — кивает мама и смотрит на руль, медленно опуская на него руки.

Я впервые вижу такое выражение лица у неё, поэтому теряюсь еще больше. Пару секунд назад мне казалось, что я вижу маму насквозь, чувствую её, но теперь я растерян. Теперь всё повернулось на 180 градусов, и мне остается только надеяться, что в маму не вселился какой-нибудь демон или черт в преддверии Хэллоуина.

Собранные в пучок волосы мама распустила и разлохматила, чтобы выглядеть как можно неопрятнее. Стерла с губ красную помаду, которая, как она говорила, ей никогда и не нравилась, но мама ей красилась, потому что ей делали комплименты. Взглянув в зеркало и довольно ему кивнув, она улыбнулась мне. В её глазах уже не было ни следа недавних слез, а растрёпанный вид, казалось, только поднимал настроение.

— У тебя поздний подростковый бунт? — спросил я и рассмеялся, потому что мама показала мне язык и чуть ли не средний палец, но вовремя себя остановила. — А мне так можно?

— Это кризис среднего возраста, Димочка. Вот будет как мне, и будешь делать всё, что только хочется. А пока твой максимум – закатывание глаз, но не чаще раза в день.

— И что теперь? Ты будешь так ходить на работу?

— Буду, почему не буду. Я им всем покажу, кого они себе взяли в штат. Еще пожалеют.

Мама, нажав на газ, повезла нас домой, чтобы отдохнуть и собрать для папы нужные вещи. Я всё время смотрел то в боковое стекло, то на маму, изменившуюся за одно мгновение. Но я не против, даже если это нечисть — главное, чтобы мама была счастлива и меня не сильно наказывала. А там уж как-нибудь сживемся!

Пока мы катались по городу, переживали трудные времена, наступил поздний вечер. Я совсем забыл про записку и вспомнил только у подъезда, когда около двери заметил недовольную девочку. Скрещенные руки могли говорить о раздражении, а могли просто показывать, насколько замёрзла соседка. И кажется, что второе было ближе к реальности, потому что тело её немного дрожало и больше походило на сжатую пружину. Так она не хотела отпускать своё тепло. Но тогда логичнее было бы вообще зайти внутрь и не высовывать свой нос в холодный осенний вечер.

Мама вопросительно смотрит на меня, а потом делает лицо, которое я больше всего не люблю. Она подмигивает мне, а её уголки губ взлетают наверх. Она думает, что я уже нашёл девочку-подружку, но это не так. Всё, что мне досталось, — большая проблема на и так больную голову. Но вместо того, чтобы спорить, я сам улыбаюсь и говорю маме, что скоро догоню её. Лёгкой и довольной походкой мамин силуэт исчезает за подъездной дверью.

Мы стоим с девчонкой в неловкой тишине, пока дверь подъезда с грохотом не закрывается. Только тогда она отмирает и медленно подходит ко мне. Ощущаю себя кораблем, к которому подплывает айсберг, неминуемо сулящий крушение. К своему удивлению обнаруживаю себя целым, без малейших поломок, а Сашу прошедшую мимо, за мою спину. Закинув руки за голову, она направляется в сторону казненных сегодня деревьев.

Мнусь, думаю, что сейчас идеальный момент, чтобы скрыться и спрятаться дома. Однако теперь мне любопытно, что хотела от меня эта сумасшедшая с черными, как сажа, волосами. Вдруг, ну просто мало ли, я опять ошибся, как с Бушем, и зря наговариваю на Сашу. Вдруг она просто не умеет по-другому дружить.

Мимо сырых кучек листьев проскальзывает тень, пытающаяся безуспешно догнать меня, но я всегда буду быстрее. Моя собственная тень длинная и пугающая, но Саша смотрит на неё с улыбкой. Её задорный голос звучит громче, чем я бы хотел:

— Думала, ты забоишься, спрячешься под маминым крылышком, птенчик.

— Кого я должен бояться? Тебя?

Мой ответ её больше веселит, чем раздражает, поэтому я становлюсь еще смелее. В груди чувствую приятное волнение, и хочется улыбаться.

— Вот если Хэллоуин отменят — это страшно. А всё остальное, — я махаю рукой, — это так, фигня.

— Да ты что, — хитрая улыбка расползается по лицу Сашки, и я напрягаюсь, — а вот возьму и испорчу тебе праздник! Скажем, устрою полный отрыв от твоего имени или...

— Без или. Точнее, без приколов. Какой тебе вообще от этого смысл?

Глаза девчонки прищуриваются, разглядывая что-то на моём лице. Я стою, держу лицо, не выдавая ни одной эмоции. Хочется кричать на Сашу, ведь она не имеет права ни у кого забирать праздник, но я себя сдерживаю. Мимо нас проезжают машины с уже уставшими людьми, спешащими домой. Я вижу незнакомую семью, шагающую по тротуару, и решаю использовать такой же козырь, что и Саша.

— А что скажут твои родители, если узнают, чем ты занимаешь?

Что-то меняется в ней. Выпрямившись, Саша скрещивает руки и, склонив голову, смотрит на подъезд. Оттуда выходит седая женщина и машет нам, зовя Сашку домой. Девчонка в ответ кричит, что скоро будет, и просит женщину не мешать нам разбираться. Прослушав громкие ворчания, мы остаёмся снова наедине.

— Нет у меня родаков, Дима, — говорит она. — А бабушка мне ничего не сделает, так что валяй, говори ей всё, что хочешь. Только помни, что я больнее могу сделать, – и тыкает в меня острым ногтем.

— Прости.

— За что?

— Не знал, что у тебя такое. Я тебя понимаю...

Влепив мне пощечину, Саша ухмыляется и говорит одним своим видом, что ничего я не понимаю. И что не было права у меня так говорить. Мне становится жаль её, видимо, для неё это слишком больная тема. И себя жалею, ведь позволил девочке ударить. Но злости нет, и мне совершенно не хочется драться с Сашей.

— Прости, — еще раз извиняюсь я.

— Еще раз ударить?

— Нет, я всё понял.

Другая щека решила не отставать и уже тоже горела от удара. Ошеломлённый, я стоял и хлопал глазами, не зная, как ответить. Всё, что оставалось – рассмеяться. Когда мой громкий смех облетел всю коробку из домов и какая-то старушка накричала на нас с балкона, мы решили отойти ближе к подъезду. Остановившись около лавочки, раскрашенной в цвета радуги, я пригласил Сашу присесть.

— Не думай, что я какой-то сумасшедший, — убеждаю я девчонку, хотя и не знаю зачем, — Просто от себя самого стало смешно, что меня дубасит какая-то девочка.

— Какая-то? — удивленно поднимает бровь она, — Да я Сашка Бубнова! Ты разве не слышал про меня?

— Что не слышал?

— Слухи, идиот!

Руки сами потянулись к голове, чтобы почесать её. Ритуал, помогающий думать и выкапывать из мозга информацию. Мне он, правда, не помог, и я так ничего не вспомнил. Никаких слухов про Сашу я не знал, да и откуда? Целый день мне мешал общаться Буш, я ни с кем толком не познакомился.

— Без понятия, о чём ты... Если ты не забыла, то я только сегодня в вашу школу пришёл. Думаешь, я бегал и спрашивал слухи обо всех и вся?

Она жмёт плечами, но видно, что удивлена. Присев на лавочку и обняв себя за колени, она позвала меня взглядом. Я разместился рядом, но на расстоянии. Вдруг опять получу.

— Ну, я живу с бабушкой. Родаков нет. Кто-то решил, что у меня отец сидит. Типа за убийство матери.

Каждое предложение Саша выдавливает из себя, делая паузу для вдоха и выдоха. Вижу, ей тяжело, но не знаю, чем могу помочь. Боюсь что-то говорить — ударит, но и молчать не могу. Не тогда, когда у самого беда. Я как никто другой понимаю, что чувствуют люди, теряя близкого человека. Пустота, которую Саша пытается заполнить, слишком велика для неё.

— Моя мама говорит, что если у человека нет врагов, то стоит потыкать в него палочкой. Вдруг он неживой уже...

Сашка хихикает и её глаза смотрят на меня. Внимательно и изучающе. Становится неуютно от постоянного взгляда на себе и я ерзаю, неловко улыбаясь. Радует, что Сашка повеселела, но теперь меня пугает смена её настроения.

— И что мне делать с этими слухами? — спрашивает она, — Если бы ты их услышал, то сидел бы так же сейчас со мной?

Я отрицатель мотаю головой. Лучше ей отвечать честно и не врать. Тем более общаясь сейчас я понимаю – Сашка не плохая. Как я и думал, она просто не может общаться по-другому, ведь привыкла себя защищать. И видимо обычно она это делает кулаками, потому что даже одобрительные похлопывания по плечу выходят тяжелыми и грубыми.

— Может изменим мнение о тебе? — предлагаю я и сам себе удивляюсь, — Есть идея одна... И ты, и я в выигрыше. Готова слушать?

Вся во внимание, она наклоняется ко мне и её волосы свисают около моего лица. Сашка настолько сильно придвинулась, что с чужого балкона снова послышались бранные слова и ругательства. Кричали что-то о распущенности молодежи, но мы лишь посмеялись, продолжив обсуждать мой план избавления от неприятных слухов.

План надежный, как швейцарские часы, ведь я сам придумал его, а фантазией природа не обделила. Когда я рассказал его Сашке, она недоверчиво посмотрела, но, зарядившись моей уверенностью, всё-таки согласилась. Мы сыграем Хэллуинскую сценку для всех школьников. Конечно, она должна быть добрая, показывающая нас с хорошей стороны.

— Ты думаешь, что это поможет?

— Конечно. Ты когда последний раз участвовала в школьных мероприятиях?

— В начальной школе? — сама себя спрашивает Сашка и задумывается, — Да, давно это было.

— Вот именно, — поднимаю я палец в небо. — Уже одно твоё участие будет для всех чудом, а уж если приправить всё хорошим сюжетом и игрой. Сделаем несложные костюмы, отрепетируем и всё будет супер.

— А сценарий?

Сценарий... Как-то я не подумал про него, а это ведь один из главных ингредиентов успешного выступления. Покрутив в голове идеи и прикинув, какие можно оставить, а какие точно откинуть, пообещал Саше набросать сценарий за ночь. Еще раз похлопав по плечу, девчонка пожелала мне удачи и встала со скамейки. На её штанах остался цветной след от краски. Кто-то покрасил лавочку и забыл приклеить остерегающую бумажку. Сначала было смешно, но потом я сам встал и обнаружил сине-зеленые полосы на новых джинсах. Хотелось плакать, но я обнадежил себя тем, что если я сейчас пойду их стирать, то еще можно спасти любимые штаны.

— До завтра тогда, — попрощался я с Сашкой, которая хохотала рядом и тоже рассматривала наши разноцветные зады.

Перед тем как быстро исчезнуть и оставить меня с кучей мыслей, Сашка умудряется усложнить мою жизнь еще больше. Она целует меня в обе щеки, которые до этого подверглись атаке, и заставляет их налиться краской. Весь смущенный и раздосадованный такой неожиданной атакой, я остаюсь стоять на улице, чтобы румянец успел сойти с лица. Не хочу показываться таким маме — будет еще долго издеваться и стебать.

Воздух прохладный, уже морозный. Мне кажется, еще немного, и пойдет первый снег. В тонкой куртке, не способной удерживать тепло, становится холодно, по телу бегут мурашки и пробирают до дрожи. Подъездная дверь пищит и открывается, а из самого подъезда выходит мама. В своем теплом ночном костюме, украшенном леопардовыми пятнами, она похожа на светскую даму, сошедшую с учебников истории. Может, и не зря она крутилась вокруг зеркала, ведь красивая же.

— Пойдем, казанова, — зовет она меня, — все щеки и нос красные уже от холода.

— Ну, ма-а-ам, — закатываю я глаза и понимаю, что теперь мне не отделаться.

Новый игрок в команде

Конечно, по закону подлости мама всё видела: и как мы задушевно болтали, и как Саша чмокала меня. В маминой фантазии сейчас крутится сюжет дорогой и роскошной свадьбы, а после него сразу другой, как она играет с маленькими детками — своими внуками. Мы проходили эту стадию несколько раз, возвращаясь при каждом достаточно близком общении с какой-нибудь девочкой, но я так и не смог донести до мамы суть. Не каждая подруга — моя девушка, так и не каждая девушка может быть подругой.

Квартира встречает меня сонной мелодией, которую мама включила для расслабления. Просто звуки природы. Они должны были усыпить меня, но я, закрыв глаза, оказывался не в мире снов, а в мире бесконечных фантазий. Не мог заставить свое воображение заглохнуть, усмирить его. Терпения хватило от силы минут на тридцать, а после я встал и решительно пошел пить чай. С мятой.

На кухне всё еще сидела мама. Нет, восседала скорее. На высоком барном стуле она выглядела величественно. Прямо как королева на троне. Подойдя к ней и поклонившись, как слуга с просьбой, я сказал:

— Разрешите отведать чай в столь поздний час? Сон совсем меня покинул.

Звуки природы смолкли, их безжалостно выключили. Даже за окном как будто жизнь закончилась, такая тишина стояла. Уже даже пожалел, что пришел. Может, надо было остаться в кровати и дальше страдать, это звучит хотя бы безопасно. Из-за разговора с мамой и Сашкой совсем осмелел, позволил себе дерзость — выйти ночью пить чай.

— Завтра рано вставать, Дима, помнишь? Школу никто не отменял. Утром бы чай попил.

— А мне сейчас не спится, — аргументирую я и считаю этот аргумент железобетонным.

— Хорошо, молодой человек. Кружку только помойте за собой.

День сегодня какой-то странный. И мама явно не в себе. Склоняюсь к тому, что в неё всё-таки кто-то вселился, а может её подменили. Точно! Никакой это не сон был с тоннелем, по которому мы проезжали. Инопланетяне подменили мою маму и поэтому она теперь не ругается, когда я не иду спать. Всё логично, но я одного понять не могу. Как же мне вернуть свою маму и нужно ли возвращать? И всё-таки кое в чем она права, думать надо с утра, а не ночью.

Все мои мысли занимает Сашка, а в меньшей степени сценарий. Хотелось бы чтобы было наоборот, но пока не выходит. Пролив кипяток, я чуть не обжегся. Горячая вода попала на кухонный стол и пол, который не очень дружит с водой. Пришлось быстро убирать жидкость и пока моя голова была занята проблемой, мысли о Сашке ушли. Теперь я понимаю, почему взрослые так любят чем-нибудь себя занять и выключить мозг. Когда проблема с разлитым кипятком успешно решилась, я всё-таки налил себе чаю с мятой. На кухне было одиноко и слишком просторно, поэтому я пошел в свою маленькую комнатку.

Мята творит чудеса, а если добавить еще скучную книжку, то лучше снотворного не найти. Сон победил бодрость, 1:0. Отставив кружку на тумбочку и выключив лампу светильника, я прилег на подушку и тут же уснул.

А в мыслях, уже сонных и медленных, продолжал видеть Сашку. Она танцевала с шляпой в руках и кружилась, кружилась, кружилась. Как балерина, танцующая черного лебедя. Около неё грохотали грозы, сверкали молнии и лил бесконечный, тоскливый дождь. Водная гладь, на которой кружила Саша, подрагивала от каждого прыжка. Они были настолько невысокими, что определить, прыгнула ли танцующая, можно было только воде. Что-то мешало ей летать и танцевать так, как она хочет. Я было хотел подойти, помочь, но не успел. Сильная вспышка ослепила глаза, и я проснулся от незанавешенного окна. Около кровати стояла мама, держа в руках только что выглаженную форму.

— Проспал почти. Хорошо, что решила зайти к тебе и проверить. Как чувствовала, — взгляд её падает на тумбочку, — И кружку не помыл.

— Помою, — мычу я, — Дай только полежать пять минуточек.

Поднеся к моему носу странно пахнувшее нечто, мама смогла поднять меня с кровати. Раскрыв глаза и ослепнув от утреннего солнца, светившее необычно ярко для осени, я смог вспомнить свой сон. Еще не убежавший из моей памяти, поэтому я подскочил, сбросив одеяло на пол, чем напугал маму. Подлетев к столу, вынул из ящика стопку тетрадей и в одной записал: «Черная птица не может лететь». Записав основное, я уже не боялся потерять детали, ведь они как бы соединялись и уже не могли существовать раздельно.

— Какая тяга к знаниям с самого утра, Дима. Похвально, — мама целует меня в лоб и продолжает говорить: — Не забудь, сегодня я забираю тебя, и мы едем в больницу.

Сначала я не замечаю в ней перемен, но, оторвавшись от тетрадки, наконец гляжу на маму. Если бы я не знал, что она уходит на работу, то сказал бы: «Вот у человека сегодня будет выходной — оторвется». Никакого делового костюма, в котором я привык видеть маму по утрам, никакого макияжа и других внешних украшательств. Но это настолько незаметно, и это удивительно. Смену имиджа видно сразу, и так должно быть, но в случае с мамой получилось не так, как должно быть.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорю я, и мама расцветает в улыбке, гладя меня по голове.

Не думайте, что я говорю это, чтобы порадовать маму. Только правда, ничего кроме неё. Я всегда считал, что яркий макияж мало кому идет. Может, только тетенькам с кино и интернета, но не моей маме, которая ассоциируется у меня с нежной и обновленной весной. Когда её лицо оказывается около моего, чтобы поцеловать в лоб, я всё-таки замечаю тушь на ресницах и следы пудры. Они настолько незаметны, что не поднеси мама лицо ближе — не заметил бы.

Но не настолько она изменилась внешне, сколько внутри. Внутренние изменения видны лучше всего, они сразу проявляются и не упускаются из виду. Уже вчера в маме находились признаки перемен. Чай ночью, нежности утром перед школой, добрая улыбка без причины. Обычно ей всегда не хватает времени, приходилось жить самому по себе, но сегодня, когда она меня обнимала, я почувствовал себя дома. На своем месте. Всё бы отдал, чтобы наше счастье никогда не закончилось, а лучше, если к нему бы присоединился папа.

— Спасибо, Дима, — сказала мама и убежала, пожелав мне хорошего учебного дня.

Я собрался, неспеша и тщательно додумывая набросок сценария. Мне виделся он так: замерзшее озеро, туманная ночь и Сашка играет главную роль, ей же надо выбелить репутацию. Атмосфера должна быть мрачной, наполненной безысходностью, и нам придется постараться над декорациями. Сюжет прост, как этот мир – спасение черной птицы, что потеряла перья из крыльев и теперь не может взлететь.

Мыслями я уже на сцене, а ноги несут к автобусной остановке. Настолько не терпится поделиться своей идеей, что я начинаю бубнить вслух, проговаривая и проверяя сценарий. Звучит он неплохо, даже хорошо, но в нем столько моих безумных идей, что я не уверен, примет ли его «стая».

Компания Сашки так же дружно стоит, как и вчера. Первым замечает Вова, кивая и указывая головой на пришедшего меня. Все молча смотрят, ждут, когда кто-то начнет говорить первым. Волнение во мне еще больше увеличилось, и я, сжимая папку с бумажками, нервно треплю ее и переминаюсь с ноги на ногу.

— Ну, Димка, придумал? — говорит Саша, отбрасывая одну косу назад.

— Придумал, — мямлю я, и самому становится стыдно от своей робости.

Вспоминаю вчерашние поцелуи и краснею у ребят на глазах. Сегодняшний день обещает быть интереснее и сложнее, понимаю я и хлопаю себя папкой, чтобы привести в чувство.

— Идея такая, — я кратко описываю им сценарий и с облегчением для себя встречаю одобрительные кивки. - Правда, если рассматривать его подробнее, могут возникнуть разногласия...

— Выкладывай, решим, пока автобус не приехал, — говорит Вова и смотрит в сторону, откуда должен приехать транспорт. — Минут десять у нас есть.

Я объясняю ребятам, что главная сложность в костюмах и декорациях, но есть еще мелкие нюансы. Вроде тех, что Саша должна кататься на роликовых коньках, изображая катание на льду. Вовка радостно хлопает в ладоши, отчего я подскакиваю, и заявляет, что это никакая не проблема. Оказывается, Саша умеет кататься на всех видах коньков и делает пируэты на раз-два. Девочки-сестры хихикают, прищуривая глаза, а Сашкино лицо краснеет, но не от холода.

— Вовка, ты рот свой лучше закрытым держи! — предъявляет она ему. — А то знаешь, как иногда бывает. Раз, два — и нет зуба.

— Не злись, Сашка, я же как лучше хочу и чтоб сценка эта удалась. Да и ты правда умеешь кататься, но почему-то стесняешься...

Сашкин кулак полетел в сторону Вовки, но тот успел увернуться и только ойкнул, чуть не споткнувшись о бордюр. Пыхтевшая от злости и смущения девочка смотрела то на меня, то на своего друга, прикидывая, кого же первого прибить. Меня, который теперь знал слишком много, или Вовку, который проболтался. Я не знаю, отчего Саше не хотелось, чтобы кто-то знал о её навыках катания на коньках, но я всегда относился к чужим тайнам с пониманием и был готов стереть себе память, если бы в этом была нужда. Но Сашка вскоре успокоилась, распустив свои волосы из кос и пригладив непослушные локоны, хоть и стояла отдельно, ни с кем не общаясь. Меня же в «стае» приняли на удивление тепло и стали обо всём на свете расспрашивать.

— Так ты чё, в Москве жил? — спросил меня Вовка.

— Жил.

— А скажи что-нибудь по-московски.

— Времени совсем нет, давай встретимся где-нибудь в феврале, числа 30-го.

Ира прыснула от смеха, а её сестра, Лера, закатила глаза. Вовка не понял моего ответа, но, к его счастью, вовремя подоспела недовольная Лера и спросила:

— Какого века этот анекдот? От него уже попахивает гнилыми яблоками.

— Почему яблоками? — спрашиваю я.

— Потому что яблоки символ любви, радости и, самое главное, смерти. А такие анекдоты должны остаться в прошлом.

Пока пытался найти логику в словах, совсем не заметил подъезжающий автобус, и ребятам пришлось толкнуть меня, чтобы я вышел из раздумий. Хоть тресни, но не согласен с Лерой — анекдоты не пережиток прошлого, они имеют полное право гулять среди людей и в наше время. Мы продолжили спорить, пока ехали, но так и не пришли к компромиссу. Пыхтели от злости уже две девочки, и нам с Вовкой пришлось признать тот факт, что если и Ира выйдет из себя, то нам крышка. С двумя еще как-то не справились, но больше — увольте. Тут никаких сил и нервов не хватит на разборки.

— Ладно вам, — примиряет нас Ира, озаряя своей ангельской улыбкой. — Может, лучше вернемся к сценке? Саша будет черной птицей, которая растеряла свои перья, а мы с вами её нашли и решили спасти?

Я быстро киваю, радуясь, что мы ушли от темы анекдотов и вернулись к по-настоящему важным вещам. До Хэллоуина осталось всего два дня, а значит, время терять нельзя.

— Хорошо, а какие роли у нас? — продолжает Ира, а Вова с Лерой переглядываются, соглашаясь с вопросом. — Кого играем мы?

— Мы такие же птицы, только необязательно черные. Но вы же знаете, что на этот праздник делают костюмы? — дождавшись кивка, продолжаю. — Если девочки могут надеть юбки или платья, то нам придется выступать в брюках.

— Я тоже буду в штанах, — загорается Лера, уже отошедшая от спора. — Терпеть не могу всё девчачье.

— Значит, что нам надо? — спрашивает Вова.

Воцаряется тишина, близкая к гробовой, и, если бы звук мозговых шестеренок был реальным, то его бы услышал весь автобус. Я перебираю в руках бумаги, на которых примерный сценарий, и решительно заявляю на весь салон:

Ну, в целом-то мы будем импровизировать. Сами подумайте: найти костюм, сделать декорации, выучить сценарий — нереально. За два дня точно. Просто запомните основные моменты и сыграйте так, как сердце подскажет.

— Это ты хорошо сказал, — одобряет Сашка и улыбается, приобнимая Леру и Иру. — Главное, насколько искренней покажется сценка нашим зрителям. А вы же все не верите в глупые слухи обо мне?

— Нет, Сашка, ты у нас маньячка сумасшедшая, — говорит Вовка и подмигивает мне.

— Точно, точно, угрожала мне в самый первый день, — подтверждаю я. — Так еще и радовалась, когда я пришел весь грязный и сырой!

Сашка удивленно поднимает брови и приоткрывает рот, но вместо того, чтобы говорить, закрывает ладонью губы. В её взгляде недоумение и удивление смешиваются. Мы вчетвером глядим на застывшую девочку и ждем, когда она оттает, скажет хоть что-то. Лера кладет голову Ире на плечи, а Вова, почесав подбородок, вдруг улыбается и протяжно говорит:

— Саша-а-а, ну, Сашка-а-а. Проходили же уже, налетали на скалы.

Шипение, больше похожее на змеиное, раздается слева от меня, и я вижу, как Сашка мечет глазами молнии. В недоумении я продолжаю наблюдать за «стаей» и их общением, в котором слов не надо — хватает взглядов. Оно и не удивительно, ведь, судя по проведенному с ними времени, знакома эта четверка давно и совместных историй имеют немало. Эта история, которую Вовка сейчас пытается вытянуть из Сашки, не из веселых, иначе бы она не хотела убить его одним взглядом, прожигая дыру, а может, испепеляя целиком.

— Молчи, ну молчи! — кричит она, стуча по креслу кулаками, а волосы её подскакивают при каждом ударе. — Это же личное! Иначе я всем расскажу, в кого ты сам влюблен, рыцарь несчастный!

— Да говори! — отмахивается Вовка, задирая голову к потолку автобуса. — Она и так знает.

— Знает?..

Весь пыл Сашкин утихает, тело сползает по креслу. Сначала она смотрит на Вовку, ждет, вдруг скажет еще что-то, а потом смотрит на Иру. А та вжалась в кресло и не смотрит ни на кого. Только держит свою сестру за руку и тяжело вздыхает, когда на неё все обращают внимание. Оказавшись в центре страстей, я совсем не знаю, что делать. С друзьями, которые у меня были раньше, любовные дела мы не обсуждали, поэтому в таких вопросах я сразу теряюсь. Понял только, что Ира знает о чувствах Вовки, а дальше клубок запутанный, для меня в нем слишком много узелков.

— Сценка, — напоминаю я, и Ира с благодарностью смотрит на меня, — Время поджимает, сами знаете. Выступим, потом решим все проблемы.

— До начала второго урока определитесь с костюмами, — встревает Сашка, — Потом сразу будем искать реквизит, у меня есть пара знакомых с театрального кружка, они подумают вместе с нами.

— Заставишь силой? — шучу я.

— Нет, красотой, конечно, — серьезно отвечает Сашка, а я смущаюсь под её пристальным взглядом.

– Ладно, — соглашаюсь я, — А я пойду к Наталье Петровне, буду молить, чтобы она разрешила показать нам небольшую сценку.

Вовка выпрямляется, подскакивая на сиденье, и вскидывает руки.

— Так мы еще разрешение не получили, а уже трясемся? Ну, друзья, рано начали. Сейчас, как обычно, развернут в самом начале и разведут руками. «Без самодеятельности, пожалуйста».

— Давайте надеяться на лучшее. Это же не танцы под к-поп, которые отменили из-за слишком откровенного наряда Люды... — сказала Лера и, взяв рюкзак, встала с сиденья.

Ира подлетела за сестрой, и мне показалось, что за её спиной появились крылья. Одна из сестер, словно ангел, с белоснежным лицом и тонкими чертами лица, другая же, как чертик, хитрая, с заостренным носом и тонкими губами.

Автобус остановился, из окна выглядывало здание школы, раскрашенное в несколько цветов. В ворота входили кучками учащиеся, спешащие переодеться и обсудить волнующие вопросы до начала уроков.

Почувствовав руку на своем плече, я обернулся. Вовка сказал двигать, иначе нас увезут бог знает куда, и поведал легенду про мальчика, который остался в автобусе, не выйдя около школы. Я живо представил себя на месте этого несчастного, уехавшего сначала за город, в лес, а потом оказавшегося в другом измерении.

— И как бы ты там оказался, фантазер? — спросил Вовка, когда выслушал мой рассказ.

Сашка шла сзади, разглядывая территорию школы, а сестры убежали вперед наводить марафет в туалете. Мы же с Вовкой нашли общий язык - настольные игры. Оказалось, он любит ходить в кафешки, где платят только за время, и играть там с друзьями. Вовка и меня пригласил в их компанию, пожаловавшись на нехватку нескольких игроков. А я что, дурак, чтобы отказываться?

— Портал? Кроличья нора? Похитили пришельцы? Да как угодно, тут главное проявить фантазию, — предполагаю я.

Вовка почесал подбородок, он всегда так делал, когда думал. Мимо нас пронеслись ученики помладше и чуть не сбили с ног. Поругавшись для приличия, мы стали продвигаться по коридору, заполненному до неприличия. Будто вся школа сейчас вышла погулять, а может, за ночь коридор решил сузиться, чтобы больше никто по нему не бегал...

Сдали верхнюю одежду без проблем, даже турникет был добр ко мне, Вовка приложил свой ключ. Сашка так и молчала, ходя за нами хвостом, а потом и вовсе исчезла.

— О чем вы говорили в автобусе? — решился спросить я у Вовки.

Он позвал меня подальше от толпы. Это было нелегко, но в самом дальнем конце коридора нашелся уголок для тайных разговоров. Придвинувшись ко мне, он шепнул мне три слова, от которых в груди всё сжалось. Физически ощутил весь нахлынувший жар. К гадалке не ходи, стоял красный, как рак, как помидор или что там еще красное бывает. Вино... Пробовал я как-то на Новый год. Ощущения сейчас и после бокала похожие: руки дрожат, сердце бьется, как безумное, и кровь вся хлынула к лицу.

Вовка, гад такой, отстраняется от меня и довольно улыбается. Недолго ему осталось, думаю я, отомщу. Попляшет у меня Вовка, рыцарь несчастный.

— У нас сейчас русский. Опоздаем к Сергею Павловичу — и кирдык, — проводит парень большим пальцем по горлу. — Он по принципу живет: «Кто не успел — тот опоздал». Минуту в минуту не пришел — и всё, урок будешь слушать за дверью.

Стоит Вовке закончить мне объяснять, кто такой учитель русского, и по школе звенит звонок на урок. Нам хватает пары секунд, чтобы начать паниковать. Он, потому что знает, что будет, если опоздать, а я за компанию, но ничуть не слабее. Мы пускаемся бежать вверх по лестнице, пролетая несколько этажей. Видел бы нас сейчас физрук, поставил бы пять за год заочно. Потные и запыхавшиеся, но мы забегаем в класс, где одноклассники живо общаются между собой.

— Где этот Диавол? — спросил Вовка, кидая сумку на парту и попутно здороваясь со всеми мальчиками рукопожатием.

— Пришел, сказал, что его вызвали куда-то, и вернулся в бездну, — ответил один из одноклассников и рассмеялся.

Вовка выдохнул с облегчением и подмигнул мне — сегодня мы спаслись волей случая. Его синяя голова повернулась к соседу по парте, и они начали бурно обсуждать новинки компьютерных игр. Лера и Ира, сидевшие вместе, чертили на бумаге цветастые фигуры и спорили между собой. До меня не долетали даже отрывки их фраз, наши парты слишком далеко, а голос у Иры тихий, вкрадчивый. Сашка зашла в класс последней и тоже отметила отсутствие учителя, чему была несказанно рада.

Я же не мог похвастаться хорошим настроением, ведь рядом сидел обиженный мной человек. Буш деловито выводил в блокноте буквы, которые я для приличия не стал подсматривать, но, честно, тянуло жутко. Может, он там писал, что не обижается на меня, а может, и наоборот — проклятия насылал. Гадать не хотелось, а сидеть с камнем в груди надоело уже к пятой минуте. Тогда, переселив все свои страхи-ахи, я набрался решимости и заговорил с соседом. Его строгий взгляд остановился на моем носе, и я подумал, что Буш сейчас его мне сломает, чтобы не повадно было.

— Чего тебе? — буркнул он и, не дожидаясь моего ответа, снова начал работать по бумаге шариковой ручкой.

— Хотел извиниться. Я дурак, и по обложке не судят, но и ты хорош...

— Чего? Ты извиниться хотел или претензию высказать?

— Да ты подожди, — я перешел на шёпот, — почему ты меня хотел защитить от Сашки?

— Ну так ты это, новенький и ничего не знаешь, а она любит над такими поиздеваться. Она ж того, из неблагополучной семьи. Ты не слыхал про неё просто. А я хотел предупредить, да и при мне она бы никогда к тебе не полезла.

— А ты сам видел, чтобы Сашка над кем-то издевалась?

Вопрос прозвучал тихо, я не хотел, чтобы нас подслушивали. Показалось, что Буш не расслышал и поэтому ничего не отвечает. Остановив ручку и замерев с ней, Буш посмотрел на меня с взглядом обманутого щенка. Подловил-таки его.

— Ты же не хочешь сказать, что я сам дурак? Нет, Дима... — запинается он и ненадолго задумывается, — вот дела. Не видел же, никогда не видел, чтобы она обижала кого-то, кроме своих приспешников. Ну их не считается, — с важным видом говорит Буш, — у них там своя атмосфера в компашке, а я со своими правилами не лезу в чужие дома.

Буш отложил своё писательское дело и повернулся ко мне всем телом, готовый к разговору и настроенный решительно. Всё-таки ошибся я в начале, когда подумал плохо про него. Буш на самом деле хороший парень, готовый прийти в трудную минуту и помочь даже незнакомому человеку.

— Слухи — ложь...

— Да в них намек! — перебивает Буш, улыбаясь своим большим ртом. — Шучу, шучу, друг. Осознал ошибку. Мы Сашку привыкли избегать, уже не помню, откуда слухи появились. Наверное, пришли вместе с ней, когда она перевелась из другой школы.

— Их надо разрушить, и у нас есть план, — говорю я и рассказываю свою идею с сценкой.

— Ну ты голова, друг! С фантазией к делу подошел. Осталось только упросить всё это разрешить провести, но ты и тут чего-нибудь придумаешь. Если моя помощь нужна будет — зови. Знаешь, где меня найти.

— Конечно, знаю. Мы за одной партой сидим.

— Да я для крутости сказал.

Хмыкаю. Крутости ему не занимать. Смог ведь признаться, что не прав, и даже захотел исправить ситуацию. А раз хочет, то никто не вправе ему отказывать. В душе злобно смеюсь, но сдерживаю себя и с невозмутимым видом прошу Буша присоединиться к нашей актерской труппе. Тот сомневается, подозрительно озирается в поисках «стаи» и на каждом задерживает ненадолго взгляд, обдумывая все «за» и «против».

— Ты уверен? — сомневается одноклассник. — Плохая затея...

— Чем черт не шутит, — я протягиваю руку, чтобы сосед пожал мне её в знак согласия, и жду.

— И правда, — смеется Буш и жмёт мне руку. — Ну, дружище, ты попал! Мы с Сашкой, как кошка с собакой, друг друга не очень терпим.

— Для хорошего дела ничего не жалко, - заключаю я, и мы вынужденно расходимся, заключив стратегически важный договор.

Больше беседовать не получилось бы, в класс входит учитель. Строгий, седой, как ученый профессор, и с серьезным кожаным чемоданчиком. Запоздало, но урок начинается, и мы приступаем грызть гранит науки. Так усердно, что к концу урока аж в горле сушит.

Когда русский язык оставляет нас в покое, мы собираемся около фонтанчиков с питьевой водой. После зубрежки правил пить хотелось ужасно, поэтому место для переговоров выбрали быстро. Вышли мы все вместе, я то и дело ловил вопрошающие взгляды «стаи», не понимающие, почему за нами идет еще один человек. Гордое молчание продлилось ровно до водопоя.

— И что он тут делает? — первая заговорила Сашка, нахмурив лоб и скрестив руки. — Мы так не договаривались. Никаких лишних людей. Особенно вот без этого, — и беспардонно тыкает пальцем в Буша.

Вовка сделал жест руками, поводив их вверх и вниз, как бы призывая подругу остыть, а я начал объяснять, почему Буш с нами. Мои слова оказались неубедительными, черные волосы мотались из стороны в сторону, когда Сашка неодобрительно качала головой.

— Подожди, может, это к лучшему, — сказал синеволосый и снова повторил жест, когда Сашка хотела возмутиться. — Все же знают, вы не ладите и вечно грызетесь. Подумай, как будет эффектно, когда вы вместе заявитесь на сцену! Два врага в неестественной среде обитания - соберем целую толпу зрителей.

Мы смеемся, даже Буш, а Сашка отстукивает пяткой ритм и поджимает губы. Ей мешает упрямый характер, точно у барана, который не мог разойтись на мосту со своим собратом, и я решаю вставить свои пять копеек. Сказанное мной оказывает большее влияние. Хоть я и не до конца верю, что Сашка сразу же согласится, но видно, она призадумалась. Девочка тянет руку к Бушу и ждет, когда тот ответит примирительным рукопожатием.

Ира и Лера тихо перешептываются, но до меня долетело их удивленное «вот это да». Вовка одобрительно похлопал меня по спине, поблагодарив за содействие, а я стоял и пожимал плечами. Вспомнив, зачем все здесь собрались, мы начали обсуждать сценку.

Хэллоуин любой ценой

– Значит, лучше мне быть синим? – почесал подбородок Вова, рассматривая себя в зеркале.

– Костюм — да, а ты постарайся быть таким, какой обычно, – улыбнулась Лера и закрутила прядь темных волос на пальце.

Вовка смущенно поправил рубашку, что не укрылось ни от моих глаз, ни от Ириных. Стоило нам с ней встретиться взглядами, как стало ясно, в кого втюрился парень. Я по глупости решил, будто это Ирка, так многозначно они переглядывались, а оказывается наоборот. Из двух сестер выбрать самую сложную и взрывную... Оставалось лишь мысленно посочувствовать Вовке. И себе.

– Ну хорошо, – говорила Саша быстро, словно торопилась куда-то, – Я в черном, этот в синем, Ирка пусть будет в белом.

– Ирка у нас голубь мира, – посмеялся Вова, поглядывая на зардевшуюся подругу.

– Или ангел.

Это сказал Буш. Мы все резко замолчали. Только Ира нервно хихикнула и прикрыла рот ладонью, может, боялась ненароком что-то сказать и обидеть. Тишина ставила всех в неловкое положение, но надо было видеть лицо Буша. Он то багровел, то становился белым, как мел. Казалось, что он сейчас упадет в обморок, потому мы с Вовкой бросились поддержать новоиспеченного друга, но тот оттолкнул нас своей большой рукой и пустился по коридору. Так и убежал, спотыкаясь о школьников.

– Ладно...

– Сценку можно и без него обсудить, – сказала Сашка, и довольная улыбка расплылась на её лице.

Расклад, получившийся в итоге, её нисколько не смущал, а даже наоборот, подбадривал. И вскоре мы все расслабились. Я махал руками, выписывал пируэты на паркете, показывая, как танцевала птица у меня во сне. В ушах раздавался только смех Саши, остальное глушило собственное сердцебиение. Стоило остановиться, перевести дух, но я, как заведенная игрушка, что не закончит представление, пока последний поворот не прокрутится до конца. Как только я понял, что ключик почти провернулся, ноги стали неметь и подкашиваться, а дыхание совсем сбилось. Я спиной коснулся чего-то твердого и тут же отскочил на деревянных ногах. Техничка, которую я чуть не сшиб своим балетом, яростно разразилась тирадой и чуть замахнулась грязной шваброй.

– Ну её, – толкнул меня в плечо Вовка, – сейчас не даст нам тут ни порепетировать, ни просто поболтать. Она если заводится, то на целый день.

До звонка оставались минуты, и мы поспешили вернуться в класс, где будет урок истории. По пути, когда мы проходили учительские кабинеты, я заметил Наталью Петровну, выходящую с огромными папками в руках. Решил, что сейчас убью двух зайцев: помогу учительнице и заодно попрошу разрешение на сценку. Попрощавшись ненадолго с друзьями, я поспешил к Наталье Петровне. Она встретила меня с улыбкой, выглядывая из набранных документов.

– Давайте я вам помогу, — с искренним участием предложил я.

Забрав половину, я почувствовал огромный вес макулатуры, давящий меня к полу. Как такая небольшая женщина носит такой тяжелый груз — загадка. Тоненькие ручки учительницы обхватили оставшиеся папки, мы зашагали в сторону лестницы и выдохлись уже после второго пролета. Ступеньки давались с трудом, как неприступная гора, круто уходящая наверх.

Скинув папки на подоконник и освободившись, Наталья Петровна предложила сделать зарядку, чтобы размять мышцы, и мне пришлось присоединиться.

– И раз, и два, — повторяла учительница, когда мы крутили плечами, — Вот так. Спасибо за помощь, Дима. Осталось только дойти до четвертого этажа и скинуть их в кабинете директора.

– Наталья Петровна, а можно спросить?

Её распахнутые глаза сузились, внимая мне и раздумывая, что же я хочу спросить.

– Вы же знаете — скоро Хэллоуин. И я бы хотел...

– Да, но мы его не празднуем в школе, — перебивает меня учительница, равнодушно рассматривая окно, — Это...

– Не наш праздник, – перебиваю уже я. – Так вот, я придумал сценку вместе с Сашей Бубновой. Всё уже готово, осталось только получить у вас «добро» и зеленый свет.

Конечно, я плохо поступил, соврав, но того требовала ситуация. Наталья Петровна перевела взгляд с окна на меня и внимательно разглядывала лицо, что-то пытаясь в ней прочитать или найти. Имя и фамилия главной бунтовщицы не могло не оказать влияния, а учитывая контекст... Это джекпот, думал я.

Но Наталья Петровна, застывшая как статуя, не спешила дать ответ, заставляя меня нервничать и придумывать всё новые и новые причины провести сценку. Я пообещал, что мы произведем фурор, что наше актерское мастерство всех сразит. Всеми правдами и неправдами я пытался сдвинуть гиблое дело хоть на миллиметр, но тщетно.

– Нет, Дима, такое надо заранее планировать. Никто не возьмется, это же сначала документы надо было все подготовить, согласовать с директором. А у него сейчас настроение, как погода за окном, нелетная. Не пропустит он уже вашу сценку, ему проверка по голове вторую неделю стучит и требует, требует. А чего – сами не знают. Давайте в следующем году её поставим?

– Ну как в следующем, как в следующем, – не унимался я. – Такое не может долго пылиться за занавесом. Такие таланты! Обещаю, Наталья Петровна, всем настолько понравится, что они потом будут жалеть, что еще думали не давать нам шанс.

Решение было настолько твердым, что я даже не ожидал. Ничего не смогло поменять мнение Натальи Петровны, поэтому я, взяв свою часть папок, поплелся к кабинету директора. Тяжелая, массивная дверь открылась перед нами. Из кабинета хотел выбежать директор, но вовремя остановился, чуть не зашибив нас дверью. Теперь я понял, почему учительница уверена, что директор не даст своё согласие. Мужчина лет пятидесяти, с бешенными глазами и седой бородой. Он весь взъерошенный, будто только что узнал об еще одной предстоящей проверке. Не успеваем мы и рта раскрыть, как он убегает, прося нас кинуть все папки ему на стол и немедленно пойти работать.

Наталья Петровна, закатив глаза, бубнит, но повинуется. Мы делаем так, как нам сказали, и выходим из кабинета, скинув тяжелый груз. Учительница, проверяя свой телефон, сетует на предстоящий урок, и в этот момент звонит звонок. Я остаюсь один возле кабинета директора, но не спешу вернуться в класс. Массивная дверь снова отворяется, и я вхожу, аккуратно закрывая за собой дверь, чтобы не привлечь внимания.

Во второй раз кабинет кажется более мрачным, пугающим. Директор, по-видимому, большой любитель барокко. Стены, окна, мебель — всё как с картинок исторического учебника. На темном столе лежали папки, бумаги и ручки. Я подхожу и читаю каждый листок, который попадает мне на глаза. Списки, отчеты, приказы... Время для меня становится понятием непонятным, оно то медленно течет, то быстро пинает меня. Бешено колотится сердце, боюсь, что меня застукают.

В самом низу одной из стопок нахожу план мероприятий на Хэллоуин. Понимаю это по дате, потому что нигде не указано, что за праздник. Будет небольшой концерт, вписаны несколько имен и названий творческих групп. Дрожащими руками беру ручку и вписываю туда нашу разношерстную компанию. За такое мне не только могут отменить весь праздник, но и выгнать из школы, что грозит пожизненным заключением в квартире. Но цель оправдывает действия, поэтому под конец я более уверенно вывожу буквы, пытаясь скопировать почерк директора.

Когда дело сделано, вся бумажная волокита закончена, а в ручке предательски закончились чернила, я возвращаю всё на свои места. Даже стержень меняю, найдя такой же — не новый, но и не закончившийся. Уходя, заглядываю в настенное зеркало с лепниной, поправляю свои русые и взлохмаченные волосы. В отражение на меня глядит такое же довольное лицо, которое было у мамы, когда она наконец дала себе волю быть самой собой, не следовать общественному мнению. И я сейчас, совершив преступление, наплевал на всех, кроме себя, Сашки и нашей компании. Но самое главное, конечно, ради Сашки.

Следующие уроки прошли без приключений. Ну почти. В перерывах мы носились по школе в поисках реквизита или материала для него. Нашли много ненужной ткани для костюмов, которые Лера и Ира возьмут домой. Заведя всех в гримерку в театральном кружке, сестры сняли мерки, оббежав нас с сантиметровой лентой. Вовка чуть не пал смертью храбрых, когда Ира слишком туго затянула ленту на груди, не давая парню вздохнуть.

Я всё смотрел на Сашку, которая в последнее время подозрительно затихла. Она то озиралась на Буша, который, кстати, неплохо влился в компанию, то уходила в себя, закрываясь ото всех. Хотелось ей помочь, но не знал как, поэтому оставалось лишь наблюдать и надеяться, что хандра у Саши вскоре уйдет.

– Мальчики и девочки, – призвала к себе Лера, – Мерки мы сняли, реквизит нашли. Осталось дело за малым — не перессориться и не бросить это дело к чертям. Дима, а как у нас там с договоренностью? Наталья Петровна согласилась?

– Нет, она отказала.

Сантиметровая лента свесилась вниз, растянувшись по полу, а все присутствующие уставились на меня, как на дурака. Я поспешил успокоить их, сказав, что дело в шляпе, ведь в список наше выступление включено.

– Ты как шпион, – заключил Буш и похлопал меня по спине, – Ну даешь, Дима.

– Ой, как-то это неправильно, – забеспокоилась Ира, пища своим тоненьким голосом, – А вдруг нам всем выговор сделают?

– Впервые что ли? – встряла Саша, – Директор и так любит ни за что наказывать, а тут хоть за дело. Предлагаю всем не трястись раньше, чем начнут стрелять. Вот и увидим завтра, накажут нас или нет.

Все согласились, только Ира не переставала суетиться и нервно собирать ткань, которую им с Лерой надо тащить домой. Девчонки неуклюже пытались утащить больше, чем могли.

– Уверены, что вам помощь не нужна? – спросил Вовка, придерживая дверь одной ногой, а руками хватая падающие тряпки. - Хотя бы донести точно нужна.

Мы с Бушем тоже взяли часть груза, чтобы сестрам было не так тяжело. Саша пошла впереди всех, налегке. Последние уроки прошли в волнении, мы ждали, когда сможем наконец пойти домой, ведь так много еще нужно подготовить. Хоть я и сказал ребятам, что мы можем импровизировать, но я совершенно не знал, как они будут чувствовать себя на сцене. Особенно Ира, которая чаще всего тихо отмалчивалась, когда мы что-то обсуждали, или также тихо вставляла пару слов. Мне казалось, что она может растеряться на сцене так, что никакая импровизация не поможет. Одно дело, когда ты забываешь выученный текст, а другое, когда на тебя нападет ступор из-за смотрящей публики.

– Ира, а ты раньше выступала на сцене? – спросил я, когда мы запихивали все собранные вещи по пакетам и сумкам, чтобы удобнее было нести.

– Ты боишься, что я всё испорчу? – надув губки и покрутившись на месте, ответила блондинка. – В садике я часто играла принцесс и ангелочков, еще снежинок всяких. Мне пророчили блестящее будущее актрисы, но... Однажды так бывает, что ты проваливаешься всего один раз, а после уже не можешь вернуть всё как было.

– Я не это хотел сказать, – деловито шурша пакетом, сказал я. – Просчитываю все риски и редиски.

– А ты шутник, Дима. Не забудь и морковки посчитать.

Откладываю пакет, набитый разноцветными тряпками, и вопросительно смотрю на Иру. Она указывает взглядом на Сашку и весело подмигивает.

– Есть у нас тут одна любительница оранжевых морковок. А рядом со мной любитель любительницы оранжевых морковок.

Иркины небольшой рот растягивается в улыбке, а глаза хитро прищуриваются. Пытается прощупать меня... Ну я не вчера сделанный, поэтому выпучиваю глаза и удивленно спрашиваю, кто же этот несчастный человек, влюбленный во вредную девчонку.

– Ой, Димка, ты только не играй с ней, – перейдя на шепот, сказала Ира. – А то был один... да сплыл.

– Кто был? У Сашки? – удивляюсь я, и мне становится жуть как интересно узнать про бывшего. – Я думал, что к ней боялись ближе, чем на сто метров подходить, вдруг укусит или откусит чего...

– Ага, когда они расставались, то Сашка ему чуть нос не откусила! Нос, правда, остался цел, но в травмпункт ехать пришлось – отметелили его жутко. Только так ему и надо, этому Пашке.

– Ну и имя, – заключил я. – А это нормально, что ты мне такое рассказываешь? Нам не попадет?

– Мне точно нет, тебе – не знаю.

Получился недолгий, но расспрос с пристрастием, из которого я узнал несколько презабавных фактов. Сашка и Пашка начали встречаться в седьмом классе, а расстались в девятом — поссорились. Точнее, сначала поссорились из-за мелочи, вроде того, что кто-то забыл предупредить о том, что задержится. Оказалось, Пашка тот еще индюк и неслабо надулся, обидевшись на свою девушку. Ну и пошел в разнос — загулял, так сказать. Сашка застукала его целующегося с девочкой из параллельного класса, которую больше всего терпеть не могла. Быть битым Пашке было предписано в жизненной карте, поэтому уже на следующий день, когда Сашка взорвалась от злости и ревности, уже бывший парень отъехал в больницу. А потом Сашу наказали, и бабушка, которая не могла смириться с негодующими родителями мальчика, перевезла внучку в другую часть города. Так Сашка оказалась в этой школе, где познакомилась с Ирой и Лерой, а потом и с Вовкой.

Я слушал Иру с таким вниманием, что пропустил несколько телефонных звонков. Совсем забыл про обещание мамы забрать меня из школы и вместе съездить к папе в больницу. Пришлось быстро прощаться с друзьями и бежать, перепрыгивая через всех младшеклассников. Ребятам я не сказал, куда еду, не хотел тревожить проблемами. У них и своих хватает.

Черная машина стояла на парковке и нетерпеливо издавала привлекающий к себе гудок, распугивая рядом сидящих голубей. Птицы взлетали и снова садились рядом, разглядывая на дороге камушки и ища чего-нибудь съестного. Удивительно, насколько то ли глупые, то ли наивные эти птицы. Каждый раз пугаться, взлетать, но возвращаться обратно, будто там стало безопаснее или появилось что-то вкусное за столь короткий промежуток времени. Прямо как я, когда я снова и снова думаю, что вот в этот раз мама и папа помирятся.

А что теперь? Теперь мы едем в больницу. Как на иголках, потому что и я, и мама очень волнуемся. Да и папа, я уверен, сейчас не находит места, если он в сознании. Неловкость между нами разольется океаном, и мы, захлёбываясь в этих водах, будем немы, прямо как рыбы.

Скрип колес ознаменовал прибытие, и я глазами стал искать больницу. Ничего трудного, ведь спасительные тюрьмы, люди которых заточены там по собственной воле, выделяются на фоне серой массы однотипных зданий. Эта белая пятиэтажная больница, отремонтированная совсем недавно, с надписью посередине. На ней большими красными буквами значится наименование учреждения, но лучше бы было что-то типа: «Приходите к нам почаще — мы скучаем». И все бы побежали лечить здоровье, не затягивали, будь у них уверенность, что где-то их ждут и любят за их проблемы.

– Отделение сочетанной травмы, – басом отвечает нам медбрат, когда мама пытается определиться, куда положили папу, – На третий этаж поднимайтесь по лестнице, потом направо.

– Спасибо, до свидания.

Медбрат отвечает кивком и тут же утыкается обратно в свою тетрадку, побрякивая ручкой в руках.

С каждым шагом всё труднее и труднее идти. Мне приходится заставлять себя переставлять каменные ноги. Я боюсь, и сердце готово выпрыгнуть из груди. Но мама собрана. Она сохраняет спокойствие, надев актерскую маску на уставшее лицо.

– Димка! – радуется папа, улыбаясь мне во все свои зубы, – А, и ты тут, Лена.

– Привет, Андрей, – говорит мама и ставит пакет с фруктами на тумбочку.

Мы смотрим на букет, стоящий в стеклянной вазе, и понимаем, что мы не первые посетители. Кто-то приходил к папе, навещал до нас.

– Это твои родители поставили, – оправдывается папа и неловко улыбается, – Приехали, как только узнали, что я попал в больницу. Очень беспокоились.

– Они всегда больше о тебе переживали, чем о собственной дочке.

Я замечаю, как губы мамы собираются в обидчивую дудочку. Она тут же нахмурила брови, а значит, скоро будет если не скандал, то ссора точно. Мне не хочется, чтобы родители сейчас ругались, поэтому я беру всё в свои руки.

– Папа, скоро Хэллоуин! Мы с друзьями ставим сценку.

– Обязательно приду.

– Она завтра будет...

Я смотрю на ноги папы, которые будут в гипсе еще несколько месяцев минимум, и скептически поднимаю брови. Конечно, он не сможет прийти, но я радуюсь, что он хотел меня поддержать. Мама гладит меня по голове и говорит, что завтра у нее выходной и она обязательно придет посмотреть. Мы с папой выпучиваем глаза, оба и одновременно, потому что мама никогда не ходила ко мне в школу на праздники, даже на День матери. Хоть бабушка и пыталась всеми правдами и неправдами её туда заманить. Никак не получалось убедить, что для меня это правда важно, а не какой-то пустяк. Тогда, видимо, семья шла уже после работы в списке маминых приоритетов.

– Вижу, питаешься ты хорошо, – отметила она, осматривая папину пижаму и его взъерошенные кудрявые волосы.

– Не жалуюсь. А что, хотела привезти свои фирменные пирожки?

Мама покраснела, почти слилась со своей розовой кофточкой.

– Сколько раз тебе говорить, что это капкейки...

Хитрая улыбка папы обрадовала не только меня, но и маму. Если шутит — значит, здоров. А кости, как говорил дедушка, заживут и не один раз за жизнь.

Было что-то в неловкости, царившей в палате, обнадеживающее, и хотелось бы верить, что наша семья соберется по кусочкам и клеем моментом скрепится навсегда. Но, уходя, я видел, как дрожит мамино лицо, как, зажавшись в себе, она ведет машину и не может дать волю чувствам, которые охватили её. И тогда я почувствовал внутри маленькое и грустное нечто, что скреблось коготками где-то в районе желудка, да так, что хотелось остановиться, присесть и обнять себя руками, обхватить и то несчастное внутри. Нечто шепнуло: «Посмотри, как ей плохо. Может, и не зря всё это?». И я подумал, что, возможно, оно право, а я единственный, кто думает о себе. И почему-то вдруг вспомнил Сашку, она бы точно меня поняла.

Вечер, полный открытий

Темнота и сырость от недавнего дождика встретила нас уже около дома. Хотелось бы, чтобы солнце светило подольше, но не заметишь, и световой день сократится еще больше, придут снега и вьюги. Предчувствие их сидело внутри, а может, это были лишь мои эмоции. Осенняя хандра напала и на меня...

Дверь машины хлопнула, и я проснулся, вышел. Мама стояла с ключами от машины и рассматривала что-то в салоне. Там ничего не было, всё как обычно.

– Продать, может, её?

– Что? – переспросил я, не веря в то, что говорит мама.

Для неё эта машина – что-то большее, чем просто способ передвижения, и сейчас мысли о продаже насторожили меня. А вдруг все эти изменения, все эти перемены в маме — лишь проявления какого-нибудь недуга? Депрессии, например?

– Иногда прошлое надо оставлять где-нибудь подальше от себя, – ответила она, чуть поднимая кончики губ. – Продам эту и куплю новую. Ту, что выберу сама.

На последних словах я видел, как загорелись у мамы глаза, как потеплела улыбка, сделавшись мягкой и мечтательной. Кто бы мог подумать, что машину эту она не выбирала, и что у неё есть мечта купить другую. Оказывается, люди могут так мало знать о человеке, с которым живут бок о бок долгое время.

– Пошли, Дима, тебе уроки надо делать, а мне готовить ужин, – говорит мама и уходит, оставляя меня одного.

Мирское взяло верх над мечтами, ведь жизнь всегда спешит вернуть фантазера на землю. И я не исключение.

Подходя к подъезду, я почувствовал взгляд и начал вертеться по сторонам. Только когда поднял глаза, понял, что смотрят из окна. Там, в одном из них, мне махала уже знакомая девочка с черными косичками.

– Я сейчас спущусь, – крикнула она.

И мне оставалось только ждать, рассматривать под фонарем лужи. Вот человек, укрываясь от холодного ветра, прячет руки в карманах, весь съежившись и в целом походя на ежа. Колючее лицо, недоброе, означающее, что к нему лучше не подходить. Ростом он с Буша и такой же крупный. Видимо, ходит в зал.

Я сперва думал, что фигура удалится, скроется за домами, но человек резко передумал и пошел в мою сторону. Вышла Сашка, уже с распущенными волосами. Она улыбалась, светилась, и хотелось бы думать, что от встречи со мной.

– Куда ездил? – спросила она.

Не успел ответить, меня смутило изменившееся лицо. Брови Сашка свела, губы поджала. И я оглянулся, за спиной стоял Буш. Значит, мне не показалось, значит, я не обознался. Только вот что он делает здесь?

– У меня кошка окотилась, – с выпученными глазами пробормотал он и начал запинаться, – точнее, не у меня... Она уличная. Живет под домом... Под нашим домом.

– Давно? – спросила Сашка.

– Да вот, часа два назад.

– Пойдем.

И мы побежали за Бушем. Через наш двор, через улицу мы добрались до спокойного местечка, где еще стоял живой уголок из деревьев. Там обнаружилась пятиэтажка, такая маленькая, что среди гигантов, раскинувшихся рядом, её и не заметить. Неудивительно, что раньше я не видел этот дом. А оно вот как бывает. Оказывается, здесь живет Буш.

– Они у меня пока, пронес в комнату, – тараторит парень и дрожащими руками прислоняет магнитный ключ.

– Ну и запашок, – фукает Сашка, когда мы заходим в подъезд.

– Это вы еще в лифте не были. Предлагаю пешком.

Мы быстро переглянулись, пока Буш скакал по ступенькам, и состроили гримасы отвращения. Для нас всё это было чуждо. Но делать было нечего, надо подниматься наверх. Сашка боялась даже перила потрогать, а когда увидела вонючий мешок мусора у двери, то её чуть не стошнило прямо там. Еле сдержалась, героически продолжив восхождение.

Буш ждал на третьем этаже, постукивая себя по бедру. Видно было, как он нервничал, как неловко парню просить помощи и впускать в свою обитель. Но еще хуже было знать, что если кошку найдут, то влетит и мало не покажется. Из двух зол он выбрал наименьшее.

– Мать пока на работе, но скоро вернется, – сказал он, впуская нас, и добавил: – Я в долгу не останусь.

Сашка кивнула, сняла обувь и прошла по коридору. Я поглядел по сторонам. Квартира сильно отличалась от подъезда. Внутри пахло чем-то сладким, ванильным, будто пирожным. Обои не отличались фантазией, я взвыл, как от собственного дома, никаких тебе красок, всё белое, серое и бежевое. Я понимаю, что сложно напортачить, если всё просто и минималистично, но хоть немного яркости добавить в свой замок стоит. Иначе так можно сойти с ума.

– Вот тут.

Буш открыл нам комнату, которая отличалась кричащими черными обоями и ярко-красным столом. Сашка хихикнула, владелец смутился и начал оправдываться. Меня комната восхитила, особенно фотографиями на стенах. Я не думал, что Буш такой сентиментальный, чтобы хранить моменты жизни, тем более на видном месте. Удивительно, как редко сейчас вообще можно встретить напечатанные фотографии.

Всё рассмотреть я не успел, прервал тихий писк котят. Они елозили на пледе, который постелили им в коробку. Мать сидела на полу, вылизывая шерсть и не обращая внимания на возгласы. И даже на нас.

– Она к людям привыкла, – объяснил Буш, поглаживая кошку по голове. – Только вот мать из неё... Ну, она впервые ей стала, короче. Уходит от них, а они пищат.

– Им грелку надо, – сказала Сашка, рассматривая приплод в коробке. – Я заберу всех. И кошку тоже.

Буш распахнул глаза, словно услышал нечто, разрывающее его познание мира. Так и стоял бы с открытым ртом и выпученными глазами, если бы не активные действия вокруг. Мною начали командовать: растормоши застывшего Буша, принесите грелки, переделайте их, потому что они слишком горячие, откройте двери, придержите их. Так и шли до нашего дома, бегая и суетясь вокруг абсолютно спокойной девочки с коробкой. Кошку нес Буш, и свой переезд та восприняла с пофигизмом.

– Она чувствует, что мы не желаем ей зла, – сказал друг, прижимая пушистую.

– Как её зовут-то? – подает голос Сашка.

– Да нет у неё имени, она же ничья. Но вообще я зову её Плюша. Она плюшки любит и покушать просто.

Я украдкой посмотрел на Буша и увидел его смущенную улыбку. Славный он парень. И как, оказывается, обманчиво бывает первое впечатление. У меня сегодня не просто день, а день открытий. И сколько еще таких будет в жизни...

– Плюша, значит... – протянула Саша. – Значит, детки будут: Круассан, Пышка, Пироженка, Тортик и...

Остановила её фигура около подъезда. Низенькая, сгорбленная старушка с платком в руках. Морщинки усыпали лицо, такое грустное и напряженное. Высматривая что-то вдали, бабушка щурила глаза, но очки не надевала. Они висели у неё на груди.

– Сашечка, это ты?

– Да, ба.

Все вместе мы подошли, неловко переступая через лужи. Если до этого мы шли навеселе, расслабленно, то теперь нас будто сковали цепи или веревки. Двигались через силу, опустив голову. Мы с Сашей не подумали, что ушли, никого не предупредив, а час уже поздний, темный.

– Что это у вас там? – спросила бабушка, наклоняя голову и заглядывая в коробку. – А, батюшки, Сашка! Вы меня решили в могилу свести? Куда ж мы их...

– Раздадим, как подрастут, – ответила внучка, виновато склоняя голову.

Такую Сашку мы видели впервые. И Буш, как настоящий джентельмен, поспешил выручить, взял всю вину на себя. Он признался, что котята из его дома, достал из подвала, когда услышал жалобный вой Плюши. Принес к себе, вспомнил, что мать не любит всякую живность, и побрел по улицам в поисках людей, кому можно котят отдать. Только все, кто попадались, особого доверия не вызывали. И только обогнув несколько домов, увидя меня, он каким-то чудом понял, что нашел того самого. Это правда, я бы ни за что не бросил ни Буша, ни котят в беде, но и забрать их к себе не мог. А Сашка смогла.

– Ладно, холодно нынче на улице, – сказала бабушка, взяла у Буша кошку и побрела к подъездной двери. – Нечего детям по вечерам бегать.

Мы поняли намек и разулыбались. Буш отвесил поклон и побежал в сторону своего дома, и мы с Сашкой пошли, пока бабушка не передумала. Плюшина семья спасена! Я остановился перед входом, из которого уже манило теплом прогретых квартир, и сжал губы. К глазам подступили горячие слезы, сдерживаемые, но готовые прорваться в любой момент. Сашка глянула на меня, когда я затупил возле двери, и лицо её обеспокоенно блеснуло в свете лампы. Она быстро забралась на свой этаж и исчезла. Ну и какой из тебя мужчина, Дима?

Унылый вид и красные глаза. Мама точно спросит, что случилось. И как бы она не изменилась сейчас, мне не хочется вновь поднимать эту тему. Раньше я редко плакал, когда думал о своих родителях и семье, но что-то в последнее время поменялось и во мне. Настроение то прыгает вверх, то спускается ниже некуда, и меня качает на этих качелях неопределенности.

– Димка...

Это Сашка выходит из подъезда, уже без коробки, зато с шоколадом в руках. Мне жутко стыдно, что девочка видит меня таким слабым и жалким, поэтому руки и колени машинально тянутся закрыть лицо. Поза эмбриона. Вроде так мы чувствуем себя более защищенными. Так было когда-то давно, в животе у мамы.

– А мне звонил отец, – садится на лавочку рядом со мной Саша и грустно вздыхает. – Привет передал, сказал, что у него дочка родилась, Катя. Хвастался, какая она красивая. Приглашал к себе, ну, чтобы посмотреть и всё такое, – тут она запнулась и решила открыть шоколадку. – Насовсем.

– Значит, у тебя родилась сестра? Поздравляю...

– Было бы с чем... Она мне не родная, – с нескрываемой злостью говорит Сашка и разламывает шоколадку напополам. – А отец только о ней и твердит. Всегда. Даже до её рождения. Какие шмоточки, пеленочки ей купили, кроватку и коляску. А мне... Мне и заикаться о чем-то нельзя. Потому что я дочь своей мамы.

– Значит, ты общаешься с папой? – удивляюсь я.

– Ну да, – отвечает она и кусает свою половину.

Я беру часть шоколадки, отведенную мне, и верчу её в руках. Ситуация Сашки кажется дикой, и сложно представить, что чувствует она в этот момент. Сладкий вкус растворяется во рту, и становится чуть легче, от сердца отходит большой камень, и я говорю:

– Не уезжай. Тебе ведь там не рады.

Сашка удивленно смотрит на меня, подняв одну бровь, но потом кивает. Лицо её серьезно, как сегодня в школе. Наверное, так она закрывается, когда делают больно. Некоторые воспоминания снова и снова болезненно отзываются, заставляют шипами колоть других людей. Но Сашку не обидели мои слова, наоборот, она словно согласилась, подтвердила их.

– Я имею в виду...

– Нет, ты прав, – останавливает оправдания она. – Бабушка мне присела на уши, что, типа, недолго ей осталось, но лучше так, чем жить с отцом, который тебя бросил. У меня тут всё: школа, друзья и... ты. А если уехать, то я снова останусь одна.

– Да, это нелегко. Я несколько раз переезжал, – говорю я и доедаю часть плитки.

Сашка кивает, соглашаясь со сказанным. Кивок завершается тем, что голова оказывается слегка опущена, а черные волосы свисают вниз. На асфальте ничего нет, как бы я ни пытался разглядеть, только давнишняя жвачка да кусок отсыревшего чека. Зато боковым зрением я вижу, что Саша дрожит. Через несколько секунд раздается смех и я застываю, приклеенный на месте.

– Спасибо, Димка, – сквозь слезы и хохот слышу я. – Мне еще никогда не было так хорошо после разговора с кем-то. Даже смешно стало. Но правда, – Саша взяла меня за окаменевшую руку. – Ты чудо, я таких не встречала еще.

Почему-то после этих слов я не заробел, даже наоборот, начал противиться, говорить, что не такой уж я и хороший. Во мне сидело то же маленькое и грустное нечто, говорившее мне, что я обманываю Сашку, что я недостоин её дружбы. Но я никогда не вру. А если и вру, то только себе. Только когда говорю, что это будет последняя просмотренная серия, последний кусочек шоколадки, последняя моя детская фантазия.

– Ты чего? – спросила Сашка, убирая черную прядь с лица, что так упорно пыталась закрыть ей глаза. – Может, я зря тебе всё рассказала.

– Нет, – тут же отвечаю я, и мышцы расслабляются. – Просто... Мне стыдно.

Рядом с нами капает сначала одна капля, а потом вторая. Темное небо заволокло облаками и тучами. Сашка подняла голову, я за ней вслед. Там, наверху, не было видно ни луны, ни солнца. Только искусственный свет от фонаря освещал нашу площадку возле дома, да фары проезжающих машин иногда заглядывали к нам.

– Ты кого-то обидел? – спросила девочка рядом.

– Нет, – ответил я.

– Ты нарушил закон?

– Нет.

– Может быть тебе стыдно, что ты дурак? – хмурится Сашка. – Не обращай внимание. Это я так, для шутки.

Но рот её, конечно, не улыбался, глаза не искрились ехидным огоньком. Я одновременно хотел и боялся признаться, чего стыжусь на самом деле, ведь это был я сам.

– Мы с вами в шестом классе, а я словно пятилетний ребенок. Всё представляю картинки, фантазирую о всяком. Разве это нормально? – и, не дожидаясь ответа Сашки, я продолжаю изливать душу. – Конечно, нет. Нормальные люди, они ведь думают о том, кем хотят стать: физиком там, программистом или инженером. Нет такой профессии – фантазёр.

– Есть, – хватает меня за руку Сашка, – Бабушка говорит, это дар божий – фантазия. Я бы не хотела, нет, не так. Не только я, но и твои друзья, семья не хотят, чтобы ты думал о себе плохо. Дима нравится нам таким, какой он есть: добрым, настоящим и, да, мечтательным. Кто бы придумал сценку, если не ты?

– Надо сначала её поставить... – возразил я.

– Нет, она не просто будет иметь успех, она взорвет зал. Обещаю, и сама выложусь на все двести.

Сашины слова грели душу. Настолько, что нечто грустное внутри стало еще меньше. Оно угасло, и больше не слышен был вкрадчивый голос. Я воспрял, воодушевился и снова прослезился. Но было уже не стыдно, ни капельки. Руки сами потянулись обнять Сашу, и это оказалось взаимным. Какими сложными, многогранными мы бываем, даже и представить трудно. Но одно я понял точно: с каждым часом, с каждым годом мы меняемся, взрослеем, пусть и каждый в своём темпе. Время не может стоять на месте, а опыт и люди вокруг нас бесценны.

Сверху посыпался дождь, барабаня по козырьку. Мы вскочили, спрятались от холодных капель, и сжались каждый в свою куртку. Подъездная дверь открылась и оттуда высунулась встревоженная мама с бигудями на голове. Стоило ей увидеть Сашку и лицо тут же смягчилось, сделалось добрым и ласковым.

– Не пора ли по домам? – спросила она, – А то заболеете. Романтично, конечно, но ходить к друг другу не сможете.

Не успел я что-либо сказать, как мама закрыла дверь и исчезла. Перед Сашкой оправдываться не пришлось, она сама всё понимала. Мы поднялись по лестнице и попрощались на пятом этаже. Я промолчал, что жил ниже, и на шестом сел на лифт, доехав до своего.

Удалась ли шалость?

После столь слезливого вечера спал я как убитый. Утром меня бы и пушка не разбудила, но, к счастью, у моей мамы были и другие действенные методы. Звук, который прошелся по квартире, кажется, сотрясал стены. Или я всё ещё спал и видел сон. Когда открыл глаза, уже было неясно. Комната такая же, как обычно, никаких посторонних шумных предметов.

– Дима, ты встал?

Мама кричала из кухни. Я поспешил подняться, заправить постель и привести себя в порядок. Растрёпанные неспокойным сном волосы никак не хотели укладываться, и, вертясь около зеркала в ванной, я безуспешно пытался пригладить их. Я знал, что за зеркалом есть полки, на которых лежат мамины прибамбасы для красоты, но как правильно ими пользоваться, я не знал.

Пока я прыгал и танцевал с бубном вокруг своей причёски, не заметил, как подошла мама. Она сложила руки и задумчиво на меня смотрела. А потом взяла расчёску и один из своих баллончиков, пшикнув мне на волосы. Я закашлял, так противен был запах. И вскоре стало понятно, что меня налачили. Отражение в зеркале улыбалось, ему нравилось, как теперь выглядят уложенные волосы. А второе, моё, рассматривало новый имидж с лёгкой недоверчивостью.

– Красавчик, – сказала мама и пощипала меня за щеки, – весь в меня.

– Ну ма-а-ам, – закатил я глаза и отодвинулся от нее, – я уже не маленький.

– Ну раз так, то иди готовь себе завтрак и делай чай, а мне нужно съездить в одно место.

Я кивнул, осматривая маму. Вчерашние бигуди сделали своё дело, и красивые кудри украшали её. Праздничная блузка, бусы и кольцо на пальце — неужели мама готовится с кем-то встретиться? Это было не моё дело, но я волновался, словно от этого зависела моя судьба. Спросить ничего не успел, входная дверь хлопнула, как только я дошел до кухни и переварил мысли.

По дороге до остановки я вспоминал вчерашний разговор с Сашкой. А если вспомнишь лучик, то солнце обязательно появится. Так и случилось, Саша шла с Вовкой, и я сильно удивился отсутствию сестер.

— А где Лера и Ира? — спросил я.

– Не боись, – похлопал меня по плечу Вова, – Они же нам шили костюмы. Вот и решили, что не потащат их на себе. Сказали отец отвезет.

Это было логично, поэтому я выдохнул. Так много зависит от этой сценки. И кажется, что я один так сильно переживаю. Вовка зависал в телефоне, то переписываясь, то играя в игрушки. Сашка молчала, не смотрела на меня. Надо было разговорить её.

– Как котята?

– Да ничего, – ответила она с пустыми глазами. – Плюша и правда так себе мама. Всю ночь котята пищали, просили есть, а она убегала от них ко мне на кровать. Я всю ночь таскала её в коробку.

После паузы, которую мне казалось правильно выдержать, потому что не могла Сашка так плохо выглядеть из-за Плюши, она снова начала говорить:

– И отец утром звонил.

– Чего? – спросил удивленный Вова, который, казалось, не слушал до этого и всё внимание сосредотачивал на телефоне. – Вот козел. Опять пьяный был?

– Он типа закодировался, – фыркнула Сашка. – Сказал, приедет ко мне сегодня. Бабушка рассказала ему, что мы сценку ставим. Это конец.

Я понял, в какой мы сложной ситуации, и закрыл лицо ладонями. Это немного помогло собраться с мыслями, но, как бы мне ни хотелось поддержать Сашу, я совершенно не знал, что сказать. Мысли путались, и если бы я что-то произнес, то оно бы звучало абы как. Зато Вовка нашел слова, из него речь посыпалась так, что не заткнешь. Он начал всеми правдами и неправдами покрывать отца Сашки, словно тот сильно обидел или задолжал ему.

– Я постараюсь, – посмотрела на меня Сашка, – Я же дала обещание.

Автобус пришел, проглотил пассажиров и поехал дальше. Я смотрел в окно, раздумывая о сегодняшнем дне, который обещает быть нелегким. И внутри снова проснулось то нечто, которое тревожно шептало, иногда неразборчиво, но всегда метко. Сейчас оно пыталось убедить, что всё кончено и у нас не выйдет хорошего представления. Я почти поверил.

Чья-то рука коснулась моей. Саша заглядывала в глаза, пытаясь найти то, что тревожит, чтобы спугнуть, убрать это. Ей стоило бы позаботиться о себе, но, похоже, легче было взяться за чужую проблему.

– Мы должны вжиться в роли, – сказал я и посмотрел на ребят. – Чтобы то, что у нас на душе, не смогло всё испортить.

Между нами появилось новое обещание. Жаль только, что не оформили его на бумаге, надежнее было бы и спокойнее.

Ехали, обсуждая сценку, весело и громко. Да так, что нас чуть раньше из автобуса не выпроводили. Водитель потом еще долго на нас угрюмо смотрел и бубнил, когда подвозил до школы. Но сейчас не об этом, а о нашем представлении.

Ира и Лера приехали раньше нас, они уже отнесли вещи в наше секретное место. Оно находилось в подсобке, которое редко использовали, даже паутина там имелась. Ключ от неё достал нам Буш, он не признался откуда, а мы и не сильно допытывались. Надеюсь, это не я его вдохновил своей безбашенной выходкой.

– Быстрее, быстрее, – сказала встречающая нас Ира и начала рассказывать, – Вовка вечером нам принес свой костюм, чтобы мы его приукрасили, – и на лице её расцвела смущенная улыбка, – Мы поколдовали над пиджаком, пришили туда что-то похожее на крылья. Вы офигеете.

Звучало всё очень интригующе, мы поспешили за подругой. Ирка, кстати, уже была наполовину в наряде. Вся в белом, смотрелась очень легко и миловидно. Юбочка чуть ниже колена, на которой развевался слой тонкой тюли с блестками, и блузочка с рюшами придавали вид волшебницы или феечки.

– Осталось еще только шляпку надеть, – сказала она. – Это всё так интересно!

Предстоящее выступление полностью захватило нашу подругу, и мы совсем расслабились, постарались забыть о своих проблемах хотя бы на время праздника. Я не верил, что моя мечта исполняется, боялся спугнуть удачу, поэтому вел себя ниже травы. Вскоре к нам присоединился Буш, мы снова проговорили сценарий и одновременно вдохнули и выдохнули напряжение. Такая импровизация для всех была в новинку.

– Короче, где костюмы наши? – спросил Буш за пять минут до урока.

Ира и Лера стали раздавать то, что у них получилось на вечер и часть ночи. Дольше сидела Лера, под её глазами красовались синяки и мешки, в которых можно было бы хранить картошку. Мне досталась белая футболка с рукавами до запястья, к которым прикрепили длинную бахрому. Штаны у меня были свои, тоже белые.

Бахрома использовалась не просто так. Сестры объяснили, что они долго думали над тем, какая же вещь покажет, что мы птицы, а не крокодилы какие-нибудь. Лучше всего подошла бахрома. Стоило поднять руки в сделанной футболке, чтобы удостовериться в этом, ведь такое простое украшение создавало образ крыльев.

– Ну вы вообще, – удивился в своём стиле Буш, надевая серый пиджак.

– Низ легче оставить таким, – сказала Лера и посмотрела на синие штаны Вовки. – Мы с верхом-то провозились сколько... Все пальцы себе искололи, и нам теперь запрещено брать швейную машинку. Мама, как обычно, сказала, что мы две неумехи и браться даже не стоило за это дело.

– Да, нам вчера сильно влетело. Мы продолжили шить уже в своей комнате, под лампой. Поэтому кое-где швы будут очень видны...

Ира опустила виновато голову, но Лера подняла её обратно своей рукой.

Прозвенел звонок и мы поспешили на урок. Последней выходила Сашка, и я видел, как она выкладывает из рюкзака роликовые коньки. Выглядела она грустной.

– Тебе необязательно быть на коньках, – сказал я, – Это я придумал для шоу.

Сашка покачала головой и, толкнув меня плечом, пошла в сторону класса. Я поспешил за ней. Мы сели за одну парту, потому что, оказалось, коньки заняли всё место в рюкзаке и с учебниками делить его не хотели.

Волнение росло с каждой приближающей к выступлению минутой. На последнем уроке я сидел как на иголках. Пару раз выходил в туалет, чтобы умыть лицо водой, казалось, будто оно горит. Стыдно, что я таким способом добился нашего выступления, и никому из нас неизвестно было, как отреагируют учителя и директор. А вдруг меня исключат? Нечто внутри меня подсказывало, что еще не поздно отказаться. Я сначала всерьез задумался, ведь каково будет маме узнать об исключении сына. Но стоило увидеть лица друзей, которые тоже не находили себе места, и нечто замолкало. Подвести друзей — подлый поступок. Надо было собраться, разогнать все сомнения, выйти, выступить и заслужить аплодисменты публики. Я затеял всё это ради себя, ради того, чтобы отпраздновать Хэллоуин, а теперь больше всего мне хотелось помочь Саше.

– Дима, к доске.

Я был единственный в классе Дима, поэтому быстро вскочил, так что весь класс рассмеялся, а учительница грозно на меня посмотрела, и неуверенно зашагал к меловому чудищу. Выйти к доске — настоящее испытание, а когда ты пропустил весь урок мимо ушей, то верная смерть. На меня посмотрели какое-то время вопросительно, когда я замялся и не мог ничего путного написать. А следовало решить математическую задачку. Черт знает, какое у неё решение было, меня посадили обратно за парту, и я не успел списать с доски. Со мной заговорила шепотом Сашка.

– Ты чего волнуешься?

– Думаю просто много.

– Дурак, – только и сказала она.

– У меня отец в больнице, в аварию попал, – ответил я.

– А чего же ты молчал?

– Да не в тему было.

– Ты слишком много в себе держишь. И фантазии, и переживания – так же нельзя.

Договорить Сашка не успела, учительница заметила наши перешептывания и строго подвинула очки на переносице. Предупреждение понято, мы нахмурились и замолчали. Я прокручивал сказанное, пытаясь понять, насколько часто я обращался за помощью и поддержкой к другим. Наверное, в этом кроется ответ на вопрос Саши, почему я молчал. Просто у нас так принято, тихо и незаметно для других переживать сложные моменты, уходить от других людей, чтобы они ничего не заметили, и бежать от предлагаемой помощи, как от огня.

Математический запал пропал не только у учеников, но и у учительницы. Под конец урока мы самостоятельно решали задачки и уже выдохнули, как неожиданно раздался стук в дверь. Вошла Наталья Петровна, вся красная и запыхавшаяся, в руках привычный набор из различных папок и документов.

– Якушева заберу, – сказала она и кивнула мне, – в коридор

Тут я понял, в чём суть прихода. И Сашка тоже, она смотрела обеспокоенно и теребила пальцами тетрадь, чуть не разрывая на кусочки. Остальные спокойно сидели, кто-то даже не оторвался от задачек. Только Буш вопросительно посмотрел на меня, но ответить ему ничего не успел. Вышел на допрос.

– Дима, это что такое? – налетела тут же Наталья Петровна. – Что это за сценка? В планах её не было.

– Я не понимаю, о чем вы, – состроил дурачка я.

– У нас была запланирована песня от лучшей ученицы школы. Вот в тот же момент, на той же сцене, что и ваша. Мы четко сверяли план перед сдачей, там не было никаких несостыковок.

Я не знал, как оправдываться, и врать не хотелось. За неправду наказание может стать совсем невыносимым. К счастью, Наталья Петровна вскоре сменила гнев на милость и стала прежней собой, рассудительной и спокойной.

– Впрочем, Вика заболела, петь с больным горлом не получится. Чтобы подготовить сцену, есть десять минут. Не терять же её время выступления, а то гости расслабятся и начнут телефоны доставать, а дети прыгать до потолка.

Нам жутко повезло, и это понимал не только я. Когда на перемене друзья узнали о произошедшем, они одновременно выдохнули и напряглись. Мы выступим, но теперь Наталья Петровна знает, что мы крупно смухлевали. Если это дойдет до директора, жди беды.

Время бежало, до нашего выступления оставалось совсем ничего. Мы даже дружно прогуляли один из уроков, репетируя нашу импровизированную сценку. Основные элементы все запомнили, оставалось только переодеться и украсить самодельными и простецкими декорациями сцену. Мы с парнями донесли всё до актового зала, и спрятали от посторонних глаз.

– Ни пуха, ни пера, – сказала Лера, подмигивая сестре.

– К черту! – крикнули мы.

Перед нами выступала музыкальная группа, у которой была жутко расстроена гитара. Зрители слушали с приклеенной улыбкой, ожидая, когда закончится мучавшая их песня.

– Не упади, – сказал Вовка, когда Саша надевала роликовые коньки.

– Шутишь? Я на коньках, как рыба в воде или наша Лерка в волейболе.

Я сразу вспомнил свой первый день в школе, урок физкультуры, где нашу команду разгромила, как я думал Саша, но оказалось, что запомнилось всё неправильно. В тот день я был так не собран, что и не замечал игру Леры, она будто молния передвигалась, не давая мечу упасть на их сторону. И так же круто она била по мячу, зарабатывая очки.

– Буш тоже хорош, – похвалила внезапно парня Лера, – Если он есть во вражеской команде, приходится попотеть. Но так даже прикольнее.

Ира внимательно наблюдала за сестрой, пока сама наводила порядок в волосах, причесывая и собирая в высокий хвост. Они переглянулись с Вовкой, как мне показалось, очень многозначительно, и я поспешил поинтересоваться, что случилось.

— Ничего, — раздраженно ответила Ира, что было вообще не свойственно ей.

Вовка онемел, стал похож на тучу грозовую. Так и сидел, обозлившись на весь мир, пока я не позвал его. Пора было начинать. Зрители, видя, как собирают декорации, оживились. Стали шептаться, поглядывая на сцену и предполагая, что им покажут.

Мы вышли все вместе, отбросив мысли и тревоги, и стали кружится по сцене. Сашка делала это особенно красиво, будто и правда плыла. Я тогда не знал, но она раньше ходила на фигурное катание, занималась профессионально. Отец водил её каждый раз на занятия и возил на соревнования. Может поэтому ей теперь так неприятны коньки.

Я попросил включить нам заранее собранную музыку и сказать в микрофон пару слов, поскольку все мы были в образах и за голос автора не могли сойти. Поэтому раздался чей-то незнакомый мужской голос:

– В далеком краю жили лебеди, грациозные и величественные. Но среди них был один — Черный Лебедь, который мечтал взлететь, но не мог.

Все, кроме Сашки, ходили стайкой, изображая семейство лебедей. Только одна она, отбившись, грустно кружила в середине выдуманного озера.

– Почему же я не могу взлететь, как они? – воскликнула Сашка, смотря на зрителей. – Неужели я какая-то другая?

Вовка и Лера играли «злых» лебедей, они подплыли к Черному лебедю и засмеялись. Они потешались над слабостью крыльев, что не могут поднять птицу в небо. Сашка упала на колени, закрываясь от них бахромой на рубашке, словно крыльями.

– Ты никогда не станешь подобной нам!

– И когда мы улетим, останешься совсем одна!

Забавно было смотреть, как это говорят Сашкины друзья. Хорошо, что это было не всерьез. Пока пернатые забияки доставали Черного лебедя, я видел на глазах людей неодобрение их действий и успел порадоваться, значит, наша сценка действует.

Мы пошли дальше по сценарию, отогнали Леру и Вовку, подняли свои крылья, как спасительный щит, над Сашкой. Та изображала стойкого солдатика, не способного сломаться от одной такой глупости.

– Спасибо, но я ничем отплатить не могу, – сказала Черный лебедь. – Но век вам буду должна, всё, что попросите.

– Тогда будь нам другом, – ответила Ира.

Она нисколько не волновалась, четко, без дрожи в голосе, говорила свои слова.

– Не могу. Вам будет только хуже, ведь я не могу взлететь, сколько не пыталась.

– Не беда, – сказала Ира, помогая встать Черному лебедю.

– Мы дадим тебе по перу, и ты поднимаешь в небо, – сказал я и поднял левую руку.

Там — хитрая придумка сестер. Пара перьев у каждого на булавке, не пришиты к рукавам. Поэтому их с легкостью можно отсоединить и приделать в другое место. Так мы и сделали. Я, Ира и Буш, стоявший молчком, дали по одному перу на каждое крыло. Между черных перьев появились белые, смотрелось великолепно. Зал охнул от неожиданности.

– Зачем вы это делаете? Это же ваши перья! – воскликнула Черный лебедь, беспокоясь не о себе, а о новых знакомых.

– Ты наш друг! Мы всегда будем рядом, и если придется, разделим с тобой любые несчастья.

Черный лебедь, осмотрев крылья, делает попытки взлететь. Сашка прокатывается, пытается прыгнуть, но снова падает на коленки. Тогда я говорю ей:

– Ничего. Попробуй еще раз!

И она встает, катится по сцене, а потом прыгает, кружась после приземления. У Черного лебедя всё получилось, зал хлопает, свистит и искренне радуется.

– Спасибо! Я никогда бы не смогла сделать это без вас, – говорит Черный лебедь, приблизившись к ждущей её стайке.

– Вместе мы способны на всё! – хором отвечают ей белые лебеди.

Так и заканчивается наша сценка, мы уходим за кулисы, а потом все вместе возвращаемся на поклон. Времени на выступление было немного, но никто бы из нас не сказал, что это помешало нам показать настоящую историю про дружбу. А самое главное — она была правдива, я успел удостовериться в этом сам.

Из зала на нас смотрели родители школьников. Сашка застыла, когда увидела мужчину с темными волосами. Он махал ей одной рукой, а другой протирал прослезившиеся глаза. Я потом понял, что это был её отец. Обычный мужчина, так и не скажешь, что гад какой-то. Да и не было у меня времени думать об этом, потому что сам обомлел. На выступление пришли и мои родители. Папа сидел в коляске с забинтованными ногами и тоже махал мне, улыбаясь. Мама показывала большой палец вверх, и я видел, как она что-то говорит женщинам рядом. Скорее всего, что-то типа: «Видели? Это мой сын!».

Эпилог

Даже директор и Наталья Петровна хлопали, а после подошли и сказали, какие мы молодцы, такую добрую сценку поставили про вечное — дружбу. Мы кивали, лишнего не говорили. Учительница быстро смекнула, что нам неловко и стыдно, и увела директора на следующее выступление, которое должно было проходить на улице. Там собирался оркестр и хор, под натянутым огромным навесом они собирались завершить сегодняшний день звонко и торжественно. Мы не пошли.

Вовка убежал на автобус, а Саша ушла с отцом, даже не попрощавшись с нами. Ира и Лера собирали реквизит, его надо было отнести в школьный театр, где дети смогут использовать декорации в разыгрываемых представлениях.

Я подошел к родителям, которые так и стояли на своём месте, пока остальные разбредались кто куда. Папа выглядел веселым и бодрым, и это воодушевило меня. Значит, скоро поправится, и всё будет хорошо

– Ну ты голова, Димка, – сказал папа.

– А я говорила тебе, воображение работает у него, – улыбалась мама, – Ночами сидел за сценарием, утром вставать не хотел.

Посмотрела она укоризненно, но всё-таки сильно не ругалась. Ведь не зря это было, стоило того! И отношения между родителями будто смягчились, не было больше той неловкости и отрешённости. Мамины руки держались за спинку сидячей каталки, а сама она стояла так близко, словно снова чувствовала что-то к папе.

– Мне надо возвращаться, – сказал папа, почесывая гипс так, будто мог достать до зудящего места. – Мама твоя меня немного украла, что ли.

– Ну уж не украла, а позаимствовала, – уточнила мама и уголки её губ поднялись в хитрой улыбке.

– То есть тебе не разрешали уходить из больницы?

Папа покачал головой, и в его улыбающемся лице я увидел хулиганистого мальчишку. Взрослого ребенка, нашкодившего только что и довольного собой. И мама была такой же девочкой-проказницей, что согласилась пособничать в столь опасной затее. А что, если врачи разозлятся? Откажутся лечить моего папу?

– Приходи навещать, только с собой захвати шашки какие-нибудь или карты, а то скука такая в этой больничке. А лежать еще ого-го. Знаешь, Димка, что от скуки умирают?

– А от работы кони дохнут, – добавила мама, посмотрев на часы на запястье.

– Правильно, Лена, правильно.

– А может, мы сходим вместе в кафе? – предложил я на этой радостной ноте.

Родители переглянулись, замялись и неловко улыбнулись. Мама начала объяснять, что в больнице могут в любую минуту спохватиться, хоть они и договорились с медсестрой. Нужно было отвезти папу в больницу, чтобы за ним продолжили присматривать, ухаживать.

– Димка, мужики не вешают нос, – ободряюще сказал папа и хотел дотянуться до моей головы, но я отпрянул.

– Мужики бросают свою семью?

Слова сами вырвались, мне никогда бы и ни за что не сдержать их. Ведь это то, что долго копилось внутри, сворачивалось в грубый и колючий шарик. А теперь я выплюнул его, изверг из себя, сказал наконец то, что нечто, сидящее внутри, часто шептало, очерняя все хорошие воспоминания о папе. Мне стало легче, и сердце не билось отчаянно, оно сохраняло свой спокойный и привычный бег.

Зато я видел, как расширяются глаза родителей, как мечутся они в поисках слов, что помогли бы им оправдаться. Но я знаю, правда остается за мной, и ничего не способно поколебать мою решимость разобраться во всем здесь и сейчас, когда наконец все разбитые игрушки рядом.

Мне кажется, я тогда такого наговорил родителям, что не только папа, но и мама оказалась бы в больнице, но она была сильнее нас вместе взятых, и героически выстояла. Это был тяжелый разговор, который мы закончили в палате больницы. Я плакал, как ребенок, горько и навзрыд. Я делал то, что долгое время запрещали родители и я сам. И это было бы море, но в мире нет столько слез, может лишь на ручеек хватит и то не живучий.

– Прости, Дима, это я во всем виновата, – причитала мама, протирая сухие глаза, – Я же и правда не лошадь, чтобы на работе пахать, надо было и о тебе подумать.

– Мы просто осознали, что слишком разные люди, – говорил отец, а мама ему поддакивала, – Первая любовь - любовь безумная. Такая розовая пелена застилает глаза, что и не осознаешь, когда приходишь к тупику...

– Но ведь всё еще возможно вернуть обратно? – с надеждой спросил я, всхлипывая и утирая нос.

– Если бы могли - вернули, дорогой, – обняла меня мама и уткнулась в плечо.

Я чувствовал теплое дыхание и влагу от слез даже сквозь одежду, которая вроде и должна стать броней от всего, что может ранить. От пули или ножа вряд ли способна защитить укрывающая тело ткань, но от обиды и стыда — точно, но, однако, сейчас что-то пошло не так. И я, почувствовав неясную тревогу, застыл, как будто охотившийся на меня хищник уже раскрыл пасть и готов был сожрать меня. То было осознание. Так, как я хочу, никогда не будет. И правда заключается лишь в том, что мама и папа — не моя фантазия, которой я мог бы руководить, не мои поломанные вещи, чтобы чинить их.

— Я никогда не отказывался от тебя, — сурово сказал папа, нахмурив брови и облокотившись на одну из сторон каталки. — Ты мой сын и будешь им всегда. Даже если я не всегда смогу быть рядом, только позвони мне - я примчусь. – обращаясь к маме, он продолжил, – И ты, Лена, звони мне, если помощь нужна. Знаешь же, что гордость иногда надо поумерить.

– Теперь знаю, – хмыкнула мама и отпустила меня из объятий, – Дима, даже если мы с твоим папой не вместе, это не значит что у нас плохие отношения. К счастью, даже несмотря на мой скверный характер и его непутевость, мы смогли остаться друзьями. Но да, жизнь так решила, развести нас по разные дороги.

– Но ты - это то, что объединяет нас, – завершил папа.

Мама фыркнула, сказав, что опять не смогла красиво закончить мысль. Во мне всё еще боролся мальчик, желающий воссоединить родителей, и парень, что с горем пополам, но вырос и осознал, насколько был неправ. Какими сложными бывают семейные проблемы? Я вспомнил Сашку и улыбнулся сам себе. Правильно говорят, если думаешь, что тебе тяжело, то всегда найдется тот, кому хуже. И вот уже думаешь, что не так и плохо живешь, ведь родители у тебя хорошие, да, не без чудинок, но любящие. И пусть, что не вместе, главное, счастливы и здоровы. Ну почти...

Кстати, про это. После душевных бесед мы таки отвезли папу в больницу, хоть мне не хотелось расставаться так скоро. Но, получив обещание встретиться после выписки и устроить вылазку на природу с рыбалкой, я успокоился и даже решил, что вопрос брака моих родителей больше не волнует ни сердце, ни душу. Жить легче, когда знаешь: от тебя не так много и зависит. Особенно когда дело касается отношений между другими людьми.

– Хочу сегодня объесться тортом, – сказала мама по пути домой.

– А можно пригласить Сашку?

– Возлюбленную твою?

Я закатил глаза и недовольно вздохнул.

– Да шучу я, шучу. Знаю, что у вас, подростков, там всё сложно и серьезно. Приглашай свою Сашу, да хоть весь двор.

– Правда?

Мама кивнула и пожала плечами, сказав, что не против собрать шумную компанию дома. Даже мой удивленный взгляд на неё не вызвал реакции. И когда мы заехали в кондитерскую, мне оставалось лишь в спешке писать всем приглашения, на которые тут же приходили ответы. Придут все, и Сашка тоже.

Наш строгий надзиратель сидел за баром на кухне, рассматривая бумаги и копаясь в ноутбуке. Я беспокоился, что мама снова ушла с головой в работу, но стоило мне подойти, и я тут же выдохнул. Это были письма от родственников, памятные открытки, на ноутбуке же красовались фотографии с отпусков и праздников.

– Что делаешь? – спросил я, поглядывая на время, скоро должны были прийти первые гости.

– Вспоминаю. Иногда полезно. Вот тут, – она показывала мне открытку, которую отправила бабушка, – мама моя писала и желала нам хорошо отдохнуть в Сочи. Теперь сижу, гадаю, куда слетать на зимние.

– Может, к дедушке и бабушке?

– А может, и к ним, – махнула рукой мама, словно поставив точку, – думать, где провести отпуск, тоже работа. К черту её.

Улыбнувшись мне, мама собрала всё, что лежало на баре, в охапку и унесла в свою спальную комнату. Я не видел её еще несколько часов, даже когда пришел Вова и Буш, она не вышла встретить их. Парни принесли с собой необычные угощения. Ну как необычные, просто их мало кто ел: один пряники притащил, другой казинак. Сказали, не было больше ничего дома.

Когда мы играли в настолку, в самый неподходящий момент нас прервал звонок в дверь. Открыв её, я увидел запыхавшихся Иру и Леру. Они бежали наперегонки от подъездной двери. Зачем? Кто же поймёт этих девчонок. Оставалось лишь дождаться Саши, которая всё не появлялась, хотя жила ближе всех. Вовка предлагал сходить за ней, но я доверял Саше, и если она ответила, что придёт, то значит надо лишь подождать.

— Буш, а ты знаешь, что Ирка любит бегать по утрам? — ехидно стреляя глазками, сказала Лера, пока сестра сидела красной, как рак. – Вот только у неё что-то проблемы... Колени, вроде, болеть начали.

– Так, бегать надо правильно, – тут же включился в разговор парень и обратился к Ире: – Правила все соблюдаешь?

Она пожала плечами и опустила глаза.

– Может тебе сбегать разок с ней? – Лера толкнула сестру в плечо, но та даже не подняла головы.

Вовка понял быстрее, чем я, и нашептал мне на ухо:

– А Ирка-то наша втюрилась в Буша.

Я разинул рот и тут же захлопнул. Подумал, что пара выглядит очень интересно: Буш с ростом минимум 156, и Ира, тоненькая, в которой дай бог 140 сантиметров. Зато они хорошо дополняли друг друга. Умненькая девушка и спортивный парень — выигрышная партия. То ли дело Вовка и Лера, по которой он сох. Оба одинакового роста и худощавого телосложения. Оба не сильны в учебе, но Лерка хоть спортом занимается. А так, как брат и сестра...

Но забавно у нас получалось. Как у Ноя — каждой твари по паре. В этих двух парочках я уже не сомневался. Всё было видно невооруженным взглядом. Но это сейчас. Не понимаю, как раньше не замечал, как Лера постоянно специально спорит с Вовой, а тому и в радость. И как Буш постоянно хорошо отзывается об Ире, да и, по правде говоря, только о ней. А может по нам с Сашкой всё тоже давно понятно было? А что есть она поняла всё первой?

С такими мыслями я проигрывал одну игру за другой, и вскоре закончился весь лимонад, пицца, которую в итоге мы с ребятами заказали на всех, да и торт тоже. На часах стрелки показывали цифру, вводящую нас в депрессию. Ночь опустилась, завладела городской жизнью.

– Пора по кроваткам, – вышла из своей комнаты мама, потирая сонные глаза. – Мама молодец? Не мешала вам отрываться.

Осмотрев комнату, в которой все вещи спокойно лежали на своих местах, а мусор скромно ютился в мусорных пакетах, мама посетовала, что вечеринки в её время были веселее.

– Увидимся завтра в школе, – сказал уходя Вовка, – Кто не придет, будет месяц кормить всех в столовке пиццей.

– Сам дорогу не забудь! – крикнула ему вслед Лера.

Мы так объелись и так долго просидели, что шанс не прийти завтра или хотя бы опоздать точно был. Поэтому остальные поспешили поскорее ретироваться, чтобы сохранить как можно больше минут и секунд для сна. Предчувствуя своё поражение, я даже не стал бороться и, вместо того чтобы лечь спать, пошел выбрасывать собранный мусор.

На улице, пустой и холодной, было тихо. Я слышал свои мысли настолько отчетливо, что хотелось поскорее вбежать в теплый и такой живой дом. Но глаза сами поднялись к тому самому окну, а в нем была она. Саша всё это время сидела дома, и больше всего на свете в этот момент хотелось узнать, почему же она не пришла. Я махнул ей рукой, пару раз для надежности. Саша кивнула и ушла от окна.

– Как посидели? – спросила она.

— Да сойдет, а ты...

– Поняла, что не хочу. Не хочу портить вам праздник. Настроение паршивое.

Мы не стали присаживаться на лавку, было слишком холодно и поздно. Я подошел и впервые повел себя настолько храбро, прижав Сашку к себе. Она сначала оторопела, и даже руки её застыли чуть поднятые, но вскоре вернула самообладание и чуть не врезала мне. Как-то машинально получилось увернуться, наверное, я слишком знал Сашку, и, конечно, я переступил черту.

– Чего тебе от меня надо?

Слова Сашка выкрикивала. Я даже испугался, что сейчас сбежится народ, но никто не выскочил. Вопрос, который раздался эхом по муравейнику, заставил задуматься. А кому он предназначен? Мне или отцу Сашки? А может, нам обоим?

– Хочу поговорить с тобой, – ответил я честно и подул на руки, которые начали замерзать.

– А я хочу, чтобы вы от меня все отстали. Оставьте меня уже, – говорила Сашка, при этом дрожало у неё всё: и голос, и тело.

– А я думал тебе будет интересно узнать...

Я замолчал, хотел навести интриги, но терпение у собеседницы сходило на нет. Еще чуть-чуть и она бы развернулась и ушла, громко хлопнув подъездной дверью. На этом можно было бы ставить точку.

– Буш и Вовка теперь не холостые.

– Лера и Ира девочки умные и хитрые, хотя по второй не скажешь, но ты и не суди с первого взгляда. Рада за них, – ответила на эту новость Сашка, нисколько не удивляясь, будто уже всё давно знала.

– Так и знал, что узнал всё последний, – расстроился я и спрятал руки в карман куртки.

Сашка посмотрела на меня внимательно и задала вопрос от которого у меня чуть волосы не встали дыбом:

– А ты то у нас холостой или как?

– Так это разве от меня зависит?

– Дурак ты, Димка.

Любила Сашка обзывать меня, но не так, что это было неприятно и хотелось в драку лезть. Нет, мне даже нравилось, с какой ухмылочкой она повторяла это «дурак». Особенно сейчас, когда хмурая до этого Саша теперь светилась и улыбалась. Казалось, что это только для меня и из-за меня.

Мы простояли еще минут двадцать, пока мама вконец не потеряла блудного сына. Час был поздний, пришлось разойтись, но мы условились завтра всем рассказать, что начали встречаться. Теперь это было точно и взаправду.

Взявшись за руки, чтобы Сашу сильно не трясло, я выслушал, как прошел её разговор с отцом. Ему пришлось уехать ни с чем, настолько был тверд ответ дочери. Они сильно повздорили, наговорили друг другу ужасных слов, и мне было по-настоящему жаль Сашу. Я не мог заменить ей родительской заботы, но всем сердцем был готов подарить любовь, что наполняла моё сердце.