Шакал

Глава 1

Моя мама держит кур. Куры – это её хобби, её страсть, а ку­рятник – полностью мамина епархия. Мы с отцом не лезем в этот монастырь, однако относимся к нему хоть и равнодушно, но с ува­жением – в стиле «если хочется, то ради бога». Тем более что папа никогда не интересовался животноводством, а я – просто редкий гость в деревне Зелени Владимирской области.

Я бываю дома не чаще, чем раз в полгода, а то и реже. Работа, командировки – надо понимать. Зато когда уж приезжаю, то на «по­дольше» и глубоко погружаюсь в деревенскую жизнь. Зимой уби­раю снег и хожу в подвал за соленьями, а летом копаю грядки и со­бираю колорадского жука. Единственное, чего я никогда не касался, пока отдыхал в Зеленях, – это мамин курятник.

В нём жили пять кур и петух Шакал. Эта великолепная шестёрка стала для моей мамы настоящей отдушиной. Мама с голо­вой погрузилась в куриные проблемы. Она у меня увлечённый че­ловек: за что возьмётся, всё доводит до конца. И старается, чтобы эффективно, чтобы с умом: сначала читает теорию, потом изучает практическую сторону дела и только затем ставит хобби на поток. Так было и с цветами, и с виноградом, и с вязанием. Мама – актив­ная женщина, нацеленная не только на результат, но и на эффект. Если уж клумба – то как в Центральном парке. Если виноград – то сочный и вкусный. Если вязание – то свитер обязательно самый тёплый и мягкий. Мама умеет добиваться поставленной цели.

Собственно, четыре года назад такой целью и стали куры, кото­рыми мама буквально заболела. Она не только за ними ухаживала ради яиц, но и стала жить их миром, воспринимая повседневность исключительно через куриный аршин. В маминой речи появились все эти фразочки про «яйца курицу не учат», «курочка по зёрныш­ку», «курам на смех» и, конечно, три главных куриных сравнения: «сонная», «мокрая» и «слепая».

Мы с отцом посмеивались между собой, но, повторюсь, уважи­тельно – мы и сами любили поесть маминого фирменного цыплён­ка табака или, скажем, куриного филе в сметанном соусе. Пальчики оближешь. А варёные яйца в мешочек? Магазинные даже близко не стоят. Когда я приезжал в деревню, первым делом бежал на кухню, чтобы съесть яичко. Такая вот традиция появилась у нас с мамой.

Но в этот раз яиц на столе не оказалось.

– А где же яйца? – спросил я, не увидев тарелки, обычно белой, под цвет скорлупы. Вместо неё стояла цветастая миска с винегре­том, в котором, как блёстки, переливались мелко нарезанные ма­лосольные огурцы.

На кухне горел тусклый свет. Пахло квашеной капустой и по­гребом. В деревне я не был почти восемь месяцев и поэтому с ин­тересом огляделся. Будто бы всё по-прежнему, только сбоку от те­левизора к семейным фотографиям добавилась ещё одна – гордый петух по кличке Шакал. Я довольно ухмыльнулся, но вовсе не уди­вился. Это было вполне в духе мамы. К тому же я не имел ничего против того, чтобы Шакал стал членом нашей семьи – по сути, он всегда им и был. Мама любила его как родного.

– Яиц нет, – она пожала плечами и виновато улыбнулась.

– Нет? – удивился я. – Интересно. А почему?

– Молодки плохо несутся, – ответила мама и перевела разго­вор. – Может, чаю? Я с утра пиццу с помидорами делала.

– Давай, и пиццу, и чай. А суп есть? Какая-то голодуха с дороги.

– Потерпи немного. Через час отец привезёт Сашку Львова. Этот хлыст опять женился. Будем шашлыки жарить.

Александр Львов, или, как его называли друзья, Саня Лев, был двоюродным братом отца. Я звал его просто дядей Саней, как при­вык с детства.

– Опять? В какой уже раз? – Я рассмеялся.

– В пятый.

– Ну он мужик! Альфа-самец настоящий!

– Да какой он мужик? Мужики разве так поступают? Кобель обычный. Всё никак успокоиться не может, а уже полтинник скоро.

Мамина шея пошла красными пятнами, и я понял, что она сер­дится. Она опять начала пересказывать мне историю, как дядя Саня познакомился с маминой подругой, Полиной. Мама предупреждала её, что Львов – прохвост, у которого на тот момент уже было два развода, но Полина не послушалась. Дядя Саня охомутал её, заде­лал ребёнка, мальчика, а через год помахал кепкой, мол, прошла любовь, завяли помидоры. Алиментов платил не больше, чем на­значено, а это всего ничего, так как основная часть его дохода была нелегальной. О сыне не заботился – только жён менял. Мама его не любила всей душой, но и послать не могла: дядя Саня и отец, кроме того, что были братьями, ещё и работали вместе – заливали полы, поэтому Львов часто заезжал в деревню Зелени «потрындеть» о де­лах и отдохнуть в русской баньке.

– Здравствуй, сын! – Отец приветственно расставил руки. – Как доехал? Как Индия?

– Намасте [1], папа! – Я соединил две ладони перед собой, как это делают индусы. – Всё отлично! Индия – с нами!

Мы крепко обнялись. В кухню зашёл дядя Саня, худой, неболь­шого роста и выбритый до красноты. Лицо как у спившегося херу­вимчика. Зрачки неприятные, как козьи какашки, а на голове кепка-уточка, которую Львов никогда не снимал, хотя лысины у него не было – это сто процентов, сам видел в бане.

Дядя Саня со всеми поздоровался и, потирая руки, как клешни, сказал, что очень хочет попариться, прокипятить каждую косточку, каждую икринку в своих икроножных мышцах. Отец пошёл топить баню, а недовольная мама стала собирать на стол. Дядя Саня пред­ложил мне выйти на веранду и пообщаться. Он закурил и спросил, где я был в командировке и что построил. Я подробно рассказал, чем занимался в последние восемь месяцев. Львов невнимательно выслушал и равнодушно похвалил. Помолчали.

– Работа – это, конечно, хорошо, но она же, как говорится, не волк. Работа – «ворк», так? – Дядя Саня уставился на меня своим козьим взглядом. – Пора бы тебе снова жениться. Когда у тебя уже дети будут? Отец прямо истосковался весь.

Что я мог ответить на это? Все всё прекрасно понимали. Пять лет назад меня бросила жена, и с тех пор я погрузился в работу. Мама называла это «работным самоубийством» и была, пожалуй, права.

Внутренние обиды я возвёл в абсолют, превратился в сплошную рану, из которой медленно сочится кровь, стал бобылём, холостя­ком, рабочей лошадкой. Я сказал всем на работе, что, мол, если об­разовалась дыра, то затыкайте мной. И затыкали с удовольствием. Я работал напряжённо и добился уважения, стал начальником от­дела и в этом находил своё успокоение.

Успокоения не было у родителей. Они не раз мне намекали, что нужно искать вторую половинку, пора, пора, пора, но я всё игнори­ровал. Мама однажды даже выступила в роли сводни, но я взбесил­ся, разорался и просто ушёл. У неё ничего не получилось. Друзья тоже пытались мне помочь. Убеждали, что нужно установить при­ложение для знакомств, где я без проблем найду себе девушку, ту, которая понравится мне. Всё это звучало хорошо, но я никак не мог забыть бывшую жену, поэтому от всего отказывался, ссылаясь на большую загруженность по работе.

– Чего ты маешься? – спросил дядя Саня.

– Маета – это классно, – ответил я. – Пока работается, нужно ра­ботать, а женитьба, мне кажется, подождёт. Мужчинам можно и по­позже.

– Главное – не опоздать, – многозначительно ответил Львов, буд­то сам наступал на эти грабли.

Отец позвал нас в баню. Внутри пахло деревом и зверобоем. Мы парились долго и даже с каким-то фанатизмом. Веники были свежими, берёзовыми, а пиво – «Лакинским», ледяным. Красные-красные, весёлые-весёлые, мы вывалились из бани и гуськом про­следовали на веранду, где стоял стол. Отец называл его «доминош­ным», потому что любил там потягаться с соседом в домино. Стол был накрыт выцветшей клеёнкой, а стулья заменял обтёртый ку­хонный уголок из нашей старой квартиры.

– Вот это пир на весь мир! Чистая красота, чистое вологодское кружево! – Дядя Саня потёр щуплые ладони, всё ещё красные по­сле бани. – Это я люблю! Это я обожаю! Виват хозяйке!

Стол был заставлен тарелками. На одной лежали селёдка, её молоки и кольца белого лука. На другой – нарезанный хлеб и пи­рожки. На третьей дрожали туманные квадраты говяжьего студня. В четвёртой красовался фруктовый салат, похожий на салют: из всех орудий, фанфары, рок-н-ролл! В ряд выстроились бутылки: водка – 0,5, вино – 0,75 и пиво – 1,5. Заканчивал шеренгу пузатый графин с ягодным компотом.

– Садитесь! – сказала мама, показавшись из-за угла. У неё в ру­ках была кастрюлька с картошкой-мятухой и пучок укропа.

Мы расселись. Уже сгущался вечер, и вокруг «лампочки Ильи­ча» жужжали прозрачные комары. За забором играло радио – пес­ня Александра Иванова «Моя неласковая Русь». Соседи тоже отды­хали, жарили рыбу и, кажется, раков. Где-то вдалеке лаяла собака. Воздух был прозрачен и свеж. Я взял полторашку пива и разлил по стаканам.

– Пора шашлык кухарничать! – сказал отец, не просидев с нами даже минуты.

Он начал суетиться около мангала, а мы за столом завели бесе­ду о всяком, не очень важном, попивая холодное пиво и закусы­вая его свежими огурцами. Просто так, в охотку. Такое возможно только летом в деревне под убойный запах шашлыка.

– Всё готово! – крикнул папа минут через двадцать.

Он вернулся на веранду с пятью шампурами: четырьмя мясны­ми и одним шампиньонным. Дядя Саня от удивления даже вскинул плечи:

– Это что, новые веяния? Это же не курица? Баранина, что ли? А зачем грибы?

Отец ухмыльнулся и промолчал.

– Грибы – мне, – ответила мама и чуть стыдливо добавила: – Я вегетарианка.

– Вот это новости! Никогда бы не подумал! – Я обалдело обвёл всех взглядом. – А… почему? Из-за чего?

Мама пожала плечами, не желая распространяться на эту тему.

– Кстати, в Индии много вегетарианцев. Я и сам там целый ме­сяц постился, если можно так выразиться. И ничего страшного не произошло. Мне даже понравилось, – попытался я приободрить маму, но она продолжала молчать с недовольным видом.

Пауза.

– Думаю даже, может, повторить ещё на месяцок? А может, на­всегда? – спросил я больше в шутку и улыбнулся.

– Смотри сам, – ответила серьёзно мама. Мой легкомысленный тон ей не понравился. Ей вообще этот разговор, судя по всему, был неприятен.

– Ну что, может, есть уже будем? – спросил папа, но как-то несмело, и добавил себе в оправдание: – А то болтология одна! Сты­нет же всё!

Каждый взял себе по шампуру. Папа предложил выпить белень­кой, по маленькой, и, не дожидаясь ответа, разлил водку по стоп­кам. Первый тост – понятно, за любовь, за свадьбу дяди Сани. Отец произнёс обычную провинциальную здравицу, чтобы всё было хо­рошо: счастья, крепкого здоровья и благополучия. Выпили. Крякну­ли. Закусили. Втянули носами воздух и улыбнулись.

– А ты чего не ешь-то? – спросил у мамы дядя Саня. Он вгрызся в шампур зубами и оторвал кусок баранины. Его губы стали жир­ными.

– Почему? Я ем, – ответила мама. Она как раз накладывала себе в тарелку фруктовый салат.

– Не сейчас, а вообще?

– А, – издала она безучастный звук, – рыбу, мясо и яйца.

– А креветки?

– Нет.

– И даже курицу?

– Её – в первую очередь. – Мама нахмурилась.

– Курица – не птица, Болгария – не заграница! – выпалил дядя Саня и некрасиво рассмеялся своим солидольным ртом. – Кури­ца же – не мясо и вообще никакое не животное! Куриные мозги – чё с них взять?! Так, вроде комара. Прихлопнул – и прихлопнул. Не жалко. Для этого кура и жила, чтоб стать шашлыком. И чего теперь? Не жрать её, что ли? Нет такого закона в России. Всегда ели курятину и всегда есть будем! Это же польза. Витамины. Диетиче­ское мясо. Все врачи советуют!

Дядя Саня оторвал кусок хлеба и макнул его в масляный жир, который накапал от шашлыка. Прожевав лакомство, Львов щёл­кнул пальцами в пустоту и выразил мнение, что баранина получи­лась жестковатой, а вот маринад – самое то.

– Лично я с детства за куриный шашлык! Баранину нужно уметь готовить, а с курочками всё легко и просто. Чик-чирик – и готово! – Дядя Саня довольно улыбнулся. – Ел бы и ел бы их без остановки. Люблю я курочек! Особенно в панировочке! Ничего не могу с собой поделать.

Мама посуровела.

– Да ладно тебе, Саня! – вмешался отец. – Чего ты опять завёл эту шарманку?

– А чё я? – Дядя Саня откашлялся. – Я – человек обычный. А че­ловек по своей натуре – он кто? Хищник. Ему необходимо есть мясо. Мне и подавно, я же Львов. Я обязан есть мясо. А ты-то чего?

Он посмотрел на маму:

– Ты же раньше любила курятину. Всегда у вас шашлык был ку­риный. У тебя первоклассно получалось, честное слово. Мягенько. Уж точно лучше этой баранины!

– А теперь не люблю и не хочу! Сто лет мне теперь не нужна эта курятина! – огрызнулась мама. – Это не твоё дело!

Отец разлил ещё по маленькой и пробормотал, что ругаться – это плохо и вообще пусть каждый ест то, что хочет. Выпили. Крякнули. Закусили и замолчали. Кому-то язык сковала неловкость, кому-то – раздражение, и только дядя Саня сидел развалившись, по-прежнему с улыбочкой. Он не придал значения маминому вы­паду и не чувствовал никакой неловкости. Львов считал, что всё – его дело и уж, конечно, вегетарианство – в первую очередь.

– Мент родился, – хохотнул дядя Саня, когда молчание затянулось.

Отец натужно рассмеялся и, чтобы разрядить обстановку, по­просил двоюродного брата:

– Ну а теперь рассказывай, – папа выдержал паузу, – как ты с ней познакомился.

Львов захихикал и с удовольствием поведал, что его новую жену зовут Ангелина, ей тридцать восемь лет, у неё двое детей и собака, а по профессии она бухгалтер. И напел игриво: «Милый мой бух­галтер».

– А со старой что? – язвительно спросила мама.

– Разошлись, – ухмыльнулся дядя Саня. – Не сошлись мы с ней характерами. Вот и всё. Жизнь – сложная штука. Не смог я в ней сразу разглядеть змеюку. Винюсь!

– Ну-ну, – зло ответила мама.

– А что, медовый месяц у вас будет? – спросил я, чтобы не дать разгореться новой пикировке.

– А как же? Обязательно. Через пять дней в Египет летим на две недели. Ол инклюзив. Пять звёзд.

– Лучше бы Полинке помог! – не выдержала мама. Она была воз­мущена. – У сына одни двойки через тройку. Ему репетитор нужен, а ты с бабами всякими по Египтам шастаешь. Не стыдно?

Мама анатомировала Львова взглядом.

– Не стыдно! Ни капельки не стыдно! Я бы попросил! Это моё личное дело! И не надо на меня так смотреть! Я от твоего взгляда не смылюсь! – Дядя Саня даже приподнялся от раздражения, опер­шись руками на стол. – Как ты там раньше говорила? Яйцо не могёт учить курицу? Так я тебе более понятно сейчас скажу. Не учи, пожа­луйста, петуха…

– Да тише! Тише! Тише! Тише вы! – приглушённо замолотил отец. Он встал и замахал руками, как судья в боксе, подающий сиг­нал «брейк».

– Не петух ты, Сашка, и не лев, а шакал самый обычный! Пре­ступник ты, не уголовный, а нравственный! Сексуально озабочен­ный ты! Душу продал пороку! Какой пример ты подаёшь нашей молодёжи, сыну моему?! – выкрикнула мама и, гордо поднявшись, вышла из-за стола. – Не хочу даже сидеть рядом с тобой! А ты, сы­нок, лучше держись от него подальше!

– Ты куда? – спросил я. – Что происходит?

Мама улыбнулась – через силу, но искренне.

– Всё хорошо, сынок. Я просто устала сегодня. Спать хочу. Хо­рошего вечера, – ответила она очень спокойно и завернула за угол. Хлопнула входная дверь, а за столом воцарилось напряжённое молчание. Трое мужчин испепеляли взглядом клеёнку, не в силах посмотреть друг другу в глаза.

– Папа, чего это с мамой? – спросил я, не выдержав.

– Так, – махнул отец рукой.

Он резкими движениями разлил водку по стопкам. Без всякого тоста мы опрокинули их в себя, никто даже не стал закусывать, только ломали лица.

– Папа, я к маме схожу, – сказал я, опять не выдержав.

Она была в своей комнате, стояла у окна и смотрела куда-то в даль, будто слушая её беззвучную протяжность.

– Мама, что случилось? – Я подошёл к ней и положил руку на плечо. Она не вздрогнула. Ждала меня. – Почему ты ушла?

Мама повернулась:

– Разозлил меня этот Сашка-кобель. Самец недотраханный. Не люблю я его. Презираю! И не в Полинке дело, а в целом. Черви­вый характер у него.

– Знаю, – протянул я и через паузу добавил: – Может, вернёшься?

– Нет, сынок, я спать. Не волнуйся.

Я поцеловал её в щёку и вернулся за стол. Папа ещё раз разлил по маленькой. Мы выпили, крякнули и закусили. Отец с дядей Са­ней стали есть шашлык и разговаривать о футболе, а я делал вид, что слушаю их, думая на самом деле о маме. Опускалась ночь, пока бестелесная и нежная, поэтому шевеление голосов на веранде мне вдруг показалось душным и каким-то неуместным.

– Папа, можешь мне честно рассказать, что случилось? – пере­бил я их футбольный спор. – Отчего мама такая грустная? Какая-то недосказанность. Какая-то тайна. Что за деревенские секреты?

Отец помедлил.

– Да всё из-за петуха этого! – Он махнул рукой, как всегда это делал, когда был чем-то недоволен. Махнул, так уж получилось, в сторону брата.

– Из-за меня, что ли? – нахмурился дядя Саня, но продолжил примирительно: – Знаю, что не переваривает она меня. Из-за По­линки этой, подруги её закадычной. Так что ж мне теперь, разо­рваться, что ли? Переломиться? Ну не люблю я её больше! Зачем насиловать себя? Я что, крепостной какой? А детям я помогаю. У меня трое, слава богу. Помогаю по возможности. Мне же тоже нужно жить, устраивать, так сказать, свои обстоятельства. Мне ещё пятидесяти нет, а мужицкие силёнки ещё есть. Организьм позволя­ет! – Он так и сказал, через мягкий знак.

– Да помолчи ты, господи! – рявкнул отец. – Ты-то тут при чём?! С тобой и так всё ясно-понятно. Давно тебя знаю и знаю, какой ты из себя есть человек. Не надо тут разводить эту глупистику!

– Ладно, ладно. Спокойно! – Дядя Саня выставил ладони впе­рёд. – О чём тогда речь? О каком петухе?

Пауза. Только комары жужжали вокруг лампочки.

– Да петух Шакал, который у нас жил. Помер недавно. Вот она и расстраивается с тех пор. Как не своя стала.

– Умер? – встрепенулся я. Отец кивнул.

– А как умер? От старости или по болезни?

– Извини, сын, не хочу об этом говорить. Завтра у неё сам всё узнаешь. – Папа отодвинул от себя рюмку и встал, показывая всем видом, что посиделки окончены.

Дядя Саня вызвал такси, хотя обычно всегда оставался у нас на ночь. Я умылся и залез в холодную кровать. Внутри меня подгули­вала водка, поэтому спать совсем не хотелось. Нахлынули воспоми­нания: как впервые я попал в этот дом, как помогал отцу в ремонте, как баньку строили. Как… меня в ногу клюнул петух Шакал. Я тихо рассмеялся и подмял под голову горячую подушку.

Шакал был красивым петухом, горделивым и преисполнен­ным чувства собственного достоинства. Гребень и бородка крепкие, ярко-красного цвета. Окрас рыжий, с оттенками жёлтого. Хвост чин­ный и насыщенно-чёрный. Вид у петуха был скорее царственный, чем шакальный. Кличка ему абсолютно не подходила, но поче­му-то я никогда об этом не думал. Завтра же я решил всё подробно разузнать у мамы.

* * *

На следующий день я встал поздно по деревенским меркам, ча­сов в девять. Похмелье у меня было лёгким: голова почти не болела, но сушило изрядно. На кухне никого не оказалось, только по сте­нам плясали солнечные зайчики, весёлые и шустрые. Я вытащил из холодильника трёхлитровую банку огурцов и сделал три жадных глотка рассола. По телу разлилась солёно-мутная жидкость, кото­рую правильнее называть благодатью. Меня от неё так прошибло, что я прослезился, тотчас стряхнув все ошмётки похмелья.

Затем быстро оделся, почистил зубы и выбежал в огород. Ветер тут же залез мне под рубашку и раздул её. Я остановился около боч­ки с водой. Через полиэтилен теплицы были видны мутно-красные шарики помидоров.

– Здравствуйте! – сказал я соседу, который сидел на крылечке и курил папиросу.

– Физкультпривет! – ответил он, выпустив облако сизого дыма.

Я вышел на тропку, разделяющую огород на две равные части. Слева располагались прямоугольные грядки: лук, редиска, клубника и немного картошки. Справа помещались три важнейшие построй­ки: банька, новый кирпичный сарай и мамин курятник.

– Цы-ы-ыпа, цыпа, цыпа, – повторяла мама, выбрасывая оду­ванчики из ведра в корыто. – Цы-ы-ыпа, цыпа, цыпа.

Курочки недоверчиво кудахтали, не решаясь подойти к человеку.

– Доброго утра! – сказал я.

– Доброго! Как спалось? – улыбнулась мама. Она была в косынке.

– Прекрасно! А как твоё куриное царство?

Мама пожала плечами: всё нормально, что им будет? Живут себе припеваючи.

– Какие-то они у тебя робкие сегодня. Одуванчики им уже на­доели? – спросил я. – Заелись?

– Нет, что ты! Они обожают одуванчики. Просто я их кормила уже с утра. Это так… вроде лакомства. Вроде как пирожное или мо­роженое для ребёнка. Мне же пока некого баловать. – Мама поко­силась на меня. – Вот я и балую своих курочек. Сейчас уйду, и они набросятся на это корыто. Драться будут за эти одуванчики. Прямо как дети малые, ей-богу!

Я сделал кислое лицо и ничего не ответил. Не люблю я все эти намёки. Если уж говорить, то напрямую, начистоту. Мама подавила ухмылку и вдруг, рассмеявшись, хлопнула себя руками по ляжкам.

– Умора недавно была! Дождь прошёл сильный, и червяков по­вылазило миллион. Для кур же это наивысшее лакомство. Они как увидели меня с лопатой, так сразу выстроились у забора. Вот какая курица умная птица. Эйнштейны в перьях! Так я давай им червей этих кидать. Что у них там началось, в их загончике! Светопрестав­ление настоящее, психический дом. Кто успел, тот схватил – и бегом в угол. Остальные – за ней. И в драку за этого бедного червяка. Перья летели, как в драке подушками.

Мама вышла из курятника и закрыла за собой дверь на крю­чок. Куры тут же накинулись на корыто, и с минуту мы наблюдали, как жёлтые одуванчики исчезали внутри куриных клювов. Было в этом что-то гипнотическое.

– Без петуха теперь, значит? – спросил я. – Отец вчера сказал, что умер Шакал.

– Да, – ответила мама. Улыбка сошла с её лица. – После него я ре­шила больше не заводить петухов.

– А что с ним случилось? Заболел, что ли? – Я посмотрел на маму.

Она стала задумчивой, строгой, какой-то спокойной, но таким спокойствием, после которого быть только буре.

– Можно и так сказать, – ответила она и добавила: – Жалко его очень. Хороший был петя.

– Да, красивый, – протянул я, пытаясь найти ещё тёплых слов для… «пети». – И кличка звучная. Шакал!

– Нет, сынок! Нет! – Мама даже притопнула ногой. – Плохое имя! Неправильное! Разве же он был шакалом по жизни? Нет, нет, нет. Он был хорошим петухом. Это я, дура, назвала его так, а потом пожалела. Шакал – это жёсткое имя. У нашего петушка с шакалом не было ничего общего. Он мог иногда напасть сзади, исподтишка. Так это у петухов природа такая, а я, дура, психанула! Когда он так сделал в первый раз, так я его и обозвала Шакалом. С тех пор и за­велось: Шакал да Шакал, а ведь он ничего общего с шакалом как зверем не имел. Наш петух был гордым, а шакалы – трусливые!

Помолчали. Я стоял, поджав губы, разглядывая опилки, которы­ми была выложена тропинка. Я не знал, что ответить, и ждал, ког­да мама продолжит, но она предложила пойти на веранду и попить холодного чая, а то с утра уже умаялась с цветами, виноградом и молодками.

– Деревенская жизнь. – Она улыбнулась, зная, что я люблю эту фразу, как и следующую. – Сельское хозяйство.

– Это точно, – ответил я и тоже улыбнулся.

Мы прошли на веранду. Мама открутила крышку с мятой пластиковой бутылки и разлила чай по стаканам.

– Помнишь, как мы с отцом переехали в деревню? – спросила она и глотнула.

– Конечно. Я тогда в Казахстане был, – ответил я и тоже глотнул. Чай был вкусным, кажется, с чабрецом. – Помню, я позвонил тебе, по-моему, в апреле, и ты мне сказала, что вы с папой решили сде­латься деревенскими. Решили, так сказать, приобщиться к деревен­ской жизни, а то скучно на пенсии в городе.

– Точно. – Мама села на кухонный уголок. – Так и появились в моей жизни куры с петухом. Мне знакомая одна посоветовала. Сказала – и выгодно, и продукт натуральный для семьи. Опять же, новый интерес в жизни. Ну, я подумала и купила, как она мне по­советовала – пять плюс один. Пять курочек и одного петуха. По­селила их, значит, в старый сарай, гнёзда соорудила, территорию огородила, то есть загончик им сделала. И потом ещё большую ёмкость для воды прикопала. Обрезанную бочку для этого исполь­зовала. Хороший курятник получился, уютный.

Из колхозной конюшни послышалось ржание лошадей. Я лю­бил этот звук не меньше, чем урчание кошек.

– Курица – птица стадная, – продолжила мама. – Вожаком у кур стал Шакальчик наш. Он ходил прямо весь из себя универсальный петух. Демонстрировался во всей красе. Чтобы ни-ни, чтобы все бо­ялись заходить на его территорию.

Мама стянула косынку с головы. Её седые волосы, выкрашен­ные в каштановый цвет, упали на плечи.

– Ух, он был и драчливый петушок! Помнишь, он клюнул тебя в ногу, когда ты из Казахстана вернулся?

– Помню, конечно. – Я не сдержал улыбки. Мама тоже улыбну­лась, немного грустно, но всё же.

– Хорошо, сынок, что ты помнишь. Это важно. – Мама опять на­дела косынку.

Помолчали.

– Так вот, Шакал… Природа одарила Шакала острым клювом и настоящими бойцовскими шпорами. Они у него были просто огроменными. Бывает, заходишь в курятник, а петух вроде и не гля­дит на тебя. Но только отвлечёшься, посмотришь в другую сторо­ну – так он сразу налетает сзади. Прямо клювом и шпорами в ноги. Поэтому я при входе в курятник поставила палку, чтоб отбиваться от этого драчуна. Но среди курочек он пользовался авторитетом.

Мама сказала это чуть смущённо, потому что у неё было совет­ское воспитание. Я же, выросший в девяностые, ухмыльнулся.

– Первым в курятник всегда заходил Шакальчик наш, – продол­жила мама, – а курочки – уже за ним ровным строем. Когда я при­носила еду, куры чуть ли не из рук у меня выхватывали миски, а Шакал – ни-ни. Стоит себе в стороне. Типа безразличный, но всё контролирует.

Мама сказала это таинственным тоном.

– Своих дам он защищал будь здоров. Ухаживал за ними. Если вдруг находил корм, например гусеницу, то не трогал её. Знаками подзывал к себе куриц: мол, угощайтесь. Вам нужнее. Сам он ел мало, раза в два-три меньше, чем его дамы. Но силён был. Авто­ритетен. В курятнике всегда были полный покой и порядок. Это заслуга Шакала. Года три это куриное царство жило в полном со­гласии. Я нарадоваться на них не могла. Неслись куры, как по рас­писанию. Мне яйца девать было некуда. Раздавала знакомым.

Мама потёрла пальцем по шершавой клеёнке. Звук мне был при­ятен.

– Потом умерла одна курочка, через два месяца потерялась вто­рая. Собаки, наверное, утащили. Третья поперхнулась костью. Так прошёл годик. Наконец осталась всего одна несушка, и я купила ещё четырёх молодок. Подселила их к Шакалу, но петух не отходил от своей последней курицы. Они ходили всегда парой. На молодок Шакал не обращал никакого внимания, но и к тарелке с едой их не подпускал. Приходилось выдумывать всякие способы, как их, бедных, накормить. Уж очень они боялись Шакала, а он и правда был к ним чересчур строг. Как дракон какой-то на них шикал.

Мама задумчиво глотнула холодного чая.

– И вот умерла эта последняя кура. Шакала как будто камнем по голове огрело. Он не мог понять, что происходит. Стоял всё в сто­роне и что-то высматривал. Гребешок стал бледным и повис. Через день Шакал перестал есть. К молодкам не подходил. Ноль внима­ния. Весь как будто в себе. Вроде как тихо помешался. И вот дня через два я встала с утра, как обычно. Дождь тогда ещё шёл. Оделась, натянула галоши и пошла в огород. Захожу в курятник и смотрю: что-то в обрезанной бочке плавает. Я присмотрелась. Ба, петушок наш! Шакальчик! Он утонул, а у меня первая мысль – утопился! Не смог перенести потерю своих старых подружек.

Мама утёрла слезы:

– Вот такой он оказался, наш петух Шакал. Шакальчик милень­кий. Разве шакал он? Разве куриные у него мозги?

– Нет! Конечно нет! – ответил я горячо. История взяла меня за живое, ухватила за мозговой нерв.

– А вот у Сашки Львова – куриные! – процедила мама. – Тоже мне, лев нашёлся. Шакал он самый обычный. Лев – это состояние души, это поступки. Петух Шакал – вот кто был настоящим львом. Жизнь всё перепутала!

– Да уж, – выдавил я из себя. На душе было пусто и тяжело, хоть сам становись вегетарианцем по-настоящему, а не как в Индии, на месяц.

– Сынок… – Мама внимательно посмотрела на меня.

– Да, я слушаю.

– Я вчера не из-за этого гада ушла! Больно он мне сдался, хоть и жалко Полину! Я из-за тебя расстроилась, сынок. Всю ночь по­том проплакала!

– Из-за меня?

– Из-за тебя! – Мама сжала мою руку. – Я не хочу тебе такой судьбы, как у Сашки Львова или, не дай бог, как у петуха Шакала. Не желаю для тебя ни одной из этих судеб!

– Что ты имеешь в виду? – Я был удивлён, огорошен, растерян.

Мне показалось, что молчание мамы тянулось целую вечность.

– Когда умер Шакал, мне стало невмоготу, страшно за тебя. На ка­ком-то животном уровне! Выть хотелось, как волчице! Подожди! – Мама ещё сильнее сжала мою руку. Она повысила голос: – Дай до­говорить! Я хотела сказать тебе, что на сердце моём неспокойно. Ты изводишь меня, сынок. Изводишь отца. Себя изводишь. Убива­ешь себя работой. Совершаешь работное самоубийство. Ты можешь закончить, как Шакал, в бочке с водой. Ты понимаешь это?

– Да, понимаю, – ответил я. – Мы уже говорили об этом много раз.

– Говорили, а что толку? Ты ничего так и не понял! – выкрикну­ла мама. – А теперь жизнь показывает тебе товар лицом! Показы­вает, что с тобой может случиться. Неужели ты не видишь этого, сынок? Не понимаешь?

Пауза. Мама продолжила спокойным тоном:

– Сын, ты уже взрослый человек, но позволь мне дать тебе ма­теринский совет. Тебе не нужно становиться Шакалом и ни в коем случае нельзя становиться развратником Львом. Это не по-людски.

– Что же мне делать, мама?

– Плюнь на прошлое! Отпусти его, а не отпускается – переступи через него! Строй будущее! Ну не сложилось у вас – зачем ставить на себе крест?! Мне тяжело смотреть, как ты убиваешься. Перестань мучить себя этими бесконечными командировками. Поживи для себя! Для меня, для папы! Один ты у нас! Мы же волнуемся… Сы­нок, Христом Богом умоляю: найди себе девушку. Хотя бы попро­буй! Я уже внуков хочу!

– Мама, ну что ты говоришь, – я издал звук «пфе-е-е» и всплес­нул руками: – Опять ты про это!

– Сынок…

Помолчали.

– Хорошо, мам. Я обещаю.

Через две недели я вернулся в Москву совершенно другим чело­веком. Постригся, обновил гардероб и установил приложение для знакомств. В разделе «О себе» я написал: «Вегетарианец». И, представляете, уже через пять дней пошёл на первое свидание. Она была в очках, одновременно строгой и скромной. Вегетари­анка, спортсменка и просто красавица. Мы с ней быстро сошлись, и я ещё подумал тогда: забавно, ведь меня клюнул мёртвый петух – и… жизнь наладилась.

Посвящаю любимой маме и деревне Зелени!

Сергей К.

8–20.03.2023, Реутов

Примечание.

1. Намасте - индийское приветствие, в переводе «Поклон тебе».