Шахматный клуб (Книга вторая)

Эпизод 1

Старик с жестким взглядом темно-карих, почти черных, глаз стоял за стеклом и держал в руках кисть. Какое-то время он пристально смотрел перед собой, сосредотачиваясь. Потом несколькими энергичными движениями нанес неровные, даже неряшливые линии и точки, которые будто запачкали чистый доселе «холст». Еще пара всплесков — и воображению зрителя предстал изумительный букет живых цветов. Я не успел подивиться сему волшебству, как снова на девственно чистом стекле тот же художник неуловимыми глазу мазками создал еще один цветок, поправляя пальцем то, что, по его мнению, не сделала совершенным кисть. Я даже представил себе, как совсем недавно садовник срезал его рано утром, чтобы тайком от хозяев сада подарить своей жене.

Очередные взмахи явили миру сначала удивительный парк, потом мифическое животное, а следом обнаженную женщину.

Я заметил, что Поля смотрела на меня, а не на экран. Скорее всего, этот фрагмент черно-белого видео она хорошо знала, и теперь ее интересовала исключительно моя реакция.

Когда на экране художник изобразил женский силуэт, моя собеседница остановила ролик и попросила:

— Отвечай не думая, она влюблена или нет?

— Ждет любви, — выпалил я не размышляя, как и просила девушка.

— Вот, — обрадовалась Полина, едва не захлопав в ладоши. — Теперь ты понимаешь, что такое искусство?

— Теперь, — сказал я под ее пристальным взглядом, сильно растягивая слово, чтобы иметь время на обдумывание ответа, но ничего не придумал. — Нет.

Резкое «нет» после обнадеживающего «теперь» чуть не вызвало шквал женских слез.

— Ну как это нет? Ты же увидел больше, чем художник нарисовал. Значит, это произведение вызвало эмоциональный отклик в твоей душе. Это и есть искусство, — в запале убеждала меня моя подруга.

Мне нравилось, как она горячилась, поэтому решил продолжить в том же духе.

— А если я представил, что на рисунке ты — это тоже искусство? — спросил я ее, глядя в глаза.

Поле потребовалось совсем немного времени, чтобы вспомнить образ, с которым я ее ассоциировал. Она же, глубоко вздохнув, произнесла:

— Шуруй в свою федерацию, пока я не стукнула тебя чем-то твердым по голове.

— И что это за художественный стиль — бить невинного человека? — Тут я уже не удержался и рассмеялся.

— Перформанс называется, — недовольно буркнула «проводник в мир прекрасного».

Оставив Аполлинарию на скамье в сквере перед зданием, где располагалась шахматная федерация, я отправился оформлять результаты соревнований, чтобы присвоить спортивные разряды некоторым членам клуба. Пока поднимался по ступеням, подумалось про старую знакомую. Вероятная встреча с председателем федерации меня не то чтобы сильно волновала, потому что я, наконец, понял: последствия моего общения с Кариной перестали меня тревожить. Однако встречаться с ней точно не хотелось. Только вопреки планам я столкнулся с ней нос к носу в коридоре, как только вошел в помещение.

— Привет, — поздоровалась буднично девушка, теперь уже высокопоставленный спортивный функционер, и внимательно посмотрела мне в глаза.

Скорее всего, она пыталась определить степень моего негатива по отношению к ней. Не обнаружив там и доли неприязни, похоже, даже немного расстроилась. Совсем чуть-чуть. С одной стороны, отсутствие осуждения улучшало взаимодействие, а с другой стороны, стремительно зажившие душевные раны говорили о моем безразличии. Осознавать это было крайне неприятно. Если увлечение так быстро проходит, то, глядишь, в следующий раз, когда ситуация того потребует, не получится охмурить кого нужно. А вот это тревожный звоночек.

— Ну как, залечил душевные раны? — в слишком шутливой для банального любопытства манере спросила Карина.

— Абсолютно, — ответил я, чувствуя каждой клеткой своего организма, что так оно и есть, а также понимая, что такой ответ не понравится собеседнице. — Как-будто и не было ничего.

— Хорошо, — переш

ла на подчеркнуто деловой тон председатель федерации. — Что у вас, Лаврентий Дмитриевич?

Я заметил это «у вас», но не стал собеседнице отдавать инициативу.

— У тебя, Карина. Мы же перешли на «ты», и я не вижу поводов отменять прежние договоренности.

Карина не была в восторге от того, что я стоял на своем, но и оснований не соглашаться тоже не имелось.

— Извини, тут заморочат голову, что своего имени не вспомнишь, — отреагировала спортивная чиновница на мой выпад и закончила разговор, который совершенно точно не приносил ей удовольствия: — Оставишь документы в приемной.

Это должно было означать: «Я — птица важная, ведь у меня есть приемная, но в то же время близка к народу и могу общаться на „ты“ со старыми знакомыми».

Своим поведением Карина несознательно демонстрировала: мое безразличие задевает ее больше, чем если бы я всё еще таил на нее обиду.

На улице я подсел к Полине незаметно для нее, это давало мне возможность какое-то время наблюдать за девушкой. Она была настолько увлечена рисованием, что не замечала никого вокруг, пока мы вместе не услышали:

— Привет, Рыжая.

Перед нами неожиданно объявилась Карина.

Поля резко подняла голову, но светившее в глаза солнце не сразу позволило опознать внезапную гостью, что явно веселило подошедшую.

— Привет, Кукла, — ответила моя подруга, когда наконец поняла, кто перед ней.

На лице Карины появилась слишком говорящая гримаса, и она, с трудом сохраняя показное безразличие в голосе, поинтересовалась:

— Что делаешь?

— Да вот мы с Лавром… — начала было моя подруга, но ее перебила давняя знакомая.

— А вы, оказывается, уже с Лавром? — и Карина с долей ехидства, а вместе с ним и недовольства, посмотрела на меня, понимая причину моего к ней безразличия.

К зданию, где располагался офис федерации, подъехал большой черный автомобиль. Из него вышел водитель и крикнул:

— Карина Константиновна, я здесь.

Карина оглянулась и махнула ему рукой, мол, она видит. Потом еще раз посмотрела на меня, перевела взгляд на Полину и коротко бросила:

— Увидимся.

— Не хотелось бы, — ответила Поля, но Карина уже уходила, поэтому сделала вид, что не слышит.

Когда машина тронулась с места, я спросил:

— А почему «Кукла»?

— Это ласкательное от ку-клукс-клан, — пояснила подруга, — Карина Константиновна Климова. Мы в школе учились вместе.

— У вас прямо все красавицы учились? — попытался я сделать комплимент.

— Если ты про Куклу, то она реально красавица, — свела на нет мою попытку Полина.

— Вообще-то я тебя имел в виду, — пытался я исправить положение.

— Ты посмотри на Карину и на меня, — вполне спокойно сообщила подруга.

Она хотела еще что-то добавить, но я перебил:

— Уже посмотрел и так решил.

Полина засмеялась. Моя настойчивость ей явно пришлась по душе.

— Ты необъективен, — подвела итог пикировке подруга.

— Ты даже не представляешь насколько, — закончил я разговор, и мы отправились домой.

По дороге к шахматному клубу погода стала резко меняться. Буквально за несколько минут чистое летнее небо затянули легкие кучевые облака, которые слишком быстро превращались в тяжелые тучи — начался сильный ветер, что бывает перед грозой. Нам с Полиной было по пути: она шла к брату, который жил в нашем доме, а мне надо было зайти в клуб.

Когда мы подходили к подъезду, где находилась квартира Тамары Трофимовны, в которой сейчас жил ее сын и наш участковый Ванечка, хлынул дождь. Это низвержение потоков воды сопровождалось вспышками молний, за которыми немедленно раздавались раскаты грома. Под такой грохот мы заскочили в подъезд. Дверь медленно закрывал доводчик, отделяя нас от того светопреставления, что происходило снаружи.

Я рассматривал подругу, которая промокла насквозь, будто прямо в верхней одежде искупалась в бассейне, и понимал, что выгляжу не лучше. Полина тоже озаботилась своим внешним видом, проверяя, насколько прилично она выглядит. В этот момент послышались голоса этажом выше.

— Всё будет хорошо, мой мальчик, — без всякого сомнения, говорила наша домоправительница.

— Мама, мне страшно, — звучал в ответ голос брата моей подруги.

Мы замерли, не зная, что делать, поскольку стали невольными свидетелями разговора, не предназначенного для посторонних ушей.

— Я сделаю всё. Ты не сядешь в тюрьму, — последовало уверенное, но сказанное не без тревоги заверение ТТ.

— Мама, я не тюрьмы боюсь, — снова прозвучал мужской бас. — Я боюсь, что может оказаться, что нет справедливости. Совсем нет. Как тогда мне работать? А жить?

Я открыл дверь, чтобы незаметно для тех, кто был наверху, покинуть подъезд. Но стена дождя и раскаты грома, а самое главное, глаза моей подруги, в которых был страх, заставили отказаться от этой затеи. Но когда по лестнице застучали каблуки Тамары Трофимовны, я громко крикнул: «Быстрее забегай!» а потом с такой силой рванул дверь, что пискнул и сломался дверной доводчик. Тут же раздался громкий стук хлопнувшей двери, долженствующий обозначить момент, когда мы вошли и подтвердить, что мы не могли подслушать разговор, который нам слышать не стоило.

Тамара Трофимовна спускалась по лестнице медленно и, увидев нас, не ускорила шаг. Подойдя ближе, она внимательно осмотрела наши пропитанные ливнем одежды, лужи, что эти одежды уже успели «сотворить», сломанный мною дверной доводчик.

— Лаврентий Дмитриевич, Аполлинария?

Вопрос, несмотря на краткость, требовал обстоятельного ответа.

— Мама…, — начало было Полина, но ее перебил спокойный голос ТТ.

— Я обозначила порядок, — и посмотрела на меня.

— Хорошо выглядите, Тамара Трофимовна, — попытался я разрядить обстановку, но ничего не получилось — меня удостоили лишь строгим взглядом, поэтому пришлось объясняться. — Мы с Аполлинарией возвращались из шахматной федерации и попали под ливень. Вам не стоит выходить на улицу.

Домоправительница продемонстрировала большой ярко-желтый зонт и перевела взгляд на дочь.

— Мама, я промокла, можно я у Ивана просохну или переоденусь?

— Ивана нет дома, а ключи от квартиры я не взяла. Так что мы идем домой, — с этими словами Тамара Трофимовна вышла из подъезда и раскрыла свой зонт.

Ливень стал слабеть, превращаясь в обычный дождь. Выглянувшее в просвете туч солнце подсвечивало падающие капли своими лучами, превращая недавние потоки с неба в приятный слепой летний дождик, который хотелось ловить руками, подставлять под него лицо и просто улыбаться. Полина, воспользовавшись тем, что ее матушка стояла спиной, чмокнула меня в щеку и прыгнула под мамин зонт.

эпизод 2

Придя домой, я поделился с Петровичем своими мыслями о том, что женщины могут довольно жестоко обходиться друг с другом, имея в виду встречу школьных подруг Полины и Карины. Петрович, как и любой уважающий себя домовой, сделал глубокомысленный вид (хоть пиши с него скульптуру мыслителя, не хуже чем у Огюста Родена получится), показывая тем самым, что анализирует сказанное и обдумывает ответ, и, наконец, когда мудрейшая из мудрых мыслей снизошла, изрек:

— Забей. Люби женщин какие они есть. Изменить всё одно не изменишь, только мозги сломаешь, постигая то, что постичь не дано.

Я засмеялся и вынужден был отметить, что мудрость в ответе присутствует в избытке. Затем заварил себе чай, который мой друг называл чайным напитком, или эрзац-чай, поскольку считал, что сама церемония пития не менее важна, чем качество испитого напитка. Я с ним соглашался, но торопясь пил горячий чай большими глотками, объясняя тем, что нет времени.

Всем своим видом Петрович показывал, что я нагнал на него тоску своим поведением, поэтому прозвучавший вопрос меня сильно удивил:

— А что такое время?

Я понял, что вопрос риторический, поэтому решил не мешать другу высказаться.

— Вот возьми три-четыре поколения назад. Не было самолетов и автомобилей, которые и придумали, чтобы время экономить. Не было телефонов и телеграмм, я уже не говорю про компьютеры, чтобы информацию передавать мгновенно, опять же для экономии времени. Получается, что вся наука только и делала, что придумывала много чего, чтобы человек экономил время, но в результате вы на каждом шагу повторяете: «Нет времени».

Петрович уставился на меня, ожидая комментарии. Но неожиданный вопрос меня поставил в тупик, и я молчал, обдумывая услышанное.

— Твои пращуры косили косами и серпами, молотили цепями, мололи жерновами, ездили в гости на волах, но на неделю. А сейчас: комбайны, мельницы, в гости машиной, а то и самолетом, а всё равно «нет времени».

Я втянулся в размышления друга, пытаясь понять, почему и правда так получается. Но чашка опустела, и я тут же взглянул на часы.

— Пора бежать, — коротко кинул я и вскочил.

— Понятно, — резюмировал Петрович. — Нет времени!

По дороге в шахматный клуб я задумался о том, что сказал мой сосед, но мысли прерывались постоянными звуками уведомлений и сообщений. В конце концов я отключил звук в своем телефоне. Но и это не помогло, поскольку до клуба оставалось всего ничего. К тому же по дороге я встретил Валериана Брониславовича, который, как всегда, манерно раскланялся, приподнимая шляпу, попутно сообщая о том, что «в Багдаде всё спокойно». Народу в шахматной секции по случаю подготовки к каникулам мало. Зато некоторые адепты шахмат уже прибыли.

Я поблагодарил руководителя секции и поспешил продолжить свой путь, и на пороге едва не столкнулся с Тамарой Трофимовной. Она коротко кивнула, что означало следовать за ней, и пошла в сторону своего кабинета.

Проигнорировав свое обычное место за столом, она села возле небольшого журнального столика, который использовался исключительно для чаепития, вопреки своему названию. Опять же жестом предложила чай, но я отказался. Тогда она откинулась на спинку небольшого кресла и, вопросительно глядя на меня, тихо произнесла:

— Что вы думаете по этому поводу? Я не сомневаюсь, что вы, надеюсь, случайно, слышали наш с Ваней разговор. — И, упреждая любую мою реакцию, которая может разрушить доверительный тон общения, объяснила: — Те лужи, что под вами были, не могли образоваться в один момент. Да, и Аполлинария не догадывается, что я знаю.

Я смутился, потому что хотел начать врать, но тут же порадовался, что ТТ избавила меня от этой нелепости.

— Я только услышал, что у вас беда, — говорил я абсолютно искренне.

Строгая домоправительница тоже была немного смущена: ситуация явно не из привычных. Она бросила в красивые чашки по чайному пакетику (я мысленно представил, что бы сказал Петрович по этому поводу, и мне стало легче, как будто приятель оказался рядом) и налила кипяток из большого черного термопота с ярким рисунком на поверхности корпуса.

Чай на удивление оказался ароматным и приятным на вкус. Закончив чайные процедуры, Тамара Трофимовна собралась с мыслями и сказала то, что меня удивило.

— Лаврентий, у вас есть способность, о которой вы сами не догадываетесь, — только в этот момент она посмотрела на меня. — Вы умеете собирать вокруг себя хороших людей для доброго дела. Пожалуй, даже конкретизирую: чтобы восстанавливать справедливость.

Меня услышанное слегка огорошило, ведь я не считал такое утверждение верным. Я вспомнил последние события, имевшие место в шахматном клубе, и не сомневался в том, что конкретно мое вовлечение было минимальным. А рядом с такими личностями, как тот же Вандреич, Иван Моисеевич, действительно принимавшими активное участие в работе штаба по восстановлению справедливости, как мы в шутку называли себя, когда брались защищать обиженного, так мои действия вообще выглядели на уровне массовки, о чем я поведал собеседнице. Но Тамара Трофимовна прервала меня, как будто знала заранее всё, что я ей собираюсь сказать.

— До того, как вас, Лаврентий Дмитриевич, назначили куратором шахматного клуба, была там совсем другая атмосфера. Не могу себе представить, чтобы при ком-то из прежних кураторов мог вдруг возникнуть штаб по защите незаслуженно обиженных. А при прежнем кураторе так вообще… — На несколько секунд ТТ замолчала, очевидно, размышляя, стоит ли рассказывать о том, что было, но решила обойти эту тему и продолжила: — Так что мы часто сами не знаем о своих способностях.

Некоторое время я переваривал ее слова в полнейшей тишине. Только я собрался поведать ей вновь о своей неуверенности, как ТТ заговорила:

— Если бы не критические обстоятельства, о которых, вы, Лаврентий, должны догадываться, я бы не стала форсировать события и дала бы вам время самому осознать собственные возможности, но сейчас не тот случай: нужно срочно спасать моего сына. И можете мне поверить: здесь как раз и нужна ваша способность — собирать вокруг себя людей, которые умеют спасать.

Тамара Трофимовна смотрела на меня, и в глазах ее я увидел боль и просьбу. А также желание сражаться за ребенка. И пусть этот ребенок на три головы выше ее, ему точно требуется помощь.

Я глубоко вздохнул.

— Конечно, мы сделаем всё, что можем.

Используя множественное число, я опять подчеркивал свою уверенность в том, что сам я вряд ли сумею что-то сделать.

— Тогда посмотрите это, — Тамара Трофимовна достала свой мобильник и, включив ролик, развернула экраном ко мне.

Послышались голоса, по тональности — ссора, а вот что происходит, непонятно. В кадре появилось знакомое лицо нашего участкового, рука вытянута в сторону. Затем резкий отъезд на общий план, и вся картина прояснилась: Ваня в своей форме полицейского держал за ногу то ли подростка, то ли невысокого мужчину, который грязно матерился и пытался в таком неудобном для себя положении ударить Ваню. Ему это не удавалось, и в какой-то момент полицейский просто выпустил его. Далее последовал душераздирающий крик и вид корчащегося от боли человека в луже крови.

эпизод 3

Ванечка Красносельцев с раннего детства знал, что такое хорошо, а что такое плохо. Критерий был один — справедливость. Справедливо — значит хорошо, соответственно, несправедливо — плохо. А с учетом того, что рос Ваня мальчиком крупным и наделенным недюжинной физической силой (еще в школе он побеждал в соревнованиях среди взрослых по тяжелой атлетике), то переубедить его в верности такого подхода к жизни никто не мог. И привели его такие принципы служить в полицию. Так сказать, не только провозглашать справедливость самому, но и других граждан к оной призывать.

И нужно признать, что получалось у него это довольно эффективно. На подведомственной ему территории был порядок. Местные жители, с которыми новый участковый постарался познакомиться лично, понимали: лучше не встречаться с таким полицейским в качестве нарушителя общественного порядка, и гостям своим это объясняли. Так что пребывал старший лейтенант полиции Иван Красносельцев в незыблемости и непоколебимости своих убеждений до недавнего времени.

Вплоть до того события на видео, которое моментально разлетелось по Сети и сразу попало в топ по количеству просмотров, а также негативных отзывов и призывов наказать полицейского-садиста.

И вот теперь мне предстояло разобраться в деталях произошедшего, дабы вынести объективный вердикт. Кстати, обстоятельства складываются таким образом, что придется не просто принять участие в операции по восстановлению справедливости, но еще и организовывать этот процесс.

Иван Андреевич Крылов, или Вандреич, как его звали друзья, конечно, раскрутил бы это дело, да еще и с весельем и на кураже. Но он был вне пределов досягаемости, поскольку уже несколько дней как созерцал красоты волжского берега с борта теплохода «Лев Толстой», на котором проводил свой медовый месяц с Клавдией Алексеевной. Другой важный участник и, так сказать, юридическая опора наших битв за справедливость и лучший адвокат Иван Моисеевич поправлял свое здоровье «Славяновской» минеральной водой в Железноводске.

Оставалось мне самому размышлять о том, что можно предпринять, дабы защитить сына Тамары Трофимовны от несправедливых, а в этом я был уверен, обвинений.

Кто еще может помочь, когда попадаешь в сложную ситуацию, если не настоящий друг. Поэтому, придя домой, я сразу обратился к Петровичу с вопросом, какой фильм ему включить, и выложил на стол его любимые конфеты «Беловежская пуща».

Петрович сразу меня раскусил:

— Что нужно? Колись.

Прослушав всё, что я знал, посмотрев ролик, приятель задумался. Потом грустно посмотрел на конфеты и… отодвинул их в сторону:

— Забирай, у меня нет полезных идей.

— Обидеть хочешь? — искренне возмутился я. — Одно к другому отношения не имеет.

Домовой хмыкнул и развернул одну конфету. Откусывая по чуть-чуть, в итоге молча съел ее.

— Ошибаешься, мой друг, — повеселел Петрович. — Очень даже имеют отношение эти конфеты к нашему делу.

Слово «нашему» мне понравилось, но суть фразы я не уловил. Петрович расплылся в широкой улыбке и пояснил:

— Во-первых, сладкое, говорят, полезно для мыслительного процесса. А вот второе… — повисла многозначительная пауза. — Второе еще важнее. Знаешь, с каких пор я люблю эти конфеты?

Петрович вопросительно посмотрел на меня, ожидая, когда я дам самый очевидный ответ.

— Не знаю, — само собой озвучил я.

— А напрасно, — подначивал разговорившийся приятель. — Я ведь рассказывал, иначе откуда бы ты знал, что я их люблю.

Я попытался вспомнить детали разговора, из которого я и узнал о неравнодушном отношении моего друга к этим конфетам, но вспомнил только, что история относилась к событиям очень давним. Поэтому честно сказал:

— Не припоминаю.

По-моему, собеседник не очень расстроился. Ему предстояло еще раз поведать мне о чем-то значимом для него. И я приготовился слушать. Может, даже долго. Но история оказалась короткой, и да, она относилась к довольно давним событиям. На месте нашего дома было иное строение, где Петрович обитал долгие годы, но тоже жилое. И тогда в его ведении была квартира известного профессора. Так вот дочь, единственный ребенок важных родителей, и угощала его такими конфетами.

Когда они с Олей сидели на низком широком подоконнике, а за окном шумел двор, в котором от июльского солнца плавился асфальт, и дворник — старый татарин, поливал из шланга палисадники и детвору, она разрезала конфету на тоненькие дольки и угощала Петровича небывалым лакомством, которое папа-профессор привозил из Минска. А еще девочка делилась с Петровичем своими секретами и планами.

— Ты не думал, почему добрыми называют только старые времена? — вдруг неожиданно спросил меня рассказчик и, не дожидаясь не только ответа, но и моей реакции, пояснил: — Нас в жизни пугает чаще всего неизвестность. Что ждет нас в будущем, мы не всегда можем знать. А когда пройдут годы и то время, полное тревог и страхов, станет прошлым, то неясностей уже вроде как и нет. Даже то будущее, что таило раньше опасности, уже само стало прошлым и хорошо известным, поэтому и кажется, что тогда, «раньше», всё было лучше и времена были добрыми.

Я внимательно слушал Петровича. Мне уже было всё равно, имеет ли его рассказ практическую пользу для решения моей проблемы или нет. Он умел, используя простые слова, расставлять их таким образом, вкладывать в повествование такие интонации, что я невольно переносился в старую Москву, где есть дворы и люди знают своих соседей. И дети проводят во дворах всё время с раннего утра до тех самых пор, пока не проголодаются.

Я видел, что сие воспоминание доставляло Петровичу удовольствие не меньше, чем те, в которых случались шахматные баталии с Василием Смысловым. И поэтому я не перебивал его.

А он, оценив мое внимание, не стал заставлять меня гадать, какое отношение его история имеет к моим сегодняшним проблемам, но вдруг закончил рассказ.

— Давно это было. Тот дом снесли, и на его месте построили наш дом. Оля, как и мечтала, стала ученым. То ли строила самолеты, а может, ракеты, то ли учила других это делать. Она жила в этом доме. Но это было еще до того, как ты здесь поселился. Последние годы она болела. А муж ее живет во втором подъезде. Замечательная была семья. — Петрович еще помолчал и, когда мысленно вернулся в настоящее, спросил: — Теперь, надеюсь, ты понял, какая связь между этими конфетами и решением нашей проблемы?

Я абсолютно искренне отрицательно покачал головой.

— Муж Ольги Максимовны — это Борис Петрович.

Я вспомнил немолодого, но подтянутого мужчину из нашего дома, который в любое время года выходил на пробежки в спортивном костюме с символикой сборной СССР. Встречаясь, мы здоровались, но то, что его зовут Борис Петрович, я узнал только сейчас и просто не представлял, как мне мог помочь этот человек почти из прошлого.

Приятель увидел мои сомнения.

— Борис Петрович — лучший опер Москвы. — И на мое удивление добавил: — Был, пока работал. Сейчас на пенсии, но, как говорится, старый конь лучше новых двух, — как обычно, переврал пословицу мой приятель.

Я только посмеялся и согласился встретиться с бывшим правоохранителем: других вариантов всё равно не было.

эпизод 4

Я собирался посетить Бориса Петровича самостоятельно и уточнил адрес у домоправительницы, но она настояла на том, чтобы представить своему знакомому (а кто из жильцов не был ее знакомым?) меня лично. К несчастью, при разговоре присутствовала и Полина. Она тут же заявила, что пойдет с нами, чтобы собственными глазами увидеть лучшего оперуполномоченного Москвы. Странно, однако ее мама не стала этому желанию противиться. Нас пригласили в гости в любое время, хоть прямо сейчас.

Мы не стали откладывать визит и, подходя к дому, обнаружили Бориса Петровича, который возвращался с пробежки. На нем был привычный спортивный костюм, только уже с символикой сборной России.

— Как дела? — соблюдая этикет, вежливо поинтересовалась Тамара Трофимовна. — У вас всё по-прежнему?

— Человек, который тридцать четыре года провел в счастливом браке, по определению отличается постоянством, — пошутил Борис Петрович. — Конечно всё по-прежнему.

Тамара Трофимовна улыбнулась и заметила:

— А костюмчик-то другой — новый.

— Изменения в мелочах и незначительных деталях есть одна из черт постоянства, — парировал мужчина.

Мы с Полиной шли за собеседниками и с удовольствием слушали их пикировку. Дома Борис Петрович, по всему, неизбалованный частыми гостями, засуетился, заваривая чай, рассказывая при этом о различных его сортах, чем они полезны и как правильно пить.

«Вот бы Петрович порадовался, что хоть кто-то еще умеет правильно заваривать и употреблять любимый им напиток», — подумал я, и в это время раздался звонок в дверь.

У меня засосало под ложечкой, как это бывает, когда существует угроза, о которой я должен вот-вот узнать. Хозяин в отличие от меня звонку обрадовался и заявил, что именно сейчас он нас угостит тем, что мы никогда не пробовали. Он исправит эту вопиющую несправедливость, потому что как раз приехал сорт «Эверест», который выращивают на склонах Гималаев.

Чай принес сосед Сергей из квартиры напротив. Он, по словам Бориса Петровича, только что прилетел из Катманду, поэтому зашел отдать заказ и забрать своего попугая, которого иногда оставляет на время командировки у соседа.

Борис Петрович предложил Сергею присоединиться, но он, как мы услышали, сославшись на усталость, решил подождать в библиотеке, и хозяин вернулся к нам с двумя невзрачными на вид пачками чая.

Непальский гостинец, к тому же правильно заваренный специалистом, оказался и правда хорош. Немного горьковатый привкус и незнакомые нотки чайного аромата делали напиток более чем просто приятным.

— Знаете, как отличить хороший чай от обычного? — спросил нас Борис Петрович, когда мы пробовали приготовленное им чудо, и сразу же ответил: — Когда пьешь хороший, то у тебя улучшается настроение. Никакой вкус или запах не скажут вам, что это настоящий чай. Только настроение, заметьте, хорошее настроение есть истинный индикатор.

Уже не помню, кто высказал предложение угостить гостя, скучающего в библиотеке, но Полина с чашкой ароматного напитка проследовала в соседнюю комнату, и уже через несколько минут послышался ее звонкий смех, который, как мне казалось, должен быть адресован только мне. Легкое покалывание, какое бывает от онемения конечностей, я почему-то ощутил в своем сердце.

Спустя несколько минут на кухню зашел-таки Сергей, он был в летной форме. Этого уже было достаточно, чтобы сердце любой девушки застучало чаще. Романтический образ странствующего по морям, пустыням, а тем более по небесам, во все времена увлекал юных мечтательных барышень. Взять хотя бы тот факт, что молодой человек в летной форме, пока мы спали, вел свой лайнер через ночь над горами и морями от самых вершин Гималаев, и можно понять: у меня против авиатора шансов никаких. К тому же парень был статен и, похоже, красноречив.

Сергей еще раз поздоровался и сообщил хозяину, что отнесет Гошу домой, пока мы еще заняты.

— Он ждет, — кивнул Борис Петрович, а когда Сергей вышел, поднес палец к губам, призывая нас молчать.

И это того стоило. Через несколько секунд мы услышали из дальней комнаты возглас:

— Уррра! Серж приехал!

За этим последовал громкий смех Поли.

Попугай засмеялся, копируя новую знакомую. Тамара Трофимовна только покачала головой, с жалостью глядя на меня. Я и без этого взгляда чувствовал себя уничтоженным.

— Это я научил, — похвалился хозяин квартиры.

Смех в соседней комнате продолжился, и если раньше он мне напоминал перезвон серебряных колокольчиков, то сейчас этот звук казался ядовито-предательским.

— Вы с нами? — спросила Тамара Трофимовна, видя мою рассеянность.

Я утвердительно кивнул, и бывший опер продолжил:

— То, что вы называете уликой, эту запись, распространяемую в Сети, я видел. Знаете ли, продолжаю интересоваться тем, что в родном ведомстве происходит. И даже без экспертной оценки понятно, что это фальшак.

— Почему вы так решили? — оживилась мама обвиняемого полицейского.

— Вы заметили, какая лужа крови возле пострадавшего, когда он лежа корчится от боли? Правильно, большая, притом что времени между падением и съемкой буквально доли секунды. А потом, когда пострадавшего уносят, на полу под ногами вашего сына ни капельки, ни пятнышка. Уверен, что эксперты нароют и то, что пол в некоторых кадрах разный. Так что это не улика вовсе. Но эмоциональный фон запись действительно создает.

Тамара Трофимовна немного ободрилась.

— А свидетели? — спросила она.

— Вот тут, конечно, проблемка, но не только это, — не сильно обнадежил бывший опер. — Думаю, что у них еще записи имеются. И вообще, похоже, ваш Ваня нечаянно разворошил какое-то осиное гнездо. Иначе, судя по всему, серьезные люди не стали бы впрягаться в это дело. — Увидев, какое впечатление производят его слова, Борис Петрович добавил чуть мягче: — Будем работать.

Когда вернулась Полина, я увидел, что в ее вселенной моему созвездию уже места нет. Девушка рассказывала взахлеб, какой Гоша умный и сколько слов знает. А еще Сергей показал фотки Эвереста, снятые из кабины самолета. А еще… И еще…

Домой не хотелось. Я понимал, что сочувствие Петровича только разбередит рану, поэтому направился в шахматный клуб. По дороге обдумывал произошедшее: этот поединок я проиграл подчистую, а как иначе, если перед тобой Змей Горыныч о трех головах (имеется в виду — красив, велеречив, еще и летчик). Не дай бог, если у Горыныча и Принцессы обнаружится взаимная симпатия, то никакие подвиги не помогут.

За этими мыслями я оказался в клубе, где ждал меня сюрприз. За столом куратора, моим столом, сидела Карина.

— Я была уверена, что ты придешь, — поприветствовала она.

эпизод 5

Карина была похожа на всех киношных красавиц сразу. Натуральные очень светлые волосы, карие глаза, слегка подведенные темные брови делали ее еще ярче и выразительнее. Забавно: когда ничего не чувствуешь по отношению к женщине, можешь по достоинству оценить ее внешность. И я оценил — она была неотразима. Я даже порадовался, что сейчас меня это совсем не волнует.

— Не страшно место свое оставлять? — улыбнулась девушка. — Так кто-то возьмет и займет его, пока ты отсутствуешь.

— Кроме тебя, никто такого себе не позволит, а тебе это ни к чему, — ответил я в тон собеседнице.

Карина хмыкнула и слегка потускнела. Пропал свет, который обозначает внутреннюю энергию и силу. Она будто подурнела, но для меня стала только привлекательней, как бы странно это ни звучало. Сквозь идеальную красоту проступила почти детская обида, и я начал переживать, что она вот-вот расплачется, но, похоже, и она этого тоже боялась.

— Я как раз хотела тебе предложить уступить мне это место, — собравшись, выпалила председатель городской федерации, чем немало меня удивила.

— Тебе это зачем? — озвучил я свое изумление. — Нет-нет, если тебе нужно, то конечно. Но зачем?!

Скорее всего, Карина не ожидала получить от меня согласие, по крайней мере так быстро, с учетом претензий в ее адрес, которые могли у меня быть. Но незамедлительное мое согласие что-то изменило, и она заплакала. Плакала она красиво: глаза наполнялись влагой, которая, преодолев преграду из длинных ресниц, большими прозрачными слезинками стекала по щекам. — Ты правда согласишься уступить свое место мне? — уточнила девушка, успокаиваясь или осознавая, что неприлично сильной женщине так проявлять свою слабость, и после того, как я утвердительно кивнул, посчитала необходимым разъяснить столь странную просьбу. — Эта скотина, думаю, ты понял, кого я имею в виду, приехал, как он выразился с проверкой. Детали опускаю, но кончилась эта проверка тем, что он получил удар коленом между ног. Он еще верещал, что его благосклонность нужно заработать, если я это не понимаю, то мне следует собрать манатки и освободить помещение для кого-то более сообразительного.

Мне было стыдно. Стыдно за поведение незнакомого мне мужчины. Захотелось помочь и поддержать эту красивую женщину, которая совсем недавно в интересах своей карьеры сделала мне очень больно. Но это последнее не имело никакого значения. Мы отвечаем только за свои поступки, желания и чувства.

— А зачем тебе место куратора шахматного клуба после всего этого? — продолжая удивляться такому решению, спросил я у Карины.

— Ты думаешь, я оставлю всё это скотство без ответа? — девушка сделалась серьезной. — А для того чтобы восстановить справедливость, мне нужно время и оставаться в системе.

На этих словах зазвонил мобильник. Карина, увидев незнакомый номер, какое-то время сомневалась, но ответила. Довольно долго она слушала молча, только несколько раз сказала «да».

Когда разговор закончился, она положила мобильник на стол и, глядя мне в глаза, сказала:

— Звонили федералы. Они уволили этого козла, а мне предложили во всероссийской федерации возглавить работу с шахматными клубами.

Она говорила это громко и не торопясь, вроде как бы желая самой услышать еще раз полученные новости, чтобы убедиться в их реальности.

На выходе, когда я провожал Карину, она обняла меня и прошептала на ухо:

— Спасибо. Передай Рыжей, что я ей по-хорошему завидую.

— Я думаю, что мы расстались, — теперь уже я поделился своей проблемой. — Ну или очень скоро расстанемся.

Карина отстранилась, посмотрела на меня, определяя степень необходимого участия с ее стороны и, не найдя признаков отчаяния, прокомментировала:

— Бывает. Считай, что кому-то Рыжая сделала доброе дело.

Дома, когда я описал Петровичу последние события, его абсолютно не озаботил еще один крах моих романтических отношений. А вот та часть истории, которая была связана с уголовным делом в отношении нашего участкового, его более чем обеспокоила. Мне стоило над этим задуматься, но здоровый, как мне казалось, эгоизм взял свое, и я потребовал от Петровича разбора и анализа моего личного фиаско.

Петрович нехотя переключился на предлагаемую мною тему:

— А с чего ты решил, что тебя должна преследовать удача во взаимоотношениях с женским полом вообще и с Полиной в частности?

Буквально лобовая атака меня привела в замешательство. Я попытался сформулировать ответ, что, мол, я не прошу особого статуса, но как-то всё получается нехорошо. Правда, перевести свои эмоции по поводу сердечных ран в слова у меня не получалось.

На выручку пришел Петрович:

— Ты хочешь, чтобы тебе сопутствовала удача?

— Точно, — наконец-то я понял свою цель.

— В чем? — опять вернул меня приятель в тупик, из которого я вроде как выбрался.

— Ну, не знаю, — противно начал мямлить я. — Это же неправильно, что девушки, которые мне нравятся, вдруг теряют ко мне интерес по разным причинам.

— То есть получается, что подряд две девушки тебя бросили и они обе виноваты?

— Ну, не так чтобы виноваты, но это они по очереди прерывали наши отношения. — Я пытался уже себе разъяснить ситуацию, но сам видел, что выходило как-то коряво.

— Хорошо, — Петрович напоминал учителя, который преподает в начальной школе. — Вспомни, какие ожидания у тебя были от этих отношений до их начала.

Петрович дал мне время подумать и сам продолжил:

— Перед встречей с Кариной ты просто тренировался в определении пропавшей шахматной фигуры. Так? — напомнил собеседник, и я согласно кивнул. — Так. И результат? Ты можешь определить отсутствие фигуры. Хотел — получил.

Мне нечего было возразить, Петрович пошел дальше:

— А перед встречей с Полиной ты что загадал? Напоминаю: тебе непременно нужно было определить, могут ли быть искренние взаимоотношения. Так?

Я вынужден был снова кивнуть утвердительно. А Петрович решил меня добить:

— Полина уже призналась, что увлеклась другим?

— Еще нет, но думаю, как только поймет это, сама непременно скажет, — грустно согласился я с убийственной аргументацией друга.

— И не есть ли это ответ на твой вопрос о честных отношениях?

Возразить было нечего. Петрович оказался до противного прав.

— Так что же мне тогда загадывать? — спросил я приятеля, который знал про меня больше, чем я про себя.

— Сейчас у тебя одна задача — постараться восстановить справедливость. Это из всех задач наиважнейшая, — последовал ответ, и на мой вопросительно-обреченный взгляд все-таки поделился: — Отношения нужно строить со своим человеком. Узнать своего человека очень просто: судьба никогда не посылает его одного, но только в сопровождении удачи. Если ты встретил кого-то и у тебя всё стало ладиться: и мелочи, и серьезные проблемы стали решаться как будто сами собой, знай — это твой человек. Ты не сможешь этого не заметить.

эпизод 6

Вечером позвонил Борис Петрович и поделился информацией, которую он успел добыть. Потерпевший Николай Слизинский по кличке, кто бы сомневался, Слизь раньше занимался квартирными кражами. Какое-то время учился в цирковом училище.

— Похоже, повышал квалификацию, — то ли пошутил, то ли всерьез прокомментировал бывший опер. — В последнее время прибился к группировке некоего Шкипера. Про последнего никто ничего не знает, кроме того, что крышует его кто-то из политиков. Больше ничего не известно, даже сфера его криминальной деятельности непонятна. Но то, что человек из его окружения принимает активное участие в провокациях против участковых, говорит о том, что некий Шкипер может быть очень даже заинтересован в этом деле.

Еще Борис Петрович попросил меня найти молодого адвоката среди знакомых, кому можно доверять:

— В нашей ситуации степень доверия важнее профессионализма и опыта.

Активность Бориса Петровича обнадеживала и успокаивала. Когда профессионал начинает действовать, это всегда успокаивает, потому что понимаешь — проблема будет решена, какой бы сферы это ни касалось. Потому что профессионал — это тот, кто знает что делать. И сейчас, разговаривая с опытным опером, я чувствовал, что он имеет план, знает, как подступиться к проблеме, которая мне казалась неразрешимой. Но это еще означало, что и мне нужно подключаться.

Я пообещал, что постараюсь найти адвоката. Пообещал, но как это сделать? Кроме отсутствующего сейчас Ивана Моисеевича, других контактов у меня не было, если не считать Рому Арбузова. Рома — мой одноклассник, с которым я и в школе-то не очень общался, а после учебы вообще его не видел и лишь случайно узнал, что Рома, хоть и учился отвратно, но поступил на юрфак и даже его окончил. А после на удивление резво сдал квалификационные экзамены, и теперь он практикующий адвокат.

Мне казалось, что обращаться к Роме — идея так себе, но если у тебя в наличии лишь два варианта, один из которых исключается по объективным обстоятельствам, то приходится пользоваться оставшимся.

Узнать телефон одноклассника было делом двух звонков, и вот в трубке раздался милый женский голос:

— Юридическая фирма.

Я немного растерялся и после настойчивого «говорите» брякнул:

— А Рому Арбузова можно?

Теперь, похоже, растерялись на другом конце провода, но ненадолго:

— Романа Александровича нет в офисе. Представьтесь, пожалуйста и оставьте свои контакты Я всё передам.

Чуть позже раздался звонок. Номер звонившего мне был не известен, говоривший хорошо поставленным голосом сообщил, что меня беспокоит Генеральная прокуратура, которая расследует серьезное преступление, в котором я являюсь подозреваемым и обязан явиться сегодня вечером по такому-то адресу, желательно с адвокатом. Сбитый с толку таким напором, я уж было собрался уточнить, в каком таком преступлении меня обвиняют, да еще и Генпрокуратура. Произнести не успел, потому как в трубке прозвучало пояснение: «Десять лет назад вы, уважаемый, запачкали мелом стул учительницы истории Анны Николаевны, и весь урок она провела с белым пятном на юбке в известном месте, что вызывало неописуемый восторг всего класса».

— Ромка, ты, что ли? — на то, чтобы прийти в себя, понадобилось время.

— Ну что, струхнул малеха? Только, пожалуйста, не по гражданке…

— Что значит «по гражданке»? — получилось у меня перебить собеседника единственный раз.

Напор, с которым вещал молодой адвокат, почти не позволял вставить свои пять копеек. Почти всё время говорил исключительно Роман, которого в школе и слышно-то не было, таким тихим и скромным он был. И я подумал: «Вот что делает с человеком профессия».

А из телефонной трубки неслось:

— Ларик, хоть ты не подведи. Нужна уголовка. А то все идут с гражданскими спорами. Помнишь Скворцову? — Отсутствие даже легкой паузы явно не предполагало ответа. — Кто, скажи на милость, думал, что она вообще выйдет замуж. А между прочим, третий брак, и два процесса по разделу имущества на моих плечах. Во втором под раздел не попали акции мужнины, так она со мной не разговаривает. А за те деньги, что я с нее взял, ей бы нормальный адвокат только фамильное серебро взялся бы делить. Ну, ничего, потерплю до следующего бракоразводного процесса, — сделал небольшую паузу собеседник, позволившую и мне сказать пару слов, чтобы разговор не превращался в монолог.

— А почему ты решил, что я к тебе по делу? — задал я вопрос, который, похоже, и ждал Роман.

— А как иначе, Ларик? Как иначе? Все одноклассники лишь увидят цены на юридические услуги, вспоминают про меня. Алимова, он в школьном журнале единственный впереди меня был, представлял в суде по разделу земельного участка, не поверишь, с собственной сестрой. Коган судится с банком. На первоначальном этапе я его консультировал. Кстати, Анну Николаевну в суде представлял, ее новый директор хотел уволить. Так что хоть ты не подведи. Убийство, конечно, тебе не пожелаю, но вот тяжкие телесные, хулиганка — это то, что надо. Душа прям просит чего-то стоящего.

— Сто пятнадцатая подойдет? — назвал я статью как раз о нанесении тяжких телесных повреждений, в которых обвиняют нашего Ивана.

— Я знал, знал, что ты меня не подведешь, — обрадовался Арбузов.

— А еще сто четырнадцатая, сто шестнадцатая…

— Ты крут, Лаврентий, — перебил меня одноклассник.

— …И двести восемьдесят шестая, — закончил я перечень преступлений, в которых обвиняли брата Полины.

— Постой, постой, — смутился адвокат. — Тяжкие и побои — это понятно, но ты же не в полиции работаешь. Откуда двести восемьдесят шестая? Не ошибаешься?

— Нет, — ответил я, — не ошибаюсь. Вынужден тебя разочаровать, но это не меня обвиняют. Ты видел ролик «полицейский измывается над невиновным»? Вот это и есть клиент.

Дальше я рассказал Роману имевшуюся на этот момент информацию и предложил встретиться в шахматном клубе, когда там будет наш актив.

Роман приехал в клуб не один. С ним была невысокая невзрачного вида девушка, да еще и в очках в круглой оправе, которые завершали классический образ ботаника.

— Знакомьтесь, это Юлия Сергеевна. Вам нужен был молодой адвокат, так вот — это она, моложе не бывает. Юлия только сдала квалификационный экзамен. Я, конечно, буду вас консультировать, но у вас намечается мероприятие, которому нужно будет отдавать всё время, а для меня это невозможно: уже есть обязательства.

Мне стало неловко: я отвечал за адвоката и уже разрекламировал Романа, а тут такой казус. Но члены штаба по восстановлению попранной справедливости приняли Юлию позитивно. Борис Петрович даже похвалил меня за хорошую работу.

Роман, представив свою протеже, откланялся, а мы приступили к обсуждению нашего дела.

Тамара Трофимовна представила документы, Борис Петрович поделился тем, что смог узнать к этой минуте. По всему выходило, что кому-то весьма влиятельному наш Иван перешел дорогу. Теперь предстояло выяснить, что же послужило причиной инсценировки. Юлия бодро включилась, пообещала сделать предварительную экспертизу видеоролика и попросила кого-то взяться за анализ отзывов на предмет ботов. Как это делать — научит. Работу с комментариями, довольно кропотливую, я взял на себя.

Когда совещание закончилось, Тамара Трофимовна попросила Юлию задержаться, чтобы обсудить финансовый аспект сотрудничества. На это девушка сказала, что материально не нуждается, дело интересное и ей только будет нужна машина для передвижений по городу. Так в ее распоряжении оказались праворукий кроссовер Тамары Трофимовны и я в качестве водителя.

эпизод 7

Первым делом мне предстояло доставить нашего нового штатного юриста домой, по пути требовалась небольшая остановка. Я понимал, что мой статус в штабе во время данной операции значительно понижался, но меня при таком раскладе привлекала возможность попрактиковаться в управлении автомобилем, что случалось не так часто, как мне хотелось.

— Можно я уберу этот маскарад? — спросила Юлия, когда мы сели в машину, и сняла, мягко говоря, не идущие ей очки, берет и распустила волосы. Рядом со мной оказалась вполне привлекательная девушка.

На мой немного удивленный взгляд она ответила, что «серая мышь» скорее получит работу там, где нужны мозги. Я не готов был с ней согласиться, даже был уверен, что дело обстоит совершенно иначе, чем и поделился.

— Есть опыт устраиваться на работу в роли девушки? — убила все мои еще не приведенные доводы собеседница.

Я замолчал, не зная, как и о чем разговаривать с умной незнакомкой. Она оказалась не из болтливых, поэтому ехали в тишине. Ближе к дому я понял причину: она не решалась обратиться с просьбой. И когда времени до конца поездки уже не оставалось, она заговорила:

— Есть просьба. Немного странная, и можешь отказаться. Ничего не изменится.

Тут она замялась, и мне оставалось только припарковаться, чтобы включить всё внимание, глядя прямо в глаза.

— Нужно сыграть моего парня, — наконец решилась Юлия. — Ничего серьезного. Просто познакомились и не исключаем дальнейших отношений. — Под моим взглядом девушка немного смутилась и пояснила: — Только сыграть.

Последнее она договаривала, уставившись куда-то за пределы лобового стекла, но поскольку я молчал, посмотрела на меня немного просительно. Мне стало жаль ее, неважно, что послужило причиной для такой затеи.

— Сколько? — уточнил я.

Девушка растерялась:

— Я даже не знаю, сколько такая услуга стоит, — ответила она. — Назови сам цену.

— Как долго? — переформулировал я свой вопрос, и Юля даже улыбнулась своим глупым мыслям. — Хотя, как я могу догадываться, это может продолжаться, пока кто-то из нас не найдет свою половину. Всё верно?

— Ты умен не по годам, — сделала комплимент девушка и, выйдя из машины, кивнула в сторону дома. — Тогда пойдем. Времени потратишь немного, но кулинарные способности мамы того стоят.

Поднимаясь по лестнице, Юля меня проинструктировала:

— Чем ближе ложь к правде, тем лучше. Ничего не придумываем по обстоятельствам нашего знакомства. Так, пара заинтересованных томных взглядов в мою сторону, как бы намекая на возможное развитие отношений, и всё.

— Правильно мне бабушка говорила: с девками глаз да глаз нужен. Иначе плохому научат, — я попытался разрядить обстановку.

— А кто у нас бабушка? — спросила Юля.

— Пенсионерка, а была счетоводом в колхозе в сибирской глубинке.

— Это хорошо, — прокомментировала девушка. — Если будет возможность, обязательно про нее расскажи.

Яснее обстоятельства не становились. Хотя, с другой стороны, почему не привести в дом того, кто маме-папе не понравится, чтобы не приставали с просьбой представлять кандидатов в женихи.

Уже на лестничной клетке перед квартирой запахло всеми вкусностями разом. Здесь и кисловатый запах щей, и что-то мясное, а когда Юля открыла дверь своим ключом, нас объял аромат неведомого мне десерта. Ради такого гастрономического изобилия я готов был сыграть кого угодно. Но играть не пришлось — дом оказался пуст. На столе лежала записка, которую Юля, прочитав, порвала и выбросила в мусорное ведро.

— Даже если ты сейчас заявишь, что наш уговор не действует, я буду настаивать на компенсации в виде тарелки щей, — заявил я и, судя по всему, не расстроил хозяйку.

Все блюда по вкусу совершенно соответствовали своим запахам и моим ожиданиям. Единственное, что могло бы вызвать нарекания не мои, а моего приятеля, так это чай из пакетиков. Хотя и он был неплох, но «из пакетика…», как говаривал Петрович. А тот факт, что к нему подавался кекс с удивительным вареньем, в котором угадывались яблоко, цитрусовая цедра и еще какие-то специи, которые все вместе и создавали тот удивительный аромат, сразивший меня на входе, абсолютно прощал то, что чай из пакетиков.

Во время приема пищи я как мог нахваливал еду, к чему Юлия относилась совершенно безразлично. Я уже хотел пошутить, что пропал без толку ужин, но передумал — вдруг это расстроит спутницу.

Только я собрался уходить, как входная дверь открылась, и в коридор вошла миловидная женщина, даже красавица, которая с интересом начала меня разглядывать и оценивать. В этот момент Юля неожиданно чмокнула меня в щеку и попрощалась:

— Ну, всё, пока.

Из нас троих такой ход событий двоим явно не понравился. Щелкнув каблуками, я представился:

— Лаврентий.

После этого немного склонил голову, пристально глядя на Юлину маму, что потребовало и от нее представиться.

— Елена Павловна.

Кисть ее руки сама собой оказалась в моей ладони, чем я воспользовался и обозначил галантный поцелуй.

— Мама, Лаврентий торопится, — попыталась вклиниться в наше общение дочь.

Но ей уже не было места, потому что я принялся расхваливать съеденное и расточал похвалы, замечая небольшие тонкости в приготовлении блюд. Женщине это понравилось, и она предложила еще пообщаться, но Юлия запротестовала и буквально вытолкнула меня за пределы квартиры.

Уже в подъезде, когда закрылись дверцы лифта, а это означало, что Елена Павловна нас не услышит, Юля сказала:

— Может, я тебя обидела своей просьбой? Ты скажи.

— Что ты, — ответил я весело. — При таких харчах, как говорят в нашей деревне, я готов играть хоть сколько.

Какое-то время ехали молча.

— А целовать дамам ручки и знать столько рецептов соуса к бефстроганов — этому тоже в вашей деревне учат?

— А как же? — ответил я. — Без этого в деревне никак.

Тема исчерпала себя, поэтому вновь повисло молчание. Когда остановились возле дома, где жила девушка в квартире, доставшейся ей по наследству от кого-то из многочисленных родственников, она не спешила выходить, сидела, задумавшись и уставившись в одну точку, потом заговорила:

— Ты знаешь, лучше не старайся так сильно. Для тебя будет безопасней. Как там в анекдоте: «Нравлюсь ли я тебе, нравишься ли ты мне — значения не имеет. Но если ты понравился моей маме, то мы уже обречены быть счастливыми». Так что это и в твоих интересах тоже.

Я мило улыбался и кивал, чем вызвал еще большее негодование у спутницы: она поняла бесполезность дальнейшего разговора. А я понял, что, хоть и частично, но отмщен за глупую и унизительную просьбу с ее стороны. Девушка буркнула «спасибо» и, выйдя из машины, пошла к подъезду. Я опустил стекло и пробасил:

— Командир, когда подавать машину?

Юля не повернулась, а подняла руку с мобильником, что означало «позвоню». Когда дверь за девушкой закрылась, я постоял немного, размышляя, не сильно ли жестко поступаю: просьба не совсем уж и унизительная. Но потом успокоил себя универсальным: «А потому что нече!» и поехал домой.

У своего подъезда я застал курьера, который уже собирался уходить.

— Вы не из двести двадцатой? — спросил он.

Я подумал, что вроде ничего не заказывал, поэтому ответил:

— Это смотря что вы привезли.

— По-моему, телескоп, — ответил курьер, расстроенный тем, что придется еще раз приезжать.

Телескоп я заказал себе в прошлый день рождения на подаренные мне деньги. Полгода после этого я созванивался с интернет-магазином, владелец которого исправно отвечал и в деталях рассказывал о своих проблемах. Я в его положение вникал и постепенно приходил к пониманию, что не видать мне заказа. Уже забыл о нем. И вот на тебе — прошлогодний подарок прибыл. Петрович, думаю, порадуется, ведь это он мне насоветовал такую покупку и даже чувствовал себя немного виноватым из-за того, что доставка дала сбой.

1-я пауза, или Еще раз про свод правил

Дома я решил как можно скорее установить телескоп, чтобы проверить его работу. Смонтировать прибор особого труда не составило, а понять, насколько мне эта вещь нужна, оказалось невозможно. Небо было облачным, а направлять его для изучения, так скажем, жизни земной, я счел неприличным, поэтому решил подготовиться к ясной погоде, для чего предстояло вернуться к давно заброшенному изучению звездного неба. Я не глядя снял с полки массивный звездный атлас и открыл его. Только это оказался «Свод правил шахматного клуба», в который я давно не заглядывал, по этой причине открыл его наугад.

«Как невозможно посетить город, которого нет, так невозможно достичь цели, которая не сформулирована», — прочел я первый попавшийся на глаза параграф и задумался. Именно это недавно мне пытался втолковать Петрович. С мудростью приятеля и книги стоило согласиться.

Далее шло более замысловатое: «Любая полоса движения для кого-то является встречной». Я не стал напрягаться, чтобы постичь мысль, поэтому продолжил чтение.

Это были добавленные, скорее всего, недавно правила работы с компьютером. Довольно милые, кстати говоря, так что я пробежался по ним глазами, моментально соглашаясь с написанным:

«Первое правило работы с компьютером:

ты умнее компьютера.

Второе правило работы с компьютером:

компьютер считает лучше тебя.

Третье правило работы с компьютером:

компьютер ошибается реже тебя.

Вывод из правил работы с компьютером:

если к тебе относится первое правило, то ты чаще пользуешься

вторым и третьим правилами».

Прочитанное я воспринял как игру слов, а вот последний пункт раздела заставил меня задуматься:

«Принцип взаимодействия «человек — компьютер»:

от дурака защиту сделать можно. От умного защиты не бывает.

Следствие: тем хуже для умного».

Неплохо бы дать почитать это нашему школьному преподавателю информатики, который был помешан на компьютерах и искусственном интеллекте, чем сильно раздражал, однако основам программирования нас обучил, в жизни эти навыки пригодились.

Читая дальше, я вдруг поймал себя на том, что где-то уже это слышал. Петрович явно периодически почитывал сей труд, настолько правила, изложенные в книге, совпадали с тем, что он говорил. Хотя, с другой стороны, истина одна, и знание ее может быть как результатом чтения, так и итогом философских рассуждений, кои Петровичу были не чужды.

«Перед тем как прийти, успех посылает впереди себя женщину. По тому, как мужчина ее встречает, успех решает, достоин ли выбранный его прихода или нет».

Слова явно перекликались с тем, что я совсем недавно слышал от Петровича. Но мой приятель утверждал, что встреча своего человека обозначится удачей, здесь же говорилось про успех. А это разные понятия.

«Что ж, — подумал я, — есть над чем поразмыслить» и продолжил изучение. Дальше следовало предупреждение, которое, скорее всего, относилось к персональным правилам для нынешнего читателя сего манускрипта, то есть для меня, потому что гласило оно дословно следующее:

«Женщина так же, как и мужчина, играет строго по правилам. Разница только в том, что озвучивает эти правила женщина исключительно после подведения итогов».

В свете последних событий здесь также есть над чем задуматься.

Следующее правило было бы внесено моими обеими бабушками, имей они такую возможность. Хотя кто ее, эту книгу, знает. Может, и такая опция, как напоминания от любящих родственников любыми способами, в ней присутствует.

«Выходите замуж по любви и только по любви. Но вот влюбляться, если хочешь быть счастливым в браке, нужно исключительно по расчету».

Вот и показала мне книга, как можно объединить взаимоисключающие рекомендации от обеих бабушек в один выполнимый совет.

Воспоминания о бабулях тут же включили подростковое нежелание соглашаться с советами старших, и книга моментально на это отреагировала следующим образом:

«Одиночество, как лекарство, горькое, но полезное. Полезное, но нужно знать меру».

Мне ничего не оставалось, как ознакомиться с дальнейшим содержанием Свода правил относительно взаимоотношения полов.

«Счастливый брак — это аванс, который нужно отрабатывать всю жизнь. И это того стоит», — выдала книга, копируя интонации моей питерской бабушки.

А следом, немного перефразируя сказанное моей деревенской бабушкой, шло:

«Хорошая супруга — это супруга хорошего супруга» и «Брюки, сорочки и мужчины должны быть поглажены».

Завершало тему выражение, которое я не раз, правда, в другом изложении, слышал от обеих бабушек:

«Хороший мужчина — это мужчина, который вовремя попал в хорошие руки».

Мне было приятно вспомнить любимых родственниц, но уже стало напрягать заочное с ними общение. Я захотел узнать от книги что-то полезное для себя в текущем моменте, и она, словно добрый и мудрый собеседник, откликнулась актуальным советом:

«Наведение порядка есть перемещение беспорядка туда, где порядок в данный момент не очень нужен».

«Да, — подумал я. — Это как раз то, что мне можно будет использовать, когда Петрович в очередной раз будет намекать на необходимость уборки в доме».

Я уже решил закончить чтение, но книга, как заботливая бабушка, всё же всучила на прощание еще один важный, по ее мнению, совет:

«Делая выбор между умной и красивой, опытный мужчина всегда выберет мудрую, потому что мудрая сама решает, какая она сегодня — умная или красивая».

Я захлопнул книгу, мысленно возмущаясь по поводу того, что не было ни одного совета куратору шахматного клуба. Но потом подумал, что не каждому куратору могло выпасть такое счастье, как мне, — иметь двух любящих бабушек, так что все эти советы могут оказаться для кого-то бесценными.

эпизод 8

Всё время, что я потратил на выяснение сути романтических отношений, Борис Петрович вовсю занимался нашим делом. Узнал я об этом, когда пришел к нему по его приглашению.

Уже на пороге хозяин попросил положить мой мобильный в небольшой портативный автомобильный холодильник, что стоял у него в прихожей. Там же лежали еще два телефона. Значит, кроме меня, был как минимум один гость. Им оказался уже знакомый мне по прежним приключениям Константин Сергеевич, он же Профессор. Оказывается, Вандреич, прознав про наши проблемы, даже находясь в круизе по Волге, подключил своего приятеля к нашему мероприятию. Судя по всему, Профессор и Борис Петрович быстро нашли общий язык. Оба люди служивые: рыбак, как говорится, рыбака видит издалека. И, что не менее важно, — понимает.

Предосторожности пришлось принимать гостям бывшего опера, потому что появились подозрения: аппарат Бориса Петровича кто-то прослушивает. Он попросил старых приятелей выяснить, так ли это, а пока включил режим «осторожность».

Свои опасения Борис Петрович пояснил тем, что некоторые детали его телефонного разговора с назначенным адвокатом стали известны нашим неизвестным оппонентам.

— И пока я не убедился в обратном, лучше следовать пословице: «От малого опасения — великое спасение».

«Интересно, как бы эту пословицу интерпретировал Петрович», — подумал я.

— Возможная прослушка и то, что Ивану назначили адвоката, — всё это говорит в пользу того, что у нашего оппонента действительно огромные возможности. Мы должны это учитывать, не стоит недооценивать врага, — вмешался в разговор Профессор.

И мои коллеги при моем минимальном участии принялись обсуждать первостепенные задачи. Помимо всего прочего, в ближайшее время предстояло выяснить, каков характер криминальной деятельности пострадавшего, и проверить, ведется ли прослушивание связи Бориса Петровича или Тамары Трофимовны. Я предположил, что могут прослушивать не только мобильную связь, но, оказывается, специалисты соответствующего профиля уже обследовали квартиры Бориса Петровича, Ивана и Тамары Трофимовны. Всё оказалось чисто.

Мое размышление о том, что наблюдение за «пострадавшим» может подсказать профиль его криминальной деятельности, назвали толковым, но неэффективным, что в переводе на нормальный язык означало — глупость. Борис Петрович разъяснил, что Слизинский, он же Слизь, отстранен от любых криминальных занятий, поскольку активно играет роль «жертвы полицейского произвола», посещая различные ток-шоу на телевидении и в интернет-пространстве на площадках сомнительного содержания. К тому же наружное наблюдение требует профессионального подхода, а значит, штука недешевая.

— А Лаврентий дело говорит, — после паузы произнес Профессор. — Для нас наружка штука сейчас неподъемная и не очень нужная, а вот наши оппоненты вполне могут ею воспользоваться. И если обнаружим сей факт, для нас это станет какой-никакой зацепкой.

Следующие несколько дней мы занимались только этой версией, поскольку предположение с прослушиванием мобильной связи не нашло подтверждения. Менять не оправдавшего надежды и не особо нужного Ивану адвоката ветераны спецслужб посчитали пока нелогичным, поскольку через эту подсадную утку можно сливать дезу неизвестному оппоненту. И повод для первой как раз нашелся. Борис Петрович попросил адвоката о встрече следующим вечером, поскольку днем ему вроде как «передают очень важный материал, подтверждающий невиновность обвиняемого».

У противника, если наблюдениями за нами он все-таки занимается, было время на то, чтобы подготовиться к сопровождению Бориса Петровича. Да и нам тоже не мешало организовывать контригру. Выбрали место, где можно будет вычислить слежку без особого труда. Для этого подходила небольшая улочка, даже скорее проулок, недалеко от нашего дома. Там не было видеокамер (мы не исключали, что оппоненты могут взламывать системы видеонаблюдения) и вся улица просматривалась из единственного кафе. Так что стоило занять столик на террасе или возле окна, чтобы получить ответ на свой вопрос.

Я настоял на том, чтобы ответственную миссию — глазеть по сторонам — поручили мне. Старшие товарищи с сомнением переглянулись, но согласились после короткого инструктажа: во сколько прийти в кафе, что делать, если не будет свободных столиков или заведение вообще окажется закрытым, какие признаки покажут мне на наличие слежки. В заключение Борис Петрович вручил мне кнопочный мобильник с просьбой на время операции свой оставить дома.

Я пребывал в приподнятом настроении и, чтобы не обманывать Петровича, если он вдруг поинтересуется моим состоянием (даже его я счел нужным не посвящать в детали операции, так мне происходящее казалось более значимым), я решил испытать новый телескоп. Хотел отвлечься и скрыть даже от себя, что предстоящее хоть и не таит в себе никакой опасности, но меня, никогда не принимавшего участия в оперативно-розыскных мероприятиях, изрядно волнует. Знакомство с новым оборудованием и последующее созерцание (благо небо было ясным) позволяло это сделать. Прошерстив заранее несколько роликов в интернете о том, что можно увидеть в любительский телескоп, я понял, что, кроме Луны, вряд ли что-то смогу разглядеть, находясь в мегаполисе, поэтому навел собранный и готовый к эксплуатации прибор на спутник Земли. Размытое светлое пятно при наведении резкости превратилось в картинку, не отличающуюся от фотографии из учебника по астрономии. Но созерцание «настоящности» будоражило, ведь я видел космический объект прямо сейчас, и не было никаких посредников между мной и космосом. Это завораживало. Я без какой-либо цели с детским восторгом перемещался в своем наблюдении по поверхности Луны, разглядывая далекий-далекий пейзаж. Было в этом что-то сродни выходу за пределы повседневности.

Потом во сне я гулял меж лунных кратеров, и меня не покидало чувство, что за мной кто-то наблюдает. Когда до большого, даже громадного камня, за которым, я в этом не сомневался, прятался неизвестный соглядатай, осталось несколько шагов, я проснулся. Ощущение было таким, что сон не закончился, а просто замер на паузе и, как только я засну, последует продолжение.

Вот только заснуть мне пришлось нескоро, хотя, честно говоря, намного раньше, чем я рассчитывал.

эпизод 9

В квартире опера мы встретились рано утром, чтобы обговорить детали предстоящей операции. Я должен был занять исходную позицию не ранее чем за полчаса до того, как Борис Петрович, уже именуемый как «наживка», пройдет мимо моего места наблюдения, а я проконтролирую наличие или отсутствие слежки за ним. Более продолжительное пребывание в кафе может вызвать подозрение, а если прибыть за несколько минут до события, которое я должен буду проконтролировать, то есть шанс опоздать. Поэтому я решил проявить оперативную смекалку и пригласил в кафе Юлию. Я не вызову подозрений, если буду с девушкой, а девушка ради родительского спокойствия доложит, что встречалась с парнем, который маме приглянулся. Я надеялся, что так оно и есть.

Однако Юля ответила, что сейчас не может, и предложила перенести чашечку кофе на вечер. Меня не сильно вдохновляла данная перспектива, но отказаться уже было неудобно. К тому же до конца дня вполне может появиться реальная причина отмены встречи. И я пообещал, что мы созвонимся.

В назначенное время я расположился на террасе уютного кафе таким образом, что мог видеть всю короткую улицу, и, сделав заказ, замер в ожидании появления Бориса Петровича. А также, следуя инструкции, внимательно запоминал всё, что видел, чтобы не упустить важных деталей, которые укажут на вероятность наружного наблюдения. Например, остановившийся автомобиль, водитель которого остается за рулем, некто прогуливающийся («А почему человек не может просто гулять?» — спросил я своих наставников. «Потому что рядом есть бульвар», — ответили они почти синхронно.), а также человек, следующий за объектом, в нашем случае за «наживкой», как теперь именовался Борис Петрович. Поскольку по нашему плану Борис Петрович должен исчезнуть во дворе, что напротив моего пункта наблюдения, то «хвост» должен себя выдать тем, что тоже проследует во двор или останется ждать, может, даже в кафе.

Наше преимущество было в том, что оппоненты, если таковые имелись, не могли знать маршрут Бориса Петровича. И поэтому до того, как у меня в поле зрения появится старший товарищ, ожидать неприятностей, а тем более опасностей не стоит. За время наблюдения по проулку прошла женщина с детской коляской, проехал курьер на электровелосипеде с большим рюкзаком-коробом за спиной и остановилась машина, из которой вышли трое парней. Угрозы они не представляли, если вспомнить всё, о чем мне рассказывали на инструктаже. Один из них окликнул официанта, который как раз наконец-то принес мне кофе, и спросил, можно ли заказать пиццу на вынос. Получив положительный ответ, проследовал внутрь помещения. В тот же момент его друзья сорвались с места и подскочили ко мне. Мгновенно стало темно и трудно дышать. Наконец, глубокий вдох заставил меня забыться.

Сколько прошло времени прежде, чем я пришел в себя, сказать сложно: несколько минут или суток. Да и утверждать, что я пришел в себя, тоже не совсем верно. Ни один из органов чувств не давал мне никакой информации, только сознание вроде как говорило, что я есть и что я жив. Когда я смирился с тем, что ни зрение, ни слух, ни, что меня особенно удивило, обоняние ничего не «сообщали», я попробовал ощупать себя, но мышцы не слушались совсем. Вполне возможно, я был связан, но даже проверить это у меня не было никакой возможности.

Я пытался сосредоточиться, но мозг очень лениво отзывался на мои попытки анализировать реальность. Вполне возможно, отключенный от органов чувств, он переставал воспринимать реальность, а может, ему просто нужно было время на адаптацию. Вне возможности воспринимать окружающее время для меня остановилось.

Забытье прервало осознание того, что кто-то очень близко и рассматривает меня. Попытка сделать то же самое закончилась неудачей: я даже не мог понять, вокруг сплошная темнота или просто не могу поднять веки. А может быть, и то и другое. Всё, что мне оставалось — только думать. Даже бояться сил не было.

«Сейчас тебе страх не нужен. Тебе всё равно нечего бояться», — подумал незнакомец в ответ на мои мысли.

Тот факт, что я услышал мысли, если так можно выразиться про свои мысли, меня не удивил. Но я не исключал, что это мои размышления создают образ присутствующего, и, значит, я могу слышать того, кто существует в моем воображении.

Незнакомец не согласился с таким выводом, о чем немедленно поведал.

«В какой-то мере ты, конечно, прав, и весь окружающий мир существует только в нашем воображении, но для этого нужно, чтобы твои сенсоры воспринимали сигналы окружающей тебя реальности. А сейчас ты не можешь это делать. Поэтому мы можем общаться без использования акустики. Так удобней. В твоем состоянии ты бы всё равно не смог вызвать колебания воздуха. А бывают среды, где эти колебания вообще невозможны. Так что звук, согласись, очень ненадежный способ передачи информации», — очень убедительно подумал тот, кого в других обстоятельствах я назвал бы собеседником.

Едва подумав об этом, получил ответ: «Собеседник — подходит. В этом слове нет упоминания о звуке. Значит, определение верное».

«Ты кто?» — спросил я мысленно.

«Что тебе даст тот факт, что ты узнаешь мое имя?»

«Я буду знать, как к тебе обращаться», — пояснил я свое любопытство.

«Имя — это условность, которую придумали люди ввиду своей ограниченности. Вернее, самоограниченности».

«А ты не человек?» — удивился я и обрадовался, что уже хватало сил на эмоции.

«Вообрази меня дельфином, представителем самых разумных существ, населяющих эту планету, — услышал я мысли. — Можешь звать меня Данг. Но имя — это, повторюсь, условность. У нас друг для друга нет имен, потому что мы знаем каждого своего собрата по его уникальным особенностям. Так что давать имя — только себя запутывать. Вы используете имена только потому, что недостаточно развиты, чтобы замечать и учитывать индивидуальность, неповторимость, оригинальность каждого».

Осмысливая услышанное, если так можно выразиться про мысли, я подумал, что утверждение об исключительной разумности дельфинов собеседник явно преувеличил. Понятно же, что именно человек — самое разумное существо на планете.

Данг попросил пояснить данное утверждение. Но мне оно виделось таким очевидным, что я затруднился ответить. Самое сложное — это объяснять очевидные вещи.

«Очевидность может быть дверью, за которой прячется истина, а может быть ширмой, за которой пустота», — ответил мне Данг.

«Ну, сам подумай, — мысленно обратился я к собеседнику. — Именно человек создал технику, освоил множество наук, создал культуру и мораль. Человек обладает силой, которая может уничтожить эту планету».

«Какой из твоих доводов говорит о разумности? — последовал категоричный ответ, на который мне было нечего возразить, и собеседник продолжил: — Всё, что ты назвал, это скорее слабость человеческая. Вы изобретаете средства связи, когда природа наделила всех живущих возможностью коммуникации вне зависимости от расстояния. Нужно только исключить агрессию, которая лишает все живые организмы тех возможностей, которые заложены самой природой. А то, что человек столько сил потратил на получение оружия, которое способно уничтожить планету (и тогда человеку негде будет жить), никак не говорит о его разумности».

Если делать вывод из нашего диалога, то, естественно, собеседник представлял сообщество более разумных существ, мелькнуло у меня в сознании и, пропустив мысль «Наконец-то», я спросил: «Тогда можешь ли мне подсказать, что меня ждет?»

«Ты и сам это можешь», — был мне ответ, и собеседник исчез.

Я опять ощутил абсолютное отсутствие реальности, которая, как утверждал мой оппонент, дается нам исключительно в наших ощущениях. Но на этот раз это ощущение было многократно острее. И это обрадовало. Спектр моих эмоций расширялся, появлялись признаки действительности собственного существования.

Я уже мог анализировать происходящее.

«Ты и сам можешь», — был ответ на просьбу предсказать будущее, и эта фраза наконец перестала быть просто мыслью, но напомнила, что я умею или умел определять отсутствие шахматной фигуры в закрытой шахматной доске.

«Когда вы берете в руки комплект, вы просто загляни́те в то недалекое будущее, когда доску откроют, достанут шахматы и расставят их. И увидите, какой фигуры не хватает», — вспомнил я и усилием воли заставил себя не радоваться для экономии сил. Хотя воля тоже требовала энергии.

«Что там было дальше?» — спросил я себя, и память подкинула то, что сообщил мне знакомый голос Валериана Брониславовича, звучавший когда-то давно, когда я еще существовал в реальности: «Отключите эмоции и желания, потом задайте себе период времени, который хотите увидеть».

Ни эмоций, ни желаний у меня не было. Это облегчало задачу.

«Хочу узнать, что произойдет», — задал я вопрос.

Вспоминая попытки распознать пропавшую шахматную фигуру, я не торопился и не расстраивался, если ничего не происходило немедленно, а сосредоточенно ждал. Так поступил и сейчас. Наконец, стали проявляться расплывчатые образы: белый потолок затемненного помещения, спинка больничной кровати и лицо медсестры, которая что-то мне говорила.

Потеряв все силы, что у меня имелись, я в который раз впал в забытье. Пришел в себя в действительно темном помещении, которое нарисовало мне мое сознание, когда я интересовался будущим. К той картинке лишь добавились попискивания, отмечающие биение моего сердца, и провода, тянувшиеся к монитору, эти биения фиксирующему.

Значит, я жив.

Оказывается, это повод для радости. Получается: чтобы узнать, что жизнь штука замечательная, нужно немножко умереть.

С этой мыслью я заснул. И это был не провал, а обычный сон, хоть и без сновидений.

эпизод 10

Утром меня разбудила знакомая по моим видениям медсестра, которая по-деловому, уверенными движениями перевернула на живот и, спустив трусы, уколола в ягодицу что-то ощутимо больное. Потом также бодро вернула меня в прежнее положение и, закрепив на предплечье жгут, попросила работать кулачком, чтобы всадить иглу в вену. И только после этого спросила, как я переношу уколы. Я не ответил, да, похоже, ей мой ответ не требовался. Затем она присоединила к игле капельницу и, убедившись, что та работает, посмотрела на бланк, что висел на моей кровати в ногах. Написанное там ее удовлетворило, и она ушла.

Тем не менее я потянулся ущипнуть себя, и стойка, на которой висели различные флаконы донышками вверх и мягкий прозрачный пакет с такой же прозрачной жидкостью, упала. Падающая конструкция зацепила электрический шнур, который тянулся от мониторящего мое состояние прибора. Тот пошатался, но не упал, но, лишившись энергии, громко и часто запиликал, жалуясь на отсутствие электричества.

В палату быстро, но без суеты зашла медсестра. Мгновенно восстановив порядок, она обратилась ко мне:

— Что хотел?

— Ущипни, — попросил я ее.

— Зачем? — спросила она, ничуть не удивляясь.

— Хочу убедиться, что не сплю, — по-моему, вполне логично объяснил я свою просьбу.

— Сейчас клизму поставлю, — сообщила медсестра.

— Зачем? — не понял я.

— Мигом поймешь, что это не сон, — ответила женщина и вышла из палаты.

Когда она вернулась вместе с доктором, я не мог оторвать взгляд от ее рук, которые она держала в карманах белого халата. Доктор слушал тихий доклад медсестры.

Потом он что-то спросил у меня, но я не расслышал. Тогда он обратился к женщине. Их разговор я тоже не разобрал, мог лишь догадываться, потому что медсестра прибавила громкость в голосе:

— Он просто смотрит, не клизму ли я принесла в кармане.

И показала ладошки, чтобы доказать: в них нет того, что меня так пугало.

Я спокойно уснул. А проснувшись, обнаружил друзей-приятелей. Проведать пришли Борис Петрович, Тамара Трофимовна и Юля, которая заговорила первой.

— Тут, похоже, реально требуется медицинская помощь, — нарочито равнодушно произнесла она. — А я была уверена, что это отмазка: мол, неудобно девушке отказать в свидании, которое сам же и предложил.

На слове «свидание» Тамара Трофимовна посмотрела на адвоката, потом на меня, но ничего важного не увидела.

— Как вы себя чувствуете, Лаврентий Дмитриевич? — наконец спросила строгая домоправительница самым нестрогим голосом, на который она была способна, но получилось так, что я всё равно почувствовал необходимость оправдываться.

— Если честно, то вообще ничего не чувствую, — абсолютно искренне ответил я, еще раз проверяя свое состояние.

В этот момент вошел врач, и все обернулись. Я увидел, как Борис Петрович глазами показал на Юлю и ТТ, выказывая тем самым просьбу вывести их из палаты, и доктор коротко кивнул, увлекая женщин за собой:

— Давайте, дамы, выйдем в коридор, и я отвечу на ваши вопросы.

Дверь закрылась, и посетитель сел на стул возле моей кровати.

— Не буду спрашивать: «ты как?». Думаю, я и так больше тебя знаю, — говорил Борис Петрович тихо, но очень быстро, будто боялся, что кто-то войдет и он не успеет сказать то, что не предназначено для чужих ушей. — Получилось, что не меня пасли, а охотились за тобой. Детали пока не ясны, но очень похоже на суровое предупреждение, а может, что и позаковыристее. Разберемся. Давай поправляйся.

— А что было-то? — спросил я старшего товарища, не дождавшись мало-мальски понятного мне объяснения того состояния, что было со мной.

— Ничего страшного, — последовал шокирующий для меня ответ. — Я же сказал: похоже на предупреждение.

— Ни фига себе «ничего страшного», — возмутился я громко и с удовольствием осознал, что силы ко мне возвращаются. Совсем недавно было тяжко думать, а теперь вот и голос можно повышать.

Борис Петрович удивленно посмотрел на меня.

— Истощение, ты же столько времени не ел. А еще нехорошей штукой надышался, но Сергей Афанасьевич, доктор твой, говорит, дня два на витаминах и общеукрепляющих препаратах, и будешь как новый, а может, даже лучше.

Дальше Борис Петрович поведал о том, что меня нашли, запеленговав мой мобильник. Его включили похитители, когда, по их мнению, меня пора было искать. Нашли в бассейне, который арендуют для тренировки водолазов, дайверов и даже космонавтов.

— Там был дельфин, — смог вставить я.

— Дельфина там не было, но иногда там помещают дельфинов на время, — уточнил опер. — Знал бы ты, сколько стоит эта аренда, а оплачен был целый месяц. Естественно, по липовым документам, и администрация ничего про арендатора сказать не может. А это значит, крупная фигура нам противостоит.

Последнее Борис Петрович сказал с нескрываемым удовольствием. Он напоминал охотничьего пса, которого распирало возбуждение оттого, что предстояло охотиться не на рябчика или белку, а на крупного зверя. Я не разделял его чувств, мне даже стало страшно.

Очевидно, почувствовав мое состояние, бывший полицейский успокоил как мог:

— Не переживай, хотели бы лишить жизни — уже бы сделали. Здесь какая-то игра. И смысл ее мне пока непонятен. Когда поймем, зачем это всё они устроили, начнем понимать их цели. А там и до персоналий рукой подать. К тому же мы имеем уже два объекта: Иван и ты. Должны быть точки пересечения. Это уже что-то.

Такое сочетание шахматной игры и охоты меня воодушевило, но похоже, что я еще не совсем восстановился, потому что для того, чтобы задать следующий вопрос, потребовалось отдышаться. Однако Борис Петрович пожелал выздоравливать, пожал мою лежащую вдоль тела руку и вышел.

Все вопросы мне пришлось задавать доктору. И тот объяснил что меня усыпили и обездвижили каким-то препаратом, состав которого они не знают, но попытаются выяснить. А поскольку времени прошло многовато, то есть опасения, что следов отравы можно не найти. А дальше я находился в бассейне, вода в котором была той температуры, чтобы я ее не ощущал, и той солености, чтобы я находился в состоянии, близком по ощущениям к невесомости. К тому же глаза и уши у меня были закрыты гелевыми повязками, не оказывающими воздействия на органы чувств.

— Зачем это могли сделать? — только и вырвалось у меня.

— Ума не приложу, — ответил он. — Это нужно спрашивать у других специалистов. И не только врачей. А моя задача — твое здоровье, и я ее решу. — Выходя, доктор добавил: — И не бойтесь. Там за дверью есть охранник. Не из больницы, другой — Боря оставил.

Последние слова почему-то не успокоили, а скорее даже наоборот.

эпизод 11

Для меня настал день открытых дверей. Приходила Полина, и в палате стало уютней от рыжих волос и солнечной улыбки. Но чтобы настроение не улучшалось сразу и сильно, Полина сказала, что ее подвез Сережа.

«Могла бы для начала говорить Сергей», — подумал я, но быстро отбросил эту мысль. Положа руку на сердце, лучше не питать иллюзий.

Затем зашел Профессор, которого я узнал только после того, как он снял очки. Вид крутого байкера: бейсболка с длиннющим козырьком, закрывающая почти полностью лицо, стоило ему опустить голову, делали его абсолютно неузнаваемым. Но раз он был так одет, значит, так нужно. И я не стал приставать с расспросами. В отличие от меня у Профессора было немало вопросов, и задавал он их таким образом, что я не задумывался над ответами, рассказывал иногда такие детали, о которых сам не догадывался. Собеседник слушал очень внимательно, как будто записывал в невидимую записную книжку. Задавал уточняющие вопросы, заставляющие меня самого задумываться и вспоминать о том, что уже считалось забытым.

— Ты молодец, — резюмировал Профессор.

Я даже почувствовал прилив сил и радость оттого, что мои страдания оказались не напрасными.

Еще меня посетила Карина — вот уж кого я точно не ждал. Здесь, в больничной палате, она выглядела чем-то потусторонним. К прекрасному внешнему виду добавилась уверенность как проявление внутреннего ощущения самодостаточности.

Увидев знакомую, я картинно прикрыл лицо руками, обратив ладони в сторону вошедшей, со словами:

— Только не смотри на меня, я сейчас без макияжа.

Карина рассмеялась и заявила:

— Я тут тороплюсь, чтобы успеть проститься, а он оказывается, так здоров, что шутки шутит.

От смеха и подколок красавицы мне стало легко, хоть проси выписку, о чем я и поведал приятельнице:

— Представляю, у скольких повстречавших тебя в больничном коридоре мужчин улучшилось самочувствие, пока ты шла сюда.

Карине это понравилось. Она села рядом, положила свою руку на мою. Тепло от ее ладони придавало сил. Я снова стал откровенен.

— Это ты чувствуешь мою благодарность, — вполне серьезно ответила девушка. — И это не шутка.

— Как ты узнала, что я здесь? — спросил я только для того, чтобы переключиться на другую тему.

— Ну, во-первых, я теперь занимаюсь шахматными клубами…

— Круто, — перебил я с нескрываемой иронией спортивного чиновника, которая отвечала за семь с лишним сотен клубов по всей стране. — Знать, где находится каждый из нескольких сотен кураторов шахматного клуба — это круто.

— На самом деле Любомир Спиридонович сказал. Он был до тебя куратором. Тогда они нас обыгрывали подчистую, — без тени смущения вспомнила Карина о моем позорном поражении.

— Это тот, который нынче муниципальный депутат? — уточнил я. — А откуда он узнал, я с ним даже ни разу не пересекался?

— Не знаю, — ответила Карина, не придавая значения моему вопросу. — Может, кто из членов клуба сказал. Он сейчас на муниципальном уровне такую деятельность развернул в поддержку любительского спорта, что даже некоторые федеральные профильные федерации от него стонут.

На прощание Карина чмокнула меня в щеку и пожелала поправляться шустрее. Я проводил взглядом красивую женщину и почувствовал себя намного лучше.

«Может, предложить лечить больных красотой, — подумал я. — И не обязательно женской. Хотя, наверное, такое уже придумано, только я про это не знаю».

К концу дня в палату зашла медсестра справиться о моем самочувствии, потому что ко мне еще один посетитель. Им оказался немолодой среднего роста худощавый мужчина, которого я точно не встречал ранее. Он был очень добродушен и улыбчив, какими бывают политики во время предвыборной кампании или на встречах с избирателями. И я не ошибся.

— Любомир Спиридонович, — представился он довольно приветливо. — Так сказать, ваш предшественник на посту куратора клуба. А я встречаю Петра Карпыча, интересуюсь, как дела. Я, знаете ли, депутатскую комиссию по спорту возглавляю, а с вами так и не познакомился. Так вот гражданин Хромых сообщил, что вы приболели. Вот решил два дела совместить: и больного проповедовать, и познакомиться. Нам же с вами еще трудиться и трудиться на благо любительского спорта.

Даже если и имелись сомнения в искренности поведения Любомира Спиридоновича, всё равно общаться с ним было легко и приятно.

— Кариночке я сказал о вашей неприятности, так что ждите гостью.

— Она уже была, — вставил я.

— Знаете, я бы тоже не прочь немножко заболеть, чтобы меня такая женщина навещала, — пошутил депутат и прозвучало у него это не пошло.

Перед уходом мужчина окинул взглядом палату и пообещал похлопотать за перевод в более приличное место, хотя меня всё более чем устраивало.

К вечеру, устав от посетителей, которые хоть и были приятны, но общение всё же забирало достаточно сил, я не мог дождаться ужина. Еду привезли поздно. И не санитарка, как обычно, а медсестра. Но поесть мне не удалось. Медсестра вместо того, чтобы поставить тарелку с кашей и стакан компота на тумбочку, села ко мне на кровать и, наклонившись, обняла меня. Не скажу, что меня это не шокировало, но из всех возможных сценариев мой мозг выбрал даже несколько вполне меня устраивающих. Однако додумать мне их не удалось, раздался шепот:

— Сейчас ты сядешь на нижнюю полку тележки, и я вывезу тебя из палаты. В лифте мы спустимся на технический этаж. Там камер наблюдения нет. Я дам тебе одежду, которую привез дядя Боря. Он ждет тебя на улице за проходной. Также у тебя будет пропуск нашего санитара, который уже три дня в запое.

Моя растерянность постепенно проходила. Женщина закончила говорить и спросила, всё ли я понял. Она отстранилась и сидела на кровати, ожидая положительный ответ. Но я отрицательно покачал головой и жестом попросил ее наклониться. Она опять прижалась ко мне, чтобы услышать мой вопрос, а я, немного приобняв ее, сказал: «Спасибо, родная», и чмокнул ее в пухлую аппетитную щечку.

Женщина встала и с возмущением постучала кулачком по своей голове, демонстрируя степень глупости моего поведения. Потом кивком головы показала, чтобы я перебирался на тележку.

Когда я вышел на улицу, мигнула фарами машина, стоявшая рядом с воротами. Борис Петрович коротко поведал о том, что хакеры взломали систему соответствующего управления ФСИН нашего региона, Ивана перевели из-под домашнего ареста в СИЗО.

Не успел я поинтересоваться, как это связано с моим побегом из больницы, как получил разъяснения. Мой лечащий врач сообщил, что сеть больницы взломали. Проникнув в систему видеонаблюдения, злоумышленники также получили доступ к ЕМИАС.

— Это система, где все медкарты и прочие данные о пациентах, поликлиниках и больницах, — уточнил старший товарищ на мой вопросительный взгляд. — Так что противник у нас обладает серьезными ресурсами. Такие атаки стоят дорого, а чтобы сразу на две государственные системы, это уже колоссальные затраты. И финансовые, и организационные.

Я задумался над сказанным, и коллега, приняв это за страх, успокоил:

— Тебе нечего бояться…

— Я знаю, — перебил я его и с иронией вспомнил недавно сказанное. — Хотели бы, давно убрали.

Борис Петрович иронии не заметил:

— Хорошо, что ты это понимаешь. Со страхом жить сложно. А перестаешь бояться — жизнь сразу становится лучше. Ты думаешь, почему люди в полиции задерживаются? — собеседник задал вопрос и, не дожидаясь ответа, объяснил: — Потому что, работая в полиции, бояться — это непрофессионально.

— А медсестра почему вас дядей Борей называет? — спросил я просто, чтобы что-нибудь спросить.

Борис Петрович удивленно посмотрел на меня: вопрос был не по делу, но ответил:

— Она девчонкой какое-то время у нас жила. Ее маму, она тоже медсестрой была, обвинили в пропаже наркотиков. Я этим делом занимался. — Борис Петрович провел рукой по лицу, как будто вытирал пот. — Она мне на допросе говорит: подпишу, что скажете, любую вину на себя возьму, только заберите к себе дочку. А я ей: «Дура, какая вина? Ты мне правду говори!». Ну мы дело раскрыли, а Танька, пока Катерина в СИЗО была, всю зиму у нас провела.

эпизод 12

Я не понимал, где мне стоит находиться, если с одной стороны «тебе ничего не угрожает», а с другой стороны «лезь в тележку, чтобы тебя никто не видел». Мой мозг, по-видимому, еще не восстановился настолько, чтобы выработать однозначное отношение к происходящему. Похоже, подобное замешательство испытывал не только я. Борис Петрович тоже не мог всё это объяснить однозначно и убедительно.

Пока мы ехали, он размышлял вслух. Вроде рядовое событие: спровоцировали обычного участкового, чтобы обвинить его в превышении полномочий и отдать под суд. Работа такая у участкового — чьи-то планы нарушать. Там прикрыл подпольное производство, там привлек хозяев за превращение квартиры в притон. Когда-то сообщил в налоговую, что квартира сдается в аренду, а налог не платится. И много еще каких неприятностей приходится доставлять разным людям, проживающим или работающим на территории ответственности участкового.

При этом действительно хорошая работа вовсе незаметна. Будет кто-то ставить в заслуги тот факт, что в их подъезде нет пьяных дебошей, что на детской площадке подростки не распивают спиртное, что в их микрорайоне нет наркопритонов? Скорее всего, не будет. А это часто и есть показатель работы участкового.

Но подобная, само собой важная, деятельность не приводит к тому, чтобы задействовать такие серьезные ресурсы, какие они на себе ощутили. Не будет хулиган, привлеченный к ответственности, или мама подростка, поставленного на учет, тратить миллионы (пока мы знаем про миллионы) на то, чтобы человека, который помогает восстановить справедливость, подвергать не только серьезным, но и странным испытаниям. Так не бывает. В этом нет логики. А логика должна быть во всем.

Значит, нужно искать другую логику.

А другая логика говорит о том, что вкладывать бешеные деньги в акцию по избавлению от участкового (посадив в тюрьму, уволив его — неважно) может только тот, кто обладает во сто крат большими капиталами и боится их потерять или теряет возможность заработать еще больше, останься конкретный персонаж на своей должности.

Я был согласен с общей канвой рассуждений, но меня, как это ни покажется странным, интересовала еще и собственная персона. Что это было? Зачем это было? Эти вопросы не выходили у меня из головы, о чем я и спросил Бориса Петровича, когда представилась такая возможность.

— Сейчас это неважно, — дал не самый приятный для меня ответ бывший опер. — Я понимаю, что для тебя всё иначе, но поверь, ответить на частные вопросы можно, только решив всю задачу. Да, некоторые частности помогают найти ответ всего уравнения. Но мой опыт подсказывает: в том, что произошло с тобой, играет роль только то, что противник засветил свои возможности и намерения. А вот прямой угрозы для твоей жизни сейчас нет.

Собеседник сделал паузу, чтобы я мог обдумать сказанное и, когда я уже успокоился, добавил:

— Правда, пожить, по крайней мере сегодня переночевать, тебе придется не в своей квартире. — И, глянув на меня, не сильно ли я испугался, уточнил: — Это простая формальность и совсем ненадолго, пока мы не разберемся, что да как.

Мы остановились у дома, где я уже бывал.

«Может, совпадение?», — подумал я, но Борис Петрович протянул ключи и назвал номер квартиры.

Сомнений не осталось — это не совпадение.

— Юля дала ключи от квартиры мамы, которая на даче, дома никого. Свет не включай, поешь здесь, в машине, — и протянул мне пакет с ужином из какого-то ресторана.

Ресторан оказался вполне приличным, а может, я просто изрядно проголодался. Наличие аппетита говорило о том, что организм восстанавливался.

После приема пищи настроение улучшилось. Всё же приятней, когда опасность тебе грозит не на голодный желудок.

— Это место мы выбрали потому, что здесь нет видеонаблюдения, а мы уже кое-что знаем про оппонентов, и этот адрес никак с тобой не связан. Тот факт, что они тебя потеряли, мы сможем использовать. Посмотрим, кто и где начнет суетиться.

Когда я выходил из машины, Борис Петрович сунул мне еще один пакет из ресторана с завтраком и пообещал, что завтра приедет лично не позднее десяти утра.

Я открыл дверь чужой квартиры, и меня сразу же окутали многочисленные запахи. В прихожей — знакомого парфюма, название которого я всегда забывал. Внутри уютно пахло гастрономическими изысками хозяйки. Похоже, что перед отъездом она приготовила суп «Том Ям», его запах ни с каким другим блюдом не перепутать. Еще мой нос учуял запах домашних котлет, в которые добавляют хлеб и не для того, чтобы сэкономить мясо, а потому что так вкуснее. И, судя по ноткам ванили, за город не так давно отправился фирменный кекс.

Я порадовался, что перекусил перед тем, как зашел в квартиру. На голодный желудок столь приятные ароматы — это было бы слишком суровое испытание для неокрепшего организма.

Поскольку свет включать не следовало, я попытался сориентироваться в темноте. Хотя где вы сейчас видели темноту в современном городе? Разве что в подвале. Шторы не были задернуты, поэтому отыскать диван с наброшенным на него покрывалом труда не составило. Самым сложным оказалось заставить себя не выполнять обычные действия, которые мы совершаем автоматически: включить свет, входя в помещение, открыть холодильник, если он находится в зоне досягаемости, потянуться за пультом и включить телевизор. Не делать всё это требовало внимания и некоторых волевых усилий.

Когда всё под запретом, то остается только спать. Или думать, если сон не приходит сразу. А поразмышлять было над чем. Первое, что пришло в голову, к делу никак не относилось: «А что если кто-то проникнет в квартиру, пока я сплю?»

Даже понимая, что это всего лишь страх, я предпочел встать и пройти на кухню. Вовремя остановив себя, когда рука уже была на выключателе, я нашел пустую стеклянную бутылку, наполнил ее водой и отнес в прихожую. Тару поставил на тумбочку возле входной двери, протянув от горлышка к ручке нитку. Расчет был такой: открывающаяся дверь сдернет бутылку, та с грохотом разобьется о плитку пола, звук разбудит меня, а растекающаяся жидкость отвлечет вошедшего.

Такое решение проблемы безопасности меня успокоило, и я мгновенно заснул.

Проснулся я оттого, что в квартире кто-то был. Если этот кто-то обошел поставленную мной ловушку, то однозначно стоило его бояться.

Что я и сделал. Я испугался.

эпизод 13-й

эпизод 13

Сердце мое заколотилось сильно и часто. Я слышал его стук, хотя присутствие постороннего в квартире ничем опасным пока не проявлялось. В прихожей горел свет, его было видно через матовое стекло с абстрактным рисунком комнатной двери, еще я слышал голос, что-то говоривший или напевавший.

Мысли путались. Я осторожно приблизился к двери, стараясь дышать очень тихо, и попытался рассмотреть, что происходит. Кто был за стеклом, я определить категорически не мог. Да и отголоски звуков ничего нового не добавляли.

Прибрав, насколько это возможно, дыхание на минимум, я беззвучно нажал на дверную ручку и приоткрыл дверь на ширину зрачка. В узкую щель я увидел фигуру женщины. Она собирала тряпкой воду, которая разлилась из той самой бутылки, что я оставил на тумбочке, и которая почему-то упала не на плиточный пол, а на коврик, поэтому не разбилась, а значит, и не разбудила меня, как я на то рассчитывал.

Появилась новая задачка, к решению которой я не знал, как подступиться. Объявиться перед хозяйкой квартиры ночью, когда она уверена, что в квартире одна, план не очень безопасный. О том, что женщина точно не ожидала гостей, говорило ее белье, которое больше подчеркивало, чем скрывало. Я решил вернуться на диван и прикинуться спящим, что позволит даме испугаться не так сильно и определиться самой, в каком виде она будет разбираться с незваным гостем.

Но женщина, похоже, почувствовала мой взгляд и, прежде чем я успел ретироваться, решительно приблизилась и распахнула створки. Не знаю, какая картина предстала ей, но лично я узрел красотку в почти прозрачном нижнем белье с половой тряпкой в руке.

Если вы когда-нибудь испытывали очень сильное смущение, умножьте его на десять, и вы поймете, что я испытывал на самом деле. Я прятал глаза, боялся встретить ее взгляд, но получалось еще хуже, поскольку всё равно разглядывал роскошное тело. И это еще больше, хотя, казалось бы, куда еще больше, увеличивало мое смущение.

— Лаврентий, — вопросительно-утвердительно произнесла женщина, совершенно не обращая внимания на свой вид.

Неверно истолковав мое состояние, Елена Павловна показала пальцем в сторону темной комнаты и уточнила:

— Юлька?

Я отрицательно покачал головой.

— Один? — спросила она, и я кивнул теперь уже утвердительно.

— Понятно, — спокойно продолжила немного странный диалог хозяйка квартиры и скомандовала: — Идите на кухню и всё мне объясните, а я пока оденусь.

После чего она прошла к двери и накинула висевший на вешалке халат. Не скажу, что так она стала менее привлекательной. Я остался стоять на месте. Елена Павловна снова подошла ко мне:

— Что?

— Елена Павловна, мне нельзя, чтобы кто-то знал, что я здесь. А на кухне нет штор.

— Хорошо, — она прошла мимо меня в комнату, где я спал, и села в кресло возле журнального столика.

Я сел в другое кресло. Здесь было темно, и я не видел собеседницу, но не сомневался в том, что она с интересом ждет объяснений.

— У меня небольшие неприятности, я не могу пока появиться в своей квартире, вот Юля и предложила переночевать тут, поскольку вы на даче, — попытался объяснить я ситуацию максимально просто.

— То есть небольшие неприятности — это когда нужно срочно мотать из дома и не появляться в местах, которые могут быть известны недоброжелателям? — услышал я иронию в голосе. — Даже не могу себе представить, что значат неприятности средние или, упаси боже, большие.

Я попытался вкратце описать события последних дней. Елена Павловна слушала молча и в конце глубоко вздохнула:

— Я так и поняла, что Юля вас уговорила сыграть роль ее парня.

«Вот, оказывается, самое главное для нее в моем рассказе, — подумал я. — Впрочем, мама всегда остается мамой».

Женщина, как будто услышав мои мысли, пояснила:

— Мне позвонил сосед снизу и сказал, что я затопила его. Вот я в чем была, прикатила. Дверь открываю, щелкаю выключателем, а под ногами уже лужа. Ну, думаю, если уж в прихожей вода, то нужно срочно бороться с потопом. Разделась, а тут некто рассматривает меня.

На этих словах я покраснел и уж было обрадовался, что в комнате темно, но слова: «Да не краснейте, Лаврик» заставили меня подумать о том, что от проницательной женщины никакая темень не скроет мужских эмоций.

— Заинтересованный мужской взгляд не такая уже беда для женщины. Тем более в моем преклонном возрасте.

Она явно кокетничала, и я напряг всё свое красноречие, чтобы убедить ее в том, что для своих тридцати лет она довольно молодо выглядит.

Елена Павловна засмеялась тихо, но с удовольствием:

— Знаете, звучит убедительно. Если бы не знала, что вы знакомы с дочерью, приняла бы ваш елей за искренний спич.

Совсем недолго посидели молча.

— Жаль, что Юлька не успокоится. Она считает, что она не красавица. Не в мамин род пошла. У нас действительно все красивые по женской линии, да и по мужской отдельные экземпляры красавцев имеются. Она в папу. Там все интеллектуалы и трудяги. Вот и боится, что я буду переживать, будто со своими внешними данными она не то что замуж не выйдет, но и отношений нормальных не заведет. И приводит парней, типа, мама не переживай. Я и не переживаю. Я же знаю их породу: если что решил, то уже никто не остановит. Ее папа такой невзрачный был. У меня ухажеров туча, а он сказал, что после выпуска поженимся. Сколько я ни смеялась, а ведь так и вышло. Юлька такая же. Так что смотрите, Лавр, если вы ей понравитесь, то можете считать, что обречены.

Мне стало смешно, насколько рассказы мамы и дочери были похожи, но я не успел об этом сообщить, как послышался очень осторожный и тихий поворот ключа в замке, затем медленное открытие двери, хотя ничего не скрипело. Несколько шагов вошедшего по ковровой дорожке, и, наконец, вкрадчивый голос позвал:

— Лаврентий?

Это был Борис Петрович.

Он сел в кресло, а я перебрался на диван. Выслушав разные версии последних событий от меня и хозяйки квартиры, бывший опер пояснил свой визит. Он не сомневался в моей безопасности, но на всякий случай оставил наблюдение, которое ему доложило, что в квартире кто-то появился. Вот он и прибыл для контроля.

Разобравшись с деталями, Борис Петрович предложил Елене Павловне перед отъездом спуститься этажом ниже и спросить хозяев, как у них дела. Скорее всего, они ни сном ни духом о звонке, что был от их имени, но тот, кто это организовал, должен убедиться: кого он ищет, здесь нет. Это заставит их суетиться еще и завтра.

Елена Павловна ушла, а мы остались подслушивать возле дверей.

— Похоже, никого, — произнесла женщина после нескольких долгих звонков и пошла на выход.

Борис Петрович проследил из-за шторы в спальне, как она села в машину и уехала.

Остаток ночи прошел спокойно. Даже немного удивило, что больше никто не посетил сие жилище.

2-я пауза, или Давно не виделись

На совещании в узком кругу — это я и Борис Петрович, решено было сегодня отправить меня домой, а он привлечет Профессора к тому, чтобы выяснить, кто же так сильно интересуется моей персоной.

Дома я наконец-то почувствовал, что пришел в себя. Не нужно было вспоминать, что и как называется. Рука тянулась, допустим, к чашке, и я моментом вспоминал, что это чашка и нужна она мне для того, чтобы пить чай.

К тому же я, само собой, соскучился, о чем тут же и поведал Петровичу, предвосхитив расспросы о моем отсутствии. На это домовой сделал грустное умное лицо и ответил:

— Вот знаю же, что врешь, а всё одно приятно.

— Я сейчас как расскажу, что со мной приключилось, у тебя отпадут все сомнения, — пообещал я приятелю и подробно, насколько только мог, описал произошедшее за то время, что не появлялся дома.

Петрович внимательно слушал, не задавая уточняющих вопросов, а когда я закончил, ожидая оценки описанных приключений, то глубоко вздохнул и резюмировал:

— Ситуация сложная.

Когда я вроде обрадовался тому, что мой друг согласен с тем, в какой я попал жестокий переплет, он снова удивил меня.

— Я-то надеялся, что ты наконец определишься и будут у тебя нормальные отношения. Юля девушка вроде хорошая, работящая, — услышал я интонации моей сибирской бабушки, которая однажды, навестив меня, потчевала Петровича таежным медом. — Так нет, опять эта лахудра нам жизни спокойной не даст.

— Это кто лахудра? — поинтересовался я, догадываясь, кто имеется в виду.

— Кукла эта, — пояснил Петрович. — Она же своего ухажера, что ей карьеру помог сделать, послала (это она, конечно, умница), так что почитай свободна. А еще и Полина.

— А что Полина? — удивился я такому раскладу, считая, что все меня бросают и жалеть бы меня надо, а Петрович опять трех девушек рассматривает, одна из которых меня просто использовала, вторая потеряла голову из-за летчика с попугаем Гошей, а для третьей я вообще повод для маминого спокойствия.

На словах про Юлину маму мелькнули воспоминания о том, как она убирала последствия моего пребывания в ее квартире.

Но Петрович мгновенно добавил:

— Еще и Елена Павловна, вдова…

— Ну ты, друг, совсем, — перебил я Петровича.

— Шучу-шучу, — засмеялся он.

И тут я наконец прозрел. Я нахожусь в неведении относительно того, что произошло со мной, а он обсуждает мои отношения, да еще и гипотетические, а не реальные, о чем и высказался с возмущением.

— А что тебе неясно в этой, как ты выразился, таинственной истории? — искренне удивился приятель. — Тебя к этому делу привлекла… Тамара Трофимовна. — Перед тем, как назвать домоправительницу по имени, Петрович сделал паузу, очевидно, размышляя по своему обыкновению, какое гаденькое имя ей подобрать, но потом, вспомнив про извинения, решил этого не делать и продолжил: — …как человека, который может собирать неравнодушных людей, готовых отстаивать справедливость. И у тебя раньше это всегда получалось. Теперь представь себя на месте своих оппонентов. Что ты будешь делать, если есть человек, который для них олицетворяет справедливость?

Я задумался, но ответ на вопрос не находился. Петрович это увидел и уточнил:

— Вот у тебя есть внешний диск, который при подключении к компьютеру выдает ошибку, а информация на нем тебе несильно нужна. Что ты будешь делать?

— Отформатирую его, — ответил я не задумываясь.

— Вот, — обрадовался Петрович. — Зачем уничтожать или выбрасывать, когда можно просто отформатировать. Но человек — это не диск, кнопки «отформатировать» у него нет. Есть предположение, что если отключить все источники информации, в смысле органы чувств, то сознание человека может меняться. Здесь, правда, нужно не перейти грань, за которой наступят необратимые последствия, и никто не знает, где эта грань находится. Вот ваши недруги и попытались провернуть такое мероприятие.

Петрович посмотрел на меня, чтобы проверить, насколько я понял его слова, и добавил:

— Кстати, хорошее предупреждение, мол, ребята, подумайте, стоит ли вам в это дело соваться.

Я поражался способности своего друга объяснять необъяснимые для меня вещи просто и убедительно. Мы с умнейшими людьми анализировали ситуацию, не понимая, что происходит, а Петрович, как говорится, на раз-два вычислил и изложил суть происходящего.

Когда я восхитился вслух, друг абсолютно искренне отмахнулся и задал еще один вопрос, удививший меня:

— Теперь ты понял, насколько отношения между людьми сложнее любых криминально-детективных схем?

Пока я зависал, осмысливая, продолжил:

— Я про любые отношения. И уж если это касается женщин, то ни один компьютер, пусть даже бесконечной мощности и немыслимого быстродействия, никогда не просчитает с вероятностью более чем пятьдесят процентов ответ дамочек на любой вопрос, который требует конкретного ответа: «да» или «нет». Но, допустим, вдруг совершится прорыв и гении будущего смогут-таки решить сию проблему, то перед ними встанет новая задача: «А что имела в виду женщина, отвечая „да“: да или нет? Или, может, что-то совсем иное, чего нет в мужском сознании».

Меня развеселили эти философствования, и я поддержал тему:

— Я понял, почему женщин-программистов меньше, чем мужчин. Потому что в домене может быть только единичка или нолик, а женщине двух вариантов однозначно не хватает.

Петрович посмеялся над моей шуткой и отметил, что в этом что-то есть.

эпизод 14

Отдохнув теперь по-настоящему, поскольку отдыхал дома, я отправился на очередное заседание штаба по восстановлению справедливости. Там меня ждали Борис Петрович, Тамара Трофимовна и Юлия. А вместе с ними новости. Оказалось, что решением муниципального совета помещение шахматного клуба через два месяца должно перейти какому-то ООО или ОАО под компьютерный клуб для тренировки киберспортсменов.

Дело, конечно, перспективное, но почему за счет вида спорта, существующего многие тысячелетия, задались мы вопросом. И уже собрались писать петицию с требованием пояснить сей произвол, как в гости пожаловал депутат Любомир Спиридонович. Он очень эмоционально говорил о том, что был категорически против этого решения и уже направил депутатский запрос с требованием найти помещение для нашего шахматного клуба, который совсем скоро может оказаться бездомным.

— А зачем? — спросил я уже знакомого мне депутата и на его удивленный взгляд расшифровал свой вопрос: — Зачем искать помещение для шахматного клуба, если бездомным на сегодня является клуб компьютерных игр? Может, это им нужно искать помещение, а у нас-то всё нормально.

Депутат не ожидал, что в ответ на его поддержку будет подобная реакция, но попытался объяснить, что-де инфраструктура нашего помещения больше подходит для компьютерного клуба, которому нужны оптико-волоконные сети, мощная электрика, свободные помещения рядом. Всё это имеется в том месте, где находимся мы. А вот для шахматного клуба, по его словам, достаточно крыши над головой и хорошего освещения.

Я хотел продолжить спор, но почувствовал, что на мою ногу под столом кто-то мягко наступил. Встретившись взглядом со старым опером, я понял, что лучше помолчать.

Еще какое-то время Тамара Трофимовна обсуждала с депутатом вопросы обустройства спортивных площадок и допуска владельцев собак нашего дома на специальную площадку для выгула, что находится в двух кварталах от нас. Любомир Спиридонович кивал, соглашался, обещал поддержку, с чем и оставил нас.

Когда посторонние покинули штаб, Борис Петрович рассказал об итогах анализа последних уголовных дел в отношении участковых уполномоченных в нашем регионе.

— И знаете, сколько таких дел возбуждено в нашем регионе? — спросил бывший опер и сам ответил: — Три. А знаете, сколько таких дел относятся к участковым нашей префектуры? — опять спросил и опять ответил докладчик: — Правильно, три. Конечно, можно предположить, что это случайное совпадение, например, экология у нас такая, что тянет участковых на противоправные действия, если бы не одно но. В двух из трех дел пострадавшим является известный нам Слизинский Николай Иванович. А в том деле, где Слизь не пострадавший, он оказывается свидетелем. Вот такие дела раскопала Юлия Сергеевна, пока мы тут всякой ерундой занимались.

Юля никак не отреагировала на похвалу, всем своим видом показывая: ну сделала и сделала.

— Это нам как-то поможет освободить Ванечку? — спросила с тревогой Тамара Трофимовна.

— Это нам позволит раскрыть это дело и доказать следствию, что Иван невиновен, — заверил переживающую за своего ребенка мать Борис Петрович.

В конце совещания он сообщил, что завтра выходной, и велел никакой активности не предпринимать. Они с Профессором разыгрывают оперативную комбинацию и желательно, чтобы в это время мы находились на своих местах, потому что если потребуется помощь, то я должен буду привезти адвоката, а Тамара Трофимовна срочно должна будет задействовать свои связи в СМИ и органах власти для привлечения внимания.

Что за комбинация и к чему нужно будет привлекать внимание, руководитель не сообщил. С этим я приступил к своим обязанностям — водителя нашего юриста. Машина стояла на том же самом месте, где я ее оставил несколько дней назад. Тамара Трофимовна машиной не пользовалась. Иван, само собой, тоже.

Почти всю дорогу ехали молча, если не считать нескольких дежурных вопросов и ответов.

— Домой?

— Домой.

— Понятно.

— А ты бы хотел к моей маме.

— Наше дело шоферское: куда сказали — туда и везем.

Когда подъехали к подъезду и остановились, Юля несколько секунд сидела молча, мне показалась, что она пытается сказать «спасибо», но вместо этого прозвучало:

— Пойдем покормлю.

Даже не сказала, а буркнула и буквально выскочила из машины. Когда дверь закрылась, я включил заднюю передачу и, прибавив газу, поехал. Отъезжая, заметил, как девушка вздрогнула, услышав громкий звук мотора.

Догнал Юлю я уже перед входом в подъезд.

— Стой, — крикнул я. — Я же код не знаю.

Девушка повернулась и удивилась:

— Ты же уехал.

— Да, припарковаться, — ответил я и обнаружил в глазах этой уверенной в себе девушки взгляд маленькой девочки, которая больше всего на свете боится того, что ее в очередной раз обидят.

Дома Юля выяснила мои предпочтения про чай-кофе и пообещала приготовить яичницу. Я вслух предположил, что и умные, и красивые женщины обычно готовят так себе, поэтому сам оккупировал кухню. Юля сидела молча и наблюдала за моими манипуляциями, подсказывая, где что у нее находится.

На мою просьбу выдать чеснок девушка иронично заметила:

— А что, целоваться сегодня точно не собираешься? Я тебя не задержу, время еще детское.

Я отбил атаку, сказав, что целуюсь только с теми, кто тоже ест чеснок. Яичницу девушка похвалила, внимательно слушая всё это время мои рассказы про виды чая, которых у меня благодаря Петровичу, фанату этого напитка и мастеру по завариванию, великое множество.

— Мама рассказала, как вы встретились сегодня ночью, — неожиданно вставила Юля.

— А она рассказала о своем предупреждении, что если я понравлюсь ее дочери, то шансов у меня даже подумать о другой не будет во веки вечные?

Девушка шутку не оценила и очень грустно заявила:

— Если ты видел мою маму в неглиже, то у меня шансов после этого ноль.

Это было похоже на шутку, но интонация была слишком серьезная, поэтому мне осталось только возразить. Желая быть убедительным, я включил искренность на максимум.

— Юля, ты красивая девушка. Когда на тебе джинсы в обтяжку, мужчины на улице смотрят тебе вслед. У тебя замечательные ямочки на щеках, которые могут свести с ума, но они видны лишь тем, кому ты улыбаешься. Волосы роскошные, когда не собраны под беретом. Одна проблема — твои глаза, — закончил я серьезно.

— А что с глазами? — удивилась Юля, которая, как я видел, до этого момента хотела сказать что-то совсем другое.

— Тебе никто не говорил о твоей проблеме? — спросил я серьезно, накаляя интригу так, что девушка реально забеспокоилась.

— Иди сюда, — позвал я ее к зеркалу. — Иди и смотри.

Она подошла ко мне и, вглядываясь в отражение, пыталась понять, что не так с ее глазами. Не обнаружив ничего нового, она повернулась ко мне:

— На что смотреть?

— Ты разве не видишь, что у тебя глаза очень умные. Из-за них любое лицо мужского пола постарается обойти тебя десятой дорогой.

Девушка засмеялась, а потом скосила глаза так, что я испугался, и сказала:

— А я думала, что ты мой обычный взгляд имеешь в виду.

Теперь мы смеялись уже вместе.

Она вновь приняла серьезное выражение лица:

— Значит, я не уродина?

Я отрицательно помотал головой.

— Докажи, — сказала она.

Я вопросительно вскинул брови.

— Поцелуй меня.

Внутренний голос кричал мне «не вздумай переходить Рубикон», но я, склонив голову, прикоснулся губами к приоткрытым губам девушки, которые только дрогнули от моего прикосновения — не больше.

Когда расстояние между нами вновь позволило вербальное общение, Юля в очередной раз меня удивила:

— Смелый ты или искренний — не пойму. Но в любом случае спасибо.

Чувство меры подсказало, что пора и честь знать. Уже в дверях «моя начальница» спросила:

— Утром заберешь?

— Какие вопросы, командир, — бодро ответил я.

А кода я был на площадке, то услышал от провожающей тихое:

— А ты маме понравился, так что берегись.

— То есть мы-таки будем счастливы? — смеясь спросил я, и двери лифта отворились.

Всю дорогу домой я размышлял о том, что сейчас было, и задавал себе вопрос, не заигрался ли я. А если заигрался, то жалею ли об этом.

Ответы на такие вопросы дает только время. И вот это я уже точно знал.

эпизод 15

Василий Егорович Корнейчук не только сам, но и представители разных поколений его семьи родились и жили в Москве. Семейные легенды гласили, что в районе Маросейки есть дом, который принадлежал Корнейчукам. Однако один из предков еще до революции то ли проиграл его в карты, то ли лишился по причине коварства компаньона. Зато никаких проблем с новой властью обедневшие Корнейчуки не имели, спокойно жили в подмосковной деревне. Семейство было большим, уплотнять их не стали, а когда Москва, расширяясь, пришла в эту деревню, то дом снесли, раздав всем самостоятельным ячейкам общества отдельные квартиры. Вася Корнейчук после службы в армии пошел работать в милицию. Еще до армии закончил техникум, так что при наличии среднего специального образования очень скоро стал участковым уполномоченным. Имея врожденное чутье на неприятности, Василий Егорович сумел наладить работу таким образом, что обеспечил и порядок на подведомственной территории, и дополнительный приработок, небольшой. Ровно столько, чтобы не привлекать внимания. В итоге и доверие от граждан есть, и начальство лишний раз не наезжает.

Всё бы хорошо, вот только в последнее время начал волноваться Василий Егорович. Сначала без повода, а потом и повод появился: в префектуре против трех его коллег завели уголовные дела. Опыт подсказывал: раз такое происходит, значит, они кому-то помешали, следовательно, есть и те, кто был паинькой, выполняя, что велят по щелчку. Старый мент не желал оказаться ни среди первых, ни среди вторых. Вот только кукловоды — люди не простые, предложения у них серьезные, за которыми стоят обычно большие деньги сначала и продолжительные сроки заключения потом. Не хотелось Корнейчуку столкнуться с таким «выбором». Это и беспокоило его, когда пришел нехороший посетитель. Так он называл тех, чье поведение он предсказать не мог или чьи предложения ему заранее не нравились. Вызывающе элегантный господин с умными колючими глазами относился сразу к обеим категориям, поэтому предсказать его поведение Василий Егорович не мог и предполагал, что общение не станет приятным.

«Да и фиг с ними. Уйду, если что, на пенсию. Если пенсии не хватит, то дача прокормит. К счастью, дети уже встали на ноги», — подумал участковый и даже почувствовал при этом некоторое облегчение, хотя на заслуженный отдых еще не собирался.

Когда накануне Борис Петрович и Профессор обсуждали список участковых ближайших территорий, то по обоюдному решению первым выбрали именно Василия Егоровича Корнейчука. В курсе последних событий он или нет — неизвестно. Но то, что опытный полицейский должен многое знать, не подлежало сомнению. Эти знания надлежало извлечь на свет божий. Если получится сделать опера союзником, то будет совсем превосходно. Но для этого следует устранить все сомнения относительно того, что Корнейчука уже привлекли на свою сторону те, кто Ивана сейчас подводит под статью.

Поэтому и пришел Профессор этаким франтом с просьбой. А какие просьбы могут быть к участковому от лиц, занимающихся не совсем легальным, а вернее, совсем нелегальным бизнесом? Круг таких просьб ограничен: либо глаза закрыть на что-то сомнительное, либо конкурентов припугнуть, если масштаб разборок на уровне ларьков или торговых точек, либо помещение подсказать и помочь заполучить.

— Слышь, командир, — начал Профессор так, чтобы не выглядеть приблатненным, но чтобы понятно стало, что не от совета ветеранов ткацкой фабрики обращается. — Тут дельце есть взаимовыгодное. Думаю, к тебе люди Шкипера уже приходили. Так мы даем больше.

У Василия Егоровича была идеальная память на голоса. Один раз услышав голос, он мог узнать его через годы. Его никто никогда не мог разыграть по телефону, как ни старались. И эстрадный жанр пародию он считал глупостью, поскольку слышно же, что это конкретный артист поет или говорит, а вовсе не тот, кого он пародирует.

Вот и сейчас за всем этим театром с блатными понтами услышал старый участковый голос из далеких времен. И говорил этим голосом молодой десантник, которого здорово цепануло осколком и контузило. Василий Корнейчук, откомандированный в распоряжение сводного отряда милиции особого назначения, такой же молодой, как и контуженый, вместе с двумя своими сослуживцами доставил парня в госпиталь. Василий не знал, выжил тот офицер или нет.

Это была единственная командировка милиционера, потому что, как говаривал Василий, жена от волнения за мужа родила двойню, а многодетных в горячие точки не посылали. Новорожденные близняшки как раз и довели число детей в семье Корнейчуков до трех.

— А как вас величать? — обратился участковый к посетителю почти по-отечески.

Похоже, вопрос и интонации собеседника немного удивили посетителя, и он, стараясь оставаться в образе, ответил:

— Это лишнее.

«Рыбаков!» — мелькнуло в памяти Василия Егоровича. Когда сдавали врачам, он посмотрел документы и фамилию Рыбаков не мог забыть, поскольку его мама в девичестве была Рыбакова. «Может, родственник», — тогда еще подумал Василий.

— Ну почему же? — неожиданно для визитера участковый перешел на дружеские интонации. — Оно, знаешь, как бывает: вот человек изменился, возмужал или постарел, тут уже от возраста зависит, а имя-фамилия прежние. Можно и признать того, кого внешне опознать не получается.

Изменение настроения немного смутило Профессора, он начал обдумывать, как дальше вести диалог, чтобы получить хоть какую-то информацию. А хозяин кабинета развернулся в кресле и, внимательно глядя в глаза собеседнику, продолжил размышления, подкрепляя их широкими жестами, как это делает очень откровенный человек.

— Вот, допустим, оказалось бы, что фамилия твоя Корнейчук, я бы обрадовался однофамильцу или родственнику, и совсем бы другой разговор пошел…

— Я не Корнейчук, — перебил Профессор, немного раздражаясь, но не показывая этого.

— Ну, это я к примеру, — сделал театральную паузу участковый. — С таким же успехом я мог называть девичью фамилию матушки. Рыбакова она у меня была до замужества.

В этот момент Константин Сергеевич Рыбаков расслабил мышцы лица, как его учили делать, когда не хочешь, чтобы кто-то видел твои эмоции, и постарался не отводить взгляд, перебирая в голове варианты. Откуда небольшой полицейский чин может его знать, притом что они никогда не пересекались ни по службе, ни по дружбе. В смысле на гражданке. И на фамилии, и на лица память у Профессора была натренирована еще в период службы. Полагать, что опытный полицейский знал о готовящемся визите, бессмысленно. Он и Борис Петрович вчера решили, кого и когда из местных участковых прощупают наудачу, и в известность никого не ставили. А решить, что названная фамилия — совпадение, пожалуй, глупость величайшая.

«Интересно, у его матушки реально девичья фамилия Рыбакова», — успел подумать гость, как Василий Егорович продолжил:

— Так вот, была бы твоя фамилия Рыбаков и окажись у тебя совершенно случайно старый шрам от осколочного вот здесь, — и ткнул себя в правый бок, — то мы бы как сослуживцы, можно сказать, братья по оружию, поговорили и даже употребили бы смородиновой настоечки собственного производства.

Константин Сергеевич физически почувствовал наличие у себя шрама, о котором ему напомнил этот старый лис в полицейских погонах. Но глаз не отвел и всё думал, думал.

Собеседник тепло усмехнулся и, откинувшись на спинку кресла, объяснил Профессору то, что тот сам вряд ли бы вспомнил:

— Не ломай мозги, мы тебя раненого подобрали. Контузило тебя. Бойцов твоих накрыло, а ты, видно, отошел за чем-то. Ну, как за чем-то? За жизнью своей отошел. Хотя если бы мы с дороги не увидели, как вас минами накрыло, то остался бы ты там со своими ребятами. По нашей машине тоже прилетело знатно, так что тебя до госпиталя тащили по очереди, а ты всё своим бойцам в бреду команды отдавал.

Говоривший замолчал.

— А как фамилию раненого запомнил? — спросил Профессор.

— Так мы в госпиталь сдавали, там документы вместе с медиками смотрели. Еще подумал, может, родственник. Так что если бы встретился с тем офицером — не грех бы и выпить.

— Наливай, — после короткой паузы сказал гость.

эпизод 16

Настойка была прозрачной, переливаясь из небольшой узкой стопки в организм, согревала сначала пищевод, а затем приятно обжигала желудок.

— Когда минами накрыло, — вернулся к воспоминаниям бывший офицер-десантник, — меня и правда не было поблизости. Я буквально за две минуты до этого отошел с рацией связаться со штабом, и тут шарахнуло. В себя пришел на больничной койке уже, когда отошел от наркоза. Рассказали, что меня омоновцы доставили. Когда про своих бойцов узнал, проклинал вас. Думал, лучше бы там остался. Жить не хотелось. Потом понял, что именно смерти близких нас делают мудрее. Это жестоко, но это так.

Корнейчук деликатно молчал, не мешал гостю выговориться.

— И знаешь, сколько потом командировок в горячие точки было, больше ни одного бойца не потерял. Как заговорили. И у самого ни царапины, и ни одного двухсотого. Думаю, это меня мои бойцы простили и хранили.

— А у меня это была единственная командировка, — вступил после паузы Василий Егорович. — Возвращаюсь, а мне говорят, мол, многодетный отец. Я: «Как так?» А двойня у тебя. Вот так жена и прекратила мои командировки: сначала сына родила, а потом двух дочек.

Опять помолчали каждый о своем.

— А ты к чему этот маскарад устроил? — вернулся к теме визита участковый. — Или в криминал подался? — спросил полицейский, прощупывая собеседника внимательным взглядом. — Ну, или, как себя многие успокаивают, «в бизнес».

Профессор понимал, что открывать карты незнакомому человеку, пусть и спасшему ему когда-то жизнь — определенный риск. Но и Вася Корнейчук много лет назад, спасая молодого офицера, тоже рисковал.

— Да, есть тут один бизнес, — начал Профессор, еще не зная, что он скажет, и неожиданно даже для себя выложил: — Восстановлением попранной справедливости занимаемся. Между прочим, сейчас в отношении твоего коллеги работаем, Ваню Красносельцева знаешь?

— Как не знать, — спокойно ответил участковый. — Москва город маленький, здесь все друг друга знают. А уж рыбак рыбака…

— И что думаешь?

— А что тут думать? — вздохнул и налил по второй Василий Егорович. — Тут даже не зная Ванечкин характер, а только глядя на габариты его и этого, вроде как пострадавшего, понятно, что подстава.

— А кто мог подставить? — как будто ударяя по теннисному шарику, задавал вопросы Профессор.

— Подумать нужно, — ответил участковый и поднял свою стопку.

Профессор тоже поднял и перед тем, как выпить, попросил:

— Так подумай, кто ж тебе не дает.

Вторая стопка уже удовольствия не доставляла, Профессор выпил только для поддержания разговора. Выпив, протянул пустую стопку хозяину кабинета, мол, больше не буду.

Василий Егорович убрал со стола признаки небольшого застолья и вернулся к разговору:

— Если думать, то вот что получается: Ваньке никто никаких предложений, как я понял, не делал. Верно?

Профессор утвердительно кивнул.

— А он тем не менее кому-то мешал, раз его убирают. Мы же не сомневаемся, что этот театр для того, чтобы убрать участкового?

— Не сомневаемся, — согласился Рыбаков.

— Тогда что у нас в сухом остатке? — задал вопрос опер и сам же на него ответил: — Тот, кто ведет эту игру, уверен на все 100 процентов, что Иван будет ему мешать. А такая уверенность может быть только у того, кто хорошо знает… — не закончил фразу Василий Егорович, считая, что и так всё понятно.

Но гость спросил:

— Что знает?

— Знает, что договариваться с ним бесполезно. Искать нужно среди знакомых. Хороших знакомых.

Прощаясь, Профессор крепко пожал руку Василию Егоровичу и попросил:

— Если к тебе придут…

— Ко мне как придут, так и уйдут, — перебил участковый. — Только ты об этом не узнаешь. Общение участкового со своим контингентом, знаешь, дело довольно интимное.

— То есть про Шкипера тебя спрашивать не стоит? — уточнил гость.

— Почему же? Знал бы — рассказал. Но кроме слухов, что такой персонаж недавно появился, ничего не знаю.

Уже через несколько часов Профессор докладывал мне и Борису Петровичу о прошедших переговорах. Мне казались странными его опасения по поводу возможного участия Корнейчука в схемах неведомого нам Шкипера. Ведь подтверждения того, что именно он стоит за провокацией в отношении нашего Ивана, у нас не было.

Пока мы двигались исключительно вслепую, в то время как для наших оппонентов мы были как под микроскопом. Только теперь я понял, почему Профессор на встречи постоянно одевался так, что узнать его было невозможно. То заявится в образе крутого байкера, в бейсболке с длинным козырьком, который не давал зафиксировать лицо камерам видеонаблюдения. То наряжался франтоватым господином, которого тоже не узнать, настолько меняли его внешний вид усы и зеркальные солнцезащитные очки. Сегодня в штабе он появился под личиной курьера. Я не сразу признал его и не пускал в помещение, утверждая, что мы ничего не заказывали.

Выслушав отчет о встрече, Борис Петрович успокоил Профессора. Если бы старый участковый был на стороне Шкипера или кого иного, кто пытается упрятать Ивана за решетку, то не было бы ему никакого смысла признавать факт знакомства, который случился много лет назад. Просто бы проследил, чтобы свои сомнения рассеять, выпивать бы и ностальгировать точно не стал.

— Получается, что не напрасно посетил старого знакомого, — подытожил Профессор, и словно в подтверждение пискнул его мобильник.

На экране появилось сообщение:

По непроверенным данным, люди шкипера интересуются коммерческой недвижимостью исключительно в жилых домах.

— Это уже что-то, — заключил бывший опер, пробежав глазами по сообщению, но тут же удивленно добавил: — А участковый-то силен в современных технологиях.

Мы с Профессором одновременно глянули на экран, а сообщения уже не было. Хозяин мобильника набрал номер, и трубка немедленно ответила:

— Слушаю.

— Спасибо, — коротко сказал Профессор.

— На здоровье, — так же кратко ответил голос в трубке, и следом пошли гудки отбоя.

Повисла тишина. Каждый из нас обдумывал полученное СМС. Пока всё, что мы имеем: подставу организовал тот, кто хорошо знает Ивана, и зона его интересов — коммерческая недвижимость. Мало, но как отправная точка годится

— А почему мы решили, что нужные нам люди близко знают Ивана? — спросил я старших товарищей — Может, просто справки навели.

— Понимаешь, Лаврентий, — ответил Борис Петрович, — преступник, может, и знает хорошо психологию, но не сможет поверить в то, что нельзя купить человека за деньги, если у самого душонка продажная. Откуда, думаешь, пошла поговорка: «Кого нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги». Мысль о том, что есть люди, которые не продаются, даже не ставится в повестку. И значит, нужно очень хорошо знать конкретного человека, чтобы понимать: у него есть ценности, которые не позволят продаться.

эпизод 17

У каждого воспитанника детского дома была своя история о том, как он попал сюда. Удивительная и порой невероятная. Когда кто-то делился, то ему верили безоговорочно. Так и сам рассказчик начинал со временем верить в то, что он когда-то придумал. А как не поверить, если видишь, что друзья не сомневаются в правдивости твоего рассказа.

По версии Коли Слизинского, его мама была известной укротительницей, а папа с пистолетом, заряженным боевыми патронами, охранял ее во время выступления от возможного нападения диких животных. Однажды, когда мама выступала, папу вызвал к себе директор цирка, отпетый придурок. Папа отказывался, но начальник приказал передать оружие другому работнику. И в тот самый момент на маму напали львы, а молодой парень, который остался охранять, не знал, что делать. Мама погибла на глазах у перепуганной до смерти публики, а папа, отобрав пистолет у того, кто струсил, застрелился. Раньше Коля рассказывал, что папа сначала застрелил директора цирка, а потом застрелился сам. Но когда увидел, что так папу жалели меньше, слегка подрихтовал свою историю. В результате директор просто отделывался пожизненным сроком.

История эта была одной из лучших в их детдоме, очень нравилась друзьям, особенно девчонкам. И поэтому, как только в городе открылась цирковая студия, Коле сообщили об этом человек десять. Он немедленно в нее записался. И нужно сказать, что в цирковой студии Николай преуспел. Его всегда смущал собственный маленький рост, а здесь это оказалось большим преимуществом. Он быстро стал востребован верхним сначала в паре, а потом в четверке. С успехом осваивал и баланс, и вольтиж. Одинаково хорошо делал стойки, в том числе и на одной руке на вершине пирамиды, и тройное сальто с пируэтом с высоты почти в пять метров.

И поэтому поступление в эстрадно-цирковое училище для талантливого акробата стало сущей формальностью. И будущее представлялось Коле светлым и счастливым: в свете софитов и под аплодисменты зрителей. До тех пор, пока в его жизни не появилась Альбина с эстрадного факультета. Она была старше Коли, до училища уже имела опыт певицы в ресторанах и даже был у нее один эфир на центральном телеканале. Само собой, Альбина была умопомрачительно красива, а главное, самодостаточна. Ее после занятий часто встречали кавалеры на шикарных автомобилях, какие Коля видел раньше только в кино.

Молодой студент понимал, что шансов у него нет никаких, но детдомовская наглость и совет одного из учителей еще из цирковой студии «Не стыдно не суметь, стыдно даже не попытаться» сподвигнул Колю заговорить с Альбиной, когда они оказались в одной аудитории и появилась такая возможность. Да не просто заговорить, а еще и пригласить красотку на свидание. Положа руку на сердце, кавалер надеялся на категорический отказ и даже приготовился к тому, что будет делать, если Альбина ответит насмешкой.

Но та, смерив взглядом сокурсника, вполне спокойно ответила, что если это будет хороший ресторан, то она не против провести вечер с ним. Само собой, в такси экономкласса она не сядет. Так Николай узнал, что значит противоречивые чувства. В том смысле, что эйфория споткнулась о безденежье. Денег не просто нет, студент понятия не имел, сколько нужно для того, чтобы провести с девушкой вечер в хорошем ресторане. Однако не зря пройден курс актерского мастерства, молодой человек изобразил радость и пообещал воспользоваться добротой Альбины в ближайшие же дни.

Советоваться с сокурсниками Коля не стал, а обратился к более авторитетному человеку: соседу дяде Пете. Тот одалживал студенту мелкие суммы, когда тому не хватало до стипендии, а также предлагал халтуру. У дяди Пети был небольшой бизнес по перевозке вещей переезжающих граждан с одной квартиры на другую.

Выслушав проблему, с которой пришел парень, дядя Петя пояснил, что работой в качестве грузчика он отрабатывать прихоти певицы будет годами, и посоветовал послать ее куда подальше, потому что все беды от баб. А когда настырный акробат сказал, что отступать не намерен, пообещал ему работенку более прибыльную, чем погрузки. Вечером занес адрес, где могут предложить более оплачиваемое предложение. И еще раз посоветовал не ломать себе жизнь из-за бабья.

Но кто же будет внимать в юном возрасте советам ветерана — только тот, кто не видел Альбину. А Коля видел и упускать свой шанс не собирался.

Работа, которую предложили по указанному адресу, была не пыльной. Мужик неопределенного вида объяснил, что не может попасть в квартиру, потому что ключи потерял, а дочка со своими ключами на дачу укатила. Для Николая спуститься с крыши по водосточной трубе на два этажа и через форточку попасть в квартиру труда не представляло. Открыв входную дверь, он впустил хозяина, который заплатил за пустяковую услугу очень круглую сумму, которой хватило на такси бизнес-класса, на несколько походов в ресторан, и еще осталось на дорогой подарок, если дела с Альбиной продвинутся дальше. Но дальше дела не продвигались, как Коля ни старался. И когда Коля решил уже прекратить попытки покорить красавицу, та заявила, что не против провести с Николаем ночь, если тот снимет номер в пятизвездочном отеле. И пришлось опять идти к дяде Пете. Тот, попричитав, что, мол, предупреждал, снова дал адрес.

На сей раз «забыл ключи» хозяин особняка в ближайшем пригороде. Особняк никем не охранялся, поскольку был на охраняемой территории, куда их впустил сторож. Попасть в нужный дом было теперь намного сложнее, но и гонорар оказался на порядок выше предыдущего.

После проведенной ночи с певицей Коля потом долго не мог понять, на что он потратил столько денег, если это ничем не отличалось от того, что у него уже много раз было с сокурсницами в тесных комнатах общежития совершенно бесплатно. И даже больше! Отсутствие финансового подтекста свидетельствовало о том, что не только он, но и его партнерши получали удовольствие. Здесь же не покидало ощущение, будто он покупал близость, а Альбине был до лампочки. Неприятный осадочек, однако, остался.

К легким деньгам Николай уже привык и от случая к случаю просил у соседа адресок. Со временем появились заказы иного профиля: то нужно было поприсутствовать на переговорах, то попугать строптивых лавочников на рынке, торгующих по неправильным ценам, то спровоцировать кого-то на агрессивное поведение, чтобы потом вырубить в качестве самозащиты. Последнее Николаю нравилось больше всего, потому что боевые искусства, которыми он занимался регулярно ещё с детства, хотелось применять не только на ринге. Николай имел черный пояс и считал себя мастером. Особый вид удовольствия, когда приходилось сразиться с противником, который значительно превосходил по габаритам.

Когда по указанию бригадира они посетили опорный пункт полиции и увидели опера исполинского размера, мастер рукопашного боя буквально засветился от азарта и возможностей. В его задачу входило спровоцировать полицейского на ответные физические действия. Любым путем. Коля сначала бросался в участкового оскорблениями, но тот не только не реагировал должным образом, еще и предупреждал добродушно, что если он составит протокол, то Коле грозит статья, поэтому рекомендовал успокоиться. Вот это добродушие и выбесило циркача, он с грозным воплем ударил ногой в голову увальню в погонах. Уже в полете мастер боевых искусств понял, что вырубив оппонента, не решит главную задачу — спровоцировать того на ответные действия. Додумать мысль и скорректировать действия Коля уже не успел, потому как великан неожиданно перехватил ногу, которая должна была прийтись прямо в голову, и поднял каратиста как пушинку. От такого позора, что он висит вверх тормашками, Коля начал дергаться, да так ловко, что выскочил из кроссовка, который остался в руке полицейского.

— Бежим, — крикнул компаньон, который делал видеозапись события, и, когда уже садились в машину, добавил: — Всё нормально, снял на три камеры. Что-нибудь смонтируем.

эпизод 18

Так уж получалось: когда мне было особенно плохо, я обращался за советом к Петровичу. Он не давал совет, а объяснял, что на самом деле мне вовсе не плохо. Надо заметить, получалось у него это блестяще.

Я даже как-то высказал предположение о том, что психоаналитики появились лишь тогда, когда люди перестали общаться с домовыми. На это Петрович, хоть и польщенный моими словами, уточнил: «Психоаналитики необходимы, когда люди перестают общаться с детьми на равных».

Именно общаться, а не воспитывать в духе «вот в мое время жили и делали иначе». А у кого нет детей, можно разговаривать с самим собой, находя в себе ребенка. Внутри нас он есть всегда, и чем свободнее он себя проявляет, тем счастливее мы себя ощущаем. Такова же природа у таланта и самодостаточности. Не может быть счастливым человек, в котором ничего не осталось от ребенка. Взрослость сама по себе исключает понятие счастья, потому что возраст подразумевает благоразумие, а счастье лежит далеко за пределами этого самого благоразумия.

Вспоминая все эти мудрые, пусть и не совсем понятные мне, мысли, я не знал, с чем мне обратиться к Петровичу. Вроде как проблем особых не было. С делами сердечными за советом обращаться бесполезно. И не потому, что Петрович ничего дельного не скажет, а потому, что я его всё одно не послушаю, а у него потом будет возможность мне сказать: «А я что говорил». Правда, он так никогда не делал, но я-то знал, что может сказать или, по крайней мере, подумать. А то, что не говорил, означало, что проявлял великодушие — от этого я еще больше расстраивался.

Вот так я оказался в ситуации, как в детстве, когда ребенок приходит к родителям и говорит: «Мне скучно». А родители возмущаются, что, мол, мы тебя развлекать должны?! На самом деле это самое «скучно» дети и взрослые понимают по-разному. Для взрослого скучно — это отсутствие развлечений, а для ребенка скучно — это внутренняя дисгармония. Но таких слов он еще не знает и произносит близкое, как ему кажется, по значению определение своего состояния. И наталкивается на непонимание.

А нужно-то всего-навсего обнять ребенка и прошептать на ушко: «Скука, уйди, гармония, приди» — и с большой долей вероятности детское сознание воспримет этот мир как более-менее приемлемый для обитания, потому что в нем есть мама и папа, которые всё понимают и знают, как сделать «не скучно».

Конечно, объятий от Петровича я не ждал, но его умение озвучивать бесценный опыт обеих моих бабушек, да еще и с их интонациями, помогло бы мне напомнить, что есть в этом мире гармония.

Петрович отдыхал, когда я вернулся домой. Стул перед дверью в чулан однозначно указывал на то, что лучше не беспокоить.

Я оказался один на один со своими мыслями. Они все пытались увлечь меня на анализ моих личных взаимоотношений, но я поставил запрет на эту тему, чтобы не начать жалеть себя еще больше. Чтобы переключиться, напомнил себе о том, что ситуация с восстановлением справедливости в отношении хорошего парня Вани Красносельцева, сына Тамары Трофимовны и брата… (нет, в эту сторону рассуждения тоже пускать не будем), в отношении честного человека, которого хотят обвинить в преступлении, коего он не совершал, никак не продвигается. И только я подумал о том, что от меня зависит торжество справедливости, а это тяжелая ноша, как отворилась дверь чулана и толкнула стул, стоящий на страже покоя Петровича.

— Ты мне своими мыслями отдохнуть не даешь, — заявил приятель, садясь на стул, который уже стоял у него за спиной. — Что за нытье и главное, без причины. Вроде как взрослый человек, у которого к тому же есть мудрый советчик…

— Ну, так посоветуй, — перебил я мудрого советчика.

— Вообще-то тут советовать нечего, кроме как сказать «Не распускай нюни», но понимаю, что не отстанешь.

Я утвердительно кивнул.

— Тогда слушай внимательно. — Петрович встал и начал ходить по комнате, как уставший преподаватель на лекции, заложив руки за спину. — Человек настолько вреден для планеты, на которой он обитает, что невозможно даже представить, что всё это можно терпеть, если нет какой-то сверхпричины его существования и сверхзадачи, которую он выполняет. Иначе невозможно было бы объяснить феномен существования человека логикой всего сущего. Но поскольку такая логика есть, значит, и предназначение у человечества есть, каким бы странным это ни казалось всем иным разумным населяющим эту прекрасную планету.

Петрович остановился и посмотрел, понимаю ли я им сказанное. Должно быть, мой вид подсказал ему, что не всё, что он говорил, пролетело мимо моего сознания, и он продолжил:

— Человек отличается от всех живущих на этой планете тем, что только он в состоянии генерировать эмоции в таком количестве. То есть именно воспроизведение эмоций и есть основная задача человечества.

Петрович опять внимательно посмотрел, и у меня возникло ощущение, что он сейчас достанет из-за спины указку и подойдет к классной доске, чтобы демонстрировать предмет разговора.

Но Петрович продолжил устное изложение материала.

— Энергия эмоций отдельного человека жизненно необходима в иных, смежных с нашим, измерениях. Причем вынужден заметить, что в процессе перехода в иное измерение эмоциональная энергия освобождается от знака, а остается только ее абсолютная величина. То есть совершенно одинаковая энергия будет получена и от мгновения счастья, и от вспышки ненависти. Вот такая получается энергетика в иных измерениях. — Петрович опять сел напротив меня, и я понял, что теперь он скажет самое главное. — Но к чему я это всё тебе разжевываю? Тот факт, что значение имеет исключительно абсолютная величина, говорит о том, что каждому даются поводы под ту энергию, которую он может производить. Зачем заправлять автомобиль бензином, если он работает от аккумуляторных батарей? Зачем давать повод для радости, если человек замечательно умеет страдать и не умеет радоваться? Вопросы одного порядка. Поэтому, если у тебя всё плохо и кажется, что любое твое действие только ухудшает ситуацию и всё становится еще хуже и от тебя совсем ничего не зависит, то… — и мудрый друг посмотрел мне в глаза, ожидая, что у меня уже есть ответ.

И этот ответ действительно мне явился:

— …То нужно показать, что ты можешь генерировать положительные эмоции. Нужно просто порадоваться чему-либо.

Петрович внимательно и одобрительно посмотрел на меня.

— А поводы для радости есть всегда. Просто счастливый человек отличается от несчастного, — мне казалось, что я не обдумываю услышанное, а читаю мысли собеседника, — исключительно тем, что последний не замечает их.

— Правильно, — радостно подхватил Петрович. — Небо в любое время суток, глаза ребенка, плеск морской волны, треск горящих поленьев в камине, близость любимого человека, отклик твоих эмоций в душе близкого по духу — всё это поводы для радости, это способ генерировать положительные эмоции.

эпизод 19

После просмотра результатов видеосъемки операции по дискредитации участкового Николаю стало еще хуже. Когда он оказался подвешенным вверх ногами, то ощутил позор. Это был позор проигрывающего схватку бойца. Сейчас же на экране при просмотре записи всё выглядело еще печальней: богатырь держит в вытянутой руке извивающегося, как червь, маленького человечка.

— Сотри всё к хренам собачьим, — потребовал Николай.

— Ага, разбежался, — ответил напарник. — Я уже переслал шефу, и тот обещал премию. А мне лишняя копейка не помешает. Потом подмонтируем тебя в луже крови, и всё будет лаки-кваки.

Николай и сам осознавал, что чем беззащитнее он выглядит, тем выше шансы закопать этого урода, опозорившего бойца и акробата. Но гордость не позволяла примириться с таким положением вещей.

Однако неожиданно после такого фиаско на него свалилась слава, которой он не смог бы сыскать ни своими акробатическими талантами, ни боевыми искусствами, коими владел на достойном уровне, несмотря на видеоролик, показывающий его беспомощность.

Эту славу дали Николаю ток-шоу на федеральных телевизионных каналах. Редакторы, получившие задание выдавливать из зрителей преклонного возраста слезу жалости по отношению к невинно обиженному студенту и гнев в отношении полицейского произвола, отрабатывали заказ на полную катушку, четко следуя сценариям. На этих эфирах будущему артисту цирка позволялось только сидеть с обиженным и скромно-возмущенным лицом и давать краткие ответы на вопросы ведущего. И то и другое Николай заучивал наизусть, репетировать роль ему помогал специально выделенный для этих дел редактор. Слава, конечно, штука приятная, но не о такой известности мечтал молодой артист. Когда его отправили на интервью к известному блогеру, где нет ни предварительной зубрежки текстов, ни жесткого контроля поведения, а сам ведущий явно симпатизировал парню, Николая прорвало, и он понесся рассказывать о своих успехах в боевых искусствах, о том, что еще в школе выполнял тройное сальто, и не будь у него задачи скомпрометировать, он бы точно навалял тому тупому менту.

Именно на этом месте обаяшка-собеседник снял с себя петличку и крикнул куда-то наверх:

— Это что за срань? Что за тупая курица готовила этого дебила?

Вмиг стерев милую улыбку, блогер всем своим видом демонстрировал неприязнь и досаду.

— Поработайте с клиентом. У меня заказ мочить мента, а он мне тут из себя строит Рембо и Брюса Ли в одном лице, — крикнул он опять куда-то в пустоту и ушел.

К Николаю подбежала девушка невзрачной наружности в рваных джинсах и мятой сорочке навыпуск и затараторила:

— Вы должны отвечать на вопросы своими словами, но вы жертва полицейского произвола. Чем лучше ваши физические кондиции, тем меньше вас жалко. Соберитесь, пожалуйста. Я смотрела ваши шоу, у вас там всё было замечательно.

Николая угостили чашкой кофе, и через несколько минут пришел раздраженный блогер, занял свое место и вновь гаркнул:

— Грим, свет нормально?

Откуда-то сверху прозвучало короткое «Норм», и за мгновение до команды «Снимаем» на лице ведущего появилась очаровательная улыбка, свидетельствующая о внимании и сочувствии к собеседнику.

— Итак, Николай, многие люди сомневаются в том, что вы искренни в своих выступлениях на тех телевизионных площадках, которые вы в последнее время посещаете очень часто. Мне даже стоило немалого труда добиться вашего согласия побеседовать с вами с глазу на глаз, чтобы опровергнуть или подтвердить подозрения некоторых телезрителей в том, что ваши выступления носят заказной характер. Все знают, что в моем шоу это исключено, и поэтому начнем наш диалог. Готовы вы к искреннему обсуждению любых вопросов?

Николаю было трудно скрыть удивление, ведь этот мерзкий тип, несколько минут назад накричавший на всех в студии, вдруг превратился в обаятельного рубаху-парня, которому грех не поверить, настолько он искренним и честным представал перед аудиторией.

— Я уже рассказывал и не раз, что никогда не ожидал, что полиция, которая должна вроде как нас защищать, может быть настолько опасной для простого гражданина вроде меня, — начал Николай привычный и заученный за много эфиров текст.

Запись больше не прерывалась. Девушка, которую назвали «глупой курицей», следила за ходом съемки на мониторе своего ноутбука. А параллельно заливала на микродиск неудачный дубль, поскольку в редакции хранили все материалы. Такое правило завели после того, как шеф потерял свой ноут с важным интервью. Досталось тогда всем за то, что у них не хватило ума сохранить хоть одну копию на внешний носитель. Когда закончилось копирование бракованного фрагмента, подошла к концу и запись второго дубля интервью, пришлось бежать снимать петличку с гостя.

— Это ты его готовила? — последовал вопрос от шефа. И, не успев повернуться, услышала: — Сегодня ты работала бесплатно, а еще повторится — уволю.

Когда в студии выключили освещение и студийное пространство опустело, девушка вытащила микродиск из кардридера и положила в задний карман джинсов.

Покинув студию, она взяла такси, чтобы добраться до кафе в центре, где она еще ни разу не бывала. Заказав чашку кофе, полистала новости и нашла нужную заметку. В ней говорилось о том, что адвокат обвиняемого в превышении полномочий полицейского Юлия Сергеевна Проскурякова от комментариев отказалась.

Найти современного молодого адвоката в социальных сетях проблем не составило. И на сообщение: «Нужно встретиться, есть интересующий тебя материал» быстро получила ответ: «Где? Когда?»

Девушка написала номер телефона, и секунд через тридцать мобильник зазвенел.

— Юля, привет. Это Соня. Нужно встретиться. У меня для тебя есть материал. Нет, время не ждет — могу передумать.

Еще минут через пятнадцать возле кафе вновь остановилось такси. Юля осмотрелась и присела за столик:

— Не передумала? — спросила она.

— Да пошел он… — почти всхлипнула девушка и выложила перед адвокатом маленький, совсем крошечный диск.

Юля посмотрела на него и не шелохнулась:

— Давай выпьем кофе, и в любой момент ты сможешь забрать это.

Девушка напряглась, оглянулась по сторонам.

«Только бы не расплакалась», — подумала адвокат, и по щеке девушки покатилась слеза. Она смахнула ее и, извинившись, произнесла:

— За последние два года в этой гребаной Москве ты первый человек, который подумал еще и обо мне, а не только о себе.

С этими словами девушка вскочила и, сказав, что за себя заплатила, пошла на выход.

«Она такая же Соня, как я Матрена», — подумала Юля и даже немного пожалела, что диск остался на столе.

После этого Юля еще долго сидела, глядя на маленький кусочек пластика, в котором было что-то важное. А может, это была провокация. Такой вариант тоже не исключался.

«Если это провокация, то хоть помурыжу подольше тех, кто ее организовал», — думала Юля, не прикасаясь к диску, который был незаметен на темной скатерти. А потом сделала вид, что взяла диск и положила его в карман, и шагнула в сторону двери, ожидая, что сейчас ее схватят крепкие мужские руки в поисках компрометирующей информации на этом странно явившемся к ней диске. И в этот момент прозвучал громкий мужской голос, обращались явно к ней:

— Девушка!

Юля заставила себя повернуться. Возле ее столика стоял официант.

— Ваша карта не прошла, — показал он распечатанный чек.

Юля вернулась к столику, сунула в руку парню несколько купюр, схватила диск и поспешила на выход.

эпизод 20

Зазвонил мобильник, и в трубке я услышал не то чтобы испуганный, но очень тревожный голос нашего адвоката.

— Забери меня, — попросила Юля и назвала адрес.

Я в это время уже подходил к подъезду, поэтому мне оставалось только развернуться и сесть в машину. На месте я был через несколько минут.

— Не боишься, что я обращусь в профсоюз водителей с жалобой на ненормированный график работы? — поинтересовался я, когда Юля оказалась в салоне.

— Очень боюсь, — ответила она, и я не понял, чего она боится, потому что мой шутливый тон она не поддержала, а попросила: — Давай отъедем немного, мне нужно посмотреть кое-что.

Проехав несколько кварталов, я свернул к закрытым воротам парка, понимая, что поздно вечером никто въезжать-выезжать не будет. Мимо нас проходил пожилой гражданин с маленькой собачкой. Мужчина незаметно, как ему казалось, заглянул в машину. Скорее всего, увиденное его не очень заинтересовало, и он последовал далее в поисках более пикантных сюжетов.

Юля вставила в свой мобильник кардридер, и на экране появилась картинка. Пустая студия со знакомой надписью «Искренний диалог» на заднем фоне.

— Что это? — спросил я.

— Пока не знаю, — ответила Юля, увеличивая скорость воспроизведения до тех пор, пока не появились фигуры людей, монтирующих интерьер, проверяющих свет и звук.

Пришлось еще немного увеличить скорость перемотки, чтобы пропустить технологический процесс. До тех пор, пока не появился знакомый, вернее, известный персонаж — автор канала «Искренний диалог» Сема Пахалюк. Включив воспроизведение, мы увидели слащавую физиономию, в которой странным образом сочеталось расположение и пренебрежение к собеседнику. Но Сема, каким бы засранцем его ни считали даже хорошие знакомые, был профессионалом. Общаться с собеседником он умел: заинтересованный взгляд, проникновенные интонации, знание деталей обсуждаемых событий и превратностей судьбы героя заставляли гостя поверить в искренность интервьюера и считать его если не другом, то уж приятелем однозначно. Причем попадались на это не только новички, которые случайно привлекли всеобщее внимание, но и стреляные воробьи — представители политической тусовки или богемы, которые школу лицемерия и коварства проходят еще в «младших классах».

— …И что чувствует человек, который приходит за помощью, за поддержкой, а получает в морду, осознавая свою беспомощность. Тем более где и от кого. В государственном учреждении от тех, кому мы платим зарплату из своих налогов.

Очень проникновенно, не заглядывая в шпаргалку, вещал Сема.

— Это же какое унижение должен испытать артист, когда более сильный, обладающий властью мордоворот пользуется твоей слабостью и тем, что ты не способен ответить ему тем же.

И клиент, что называется, поплыл. Лицо гостя, а это был Николай Слизинский — пострадавший по делу нашего участкового, наполнилось праведным гневом.

— Да это он на вид такой мощный, а если бы у меня не было задания показать, какие менты сволочи, я бы навалял ему за милую душу. Он же большой, а ноги у него никакие. Ни движения, ни маневра, — и говоривший движениями корпуса продемонстрировал, что такое маневр. — Вы что думаете, что я с черным поясом не провел бы маваси-гери по этой огромной неповоротливой туше? С моей растяжкой я вынес бы ему мозги. Но задача была иная, поэтому и подставился, позволив перехватить ногу, — распалялся гость студии.

Но искренний рассказ гостя прервал крик.

— Это что за срань? — орал незнакомым голосом блогер. — Что за тупая курица готовила этого дебила?

Сочувствующее выражение, добродушие ведущего мигом исчезли, лицо стало свирепым.

— Поработайте с клиентом. У меня заказ мочить конкретного мента, а он мне тут из себя строит Рембо и Брюса Ли в одном лице, — орал Сема Пахалюк, глядя куда-то вверх.

Запись программы прекратилась, но камера, направленная на гостя, не выключалась, и Юля увидела, как к тому подскочила девушка, и хоть она была спиной, невозможно было не узнать стянутый ярко-желтой резинкой смещенный на правую сторону жидкий хвостик светлых волос.

— А вот и моя героиня, — показала на экране ногтем мизинца Юля.

Дальше в кадре появился Сема, который деловым тоном задал несколько вопросов по готовности студии и пошел разливать елей по отношению к гостю и возмущаться относительно превышения полномочий полиции.

Николай вернулся к своему привычному амплуа жертвы режима и уже не сбиваясь рассказывал, что он бедный студент и будущий артист и не представлял, что там, где он рассчитывал получить защиту, вдруг встретит унижение и побои. И похоже, что артистом Николай был хорошим.

Дальше мы смотрели на очень ускоренной перемотке. Когда тонким смешным голосом неестественно дергающийся Сема проговорил: «И это был искренний диалог», — Юля вернула нормальную скорость.

В кадре опять появился знакомый хвостик, и в этот момент прозвучал громкий, уже не столь сладкий голос Пахалюка:

— Это ты его готовила?

Девушка замерла, и по тому, как задрожал стянутый яркой резинкой хвостик, стал понятен ее страх

— Сегодня ты работала бесплатно, а еще повторится — уволю.

— Ах ты ж, моя зайка, — прокомментировала ситуацию Юля и, выключив запись, добавила: — Девчонку нужно спасать.

— От кого? — удивился я. — Во-первых, никто не знает, что запись у нас, а во-вторых…

— От самой себя нужно спасать, — перебила меня девушка. — Ее собственный страх может убить. Мне это знакомо.

эпизод 21

Шахматный клуб сегодня был переполнен. Пришли даже те, кто на лето оставлял посещение клуба ради сезонных хлопот на даче. И атмосфера была праздничная. Вошедший с Тамарой Трофимовной Иван смущался, принимая поздравления.

— Да что вы, — бормотал, запинаясь, участковый. — С чем поздравлять-то? Я просто зашел поблагодарить вас за то, что откликнулись и стали на борьбу с несправедливостью. Это вас нужно поздравить с тем, что ваша борьба дала результат. Да и мне только изменили меру пресечения на подписку. Так что работать я не могу, но вот в шахматы обещаю научиться играть.

Тамара Трофимовна сияла. Она понимала, что хоть мы еще далеки от победы, самое главное удалось сделать — восстановить веру сына в то, что справедливость может восторжествовать. Теперь предстояло добиться того, чтобы эта самая справедливость восторжествовала в полном объеме: невиновные оправданы, виновные наказаны.

— А в тюрьме страшно? — спросил я Ивана.

Тот пожал плечами.

— Я не в тюрьме был, а в следственном изоляторе. Но я понимаю твой вопрос. Везде люди. И знаешь, какая мысль пришла мне в голову там, в СИЗО? Я подумал, что всех сотрудников полиции, судейских, прокурорских периодически ненадолго нужно посылать посидеть в местах ограничения свободы. Чтобы для них наказание, которое они выносят, не было чем-то абстрактным. После того, как побывал на месте того, который ничего не совершал противоправного, а его обвинили, ты в десять раз ответственней будешь подходить к своим обязанностям, чтобы не пострадал невиновный.

— Хватит философствовать, — перебил наш разговор Петр Карпович. — Человек пришел в шахматы учиться играть, а вы ему про тюрьму и про работу. Выдавай нам шахматы, — обращаясь уже ко мне, сказал ветеран клуба.

И клуб зажил свой обычной жизнью, пусть и скрашенной хорошим настроением. Попросив Петра Карповича последить за порядком в клубе, я присоединился к членам штаба по восстановлению справедливости, заседание которого решили провести в кабинете Тамары Трофимовны.

— Сейчас мы не только добились промежуточного успеха, но и получили определенные проблемы, — начал Борис Петрович. — Добытая нашим замечательным адвокатом и опубликованная в соцсетях запись заставила следователя запросить суд сменить меру пресечения — это с одной стороны. А с другой стороны, наш оппонент понял, что с ним вступили в борьбу. И преимущество на его стороне: он своего противника знает, а мы понятия не имеем, кто нам противостоит, кроме того, что враг серьезный. Что также означает: надо бы проявлять осторожность.

Борис Петрович говорил это спокойно, но чувство тревоги у нас только усиливалось, вытесняя радостное по случаю победы настроение.

— Юлия Сергеевна, что у нас с источником, который передал видео? Установили?

— Установили. Анна Громова. Двадцать пять лет. Среднее юридическое образование. В Москве два года. У Пахлюка работает меньше года. Снимает квартиру в Лобне. Ни отношений, ни друзей нет, — ответила адвокат, периодически посматривая в свою папку.

— То есть если что случится, то никто никуда и никому не сообщит? — резюмировал Борис Петрович.

— А что с ней может произойти? Видео она уже передала, а больше вряд ли что знает, — возразила Юлия Сергеевна.

А в это время в другом кабинете, который занимал известный блогер и на входной двери которого красовался знакомый всем логотип канала «Искренний диалог», Сема Пахалюк просматривал документы, когда вошла секретарша с красиво сервированным подносом.

— Семен Ефимович, ваш кофе. — И уходя добавила: — В приемной Громова ждет.

— Давно? — спросил хозяин канала.

— Да с полчаса.

— Зови, — дал команду Сема, отмечая про себя, что кофе новая секретарша (как же ее зовут?) готовить умеет.

В кабинете почти незаметно материализовалась Анна, дверь, кажется, даже не шелохнулась. Девушка стояла, не зная, что делать дальше, а шеф держал паузу, заставляя посетительницу чувствовать себя максимально неловко. Когда, по его мнению, нужный эффект был достигнут, Сема дружелюбно заулыбался и предложил присесть гостье в кресло за невысокий столик, сам разместился напротив.

— Как дела? — в высшей степени приветливо спросил Сема. — Есть какие-то проблемы?

— Нет, — коротко ответила Аня. — Дела нормально.

— Вот смотри, девочка, — мужчина не переставал улыбаться. — Ты же девочка?

— В смысле? — вспыхнула сотрудница.

— Ну, бывают мальчики, а бывают девочки. Ты же не мальчик?

Аня совсем растерялась и только отрицательно помотала головой.

— Ты просто одеваешься так, что не сразу понятно, — пояснил свой вопрос Сема и продолжил: — Вот смотри, девочка, дела у тебя идут нормально, деньги я тебе плачу. Плачу? — опять обратился с вопросом Пахалюк.

Аня утвердительно качнула головой.

— Плачу. А ты берешь и сливаешь в интернет рабочий материал.

Сема пристально смотрел на свою подчиненную, и она подняла глаза на шефа:

— Я ничего никуда не сливала, — выдержав взгляд, ответила девушка.

Если бы не утверждение сисадмина о том, что следы скачивания файлов имеются только на ноутбуке, с которым работала эта особа, то Сема даже мог бы поверить в этот искренний взгляд.

Хотя, с другой стороны, все на площадке имели доступ ко всем дивайсам. И сисадмин тоже еще тот жук, мог и сам скачать запись, его-то кто проверит. Но подсказывала Семе интуиция, что именно вот такая тихоня и способна на подлость и коварство. Тем более, если там бабки хорошие предложили. Айтишнику Сема платил очень хорошо, тому стоит десять раз подумать, прежде чем шефа подставлять. Так что лучше начать с этой «мышки». Пусть ее потрясут немного. Вреда не будет. Если это не она, то впредь умнее будет. Ну а если она, то узнаем, кому и зачем этот материал понадобился.

Размышления хозяина прервала секретарша:

— Семен Ефимович, к вам от заказчика.

Сема напрягся, и это заметила «мышка». Осознав, что его испуг увидела эта дура, он понял, что надо трясти ее как следует.

— Кыш отсюда, — и уже вслед добавил: — От работы отстраняю до выяснения. На сегодня свободна.

В дверях девушка столкнулась с посетителем, появление которого у блогера вызвало совсем иные эмоции. Семе было противно в этом признаваться, но он боялся этого невысокого мужчину средних лет с очень тихим голосом, вежливыми манерами и глазами садиста.

— Зовите меня Йозеф, — представился в прошлый свой визит этот господин.

Он пришел от заказчика, который платил за «мочилово». Этим словом Сема называл заказной материал или целую кампанию по дискредитации человека, фирмы, госоргана. Для Семы это была рутинная работа, если бы не высокий ценник и этот странный господин.

— Как исправлять ситуацию будем, Сема? — тихо спросил тот, кто называл себя Йозеф. — Очень плохую ситуацию, Сема.

— В таких случаях у меня предусмотрен возврат гонорара и зачистка последствий, разумеется, бесплатно, — попытался унять страх хозяин кабинета.

Гость посмотрел на селектор, нажал нужную клавишу и сообщил:

— Ириша, мне капучино с пенкой, как ты умеешь.

«Да, Ира ее звать, точно», — почему-то подумал Сема.

А ничего больше не оставалось, поскольку гость сидел молча, пока Ирина не принесла кофе и не вышла. Помешивая ложечкой напиток, Йозеф смотрел на звезду рунета.

— А что же ты, Сема, мне раньше не сказал, что такие случаи у тебя бывают? Глядишь, мы бы твоими услугами не стали пользоваться и не было бы у тебя неприятностей.

— У меня есть подозреваемая, — сглотнув слюну в пересохшее горло, пролепетал Сема. — Я уже дал команду, ею займемся, и всё, что выясню, сразу доложу.

Анна, выйдя из кабинета шефа, пребывала в состоянии, как тогда, в детстве у бабушки в деревне, когда по наводке местных нырнула в речку головой вниз, а там было очень мелко, и она сильно ударилась головой о песчаное дно. В ушах звенело, и мир казался нереальным. В таком состоянии она очень быстро собрала вещи и покинула здание. За входной дверью офисного центра заканчивалась прохлада, ко всем неприятностям на девушку обрушилась еще и жара. Не успев даже подумать плохо про пекло, как стало очень-очень холодно. Крепкая мужская рука прихватила девушку выше локтя, и низкий голос скомандовал тихо:

— Только не делаем глупостей.

Ноги стали ватными, и единственное, что она осознавала — это направление, куда нужно идти и где поворачивать.

эпизод 22

Я уже собирался приступить к выполнению своих обязанностей, в смысле отвезти нашего адвоката домой, когда в кабинет Тамары Трофимовны без стука зашел Петр Карпович.

— Вы уже видели, что происходит? — спросил он, включая телевизор. — Какие неприятности на канале «Искренний диалог», — комментировал он, пока искал нужный канал.

Наконец появилась строка: «Трагедия на канале „Искренний диалог“».

Йозеф, выйдя из кабинета Семы Пахалюка, кивнул секретарше.

— Не обижают? — по-отечески поинтересовался он.

Та улыбнулась, как улыбаются хорошему знакомому.

— У вас лучше, — ответила она и увидела, что мужчине приятно это слышать.

Выйдя из здания, Йозеф сел в лимузин, который его ждал, и закрыл перегородку, чтобы водитель не слышал разговор, только после этого набрал номер.

— Ну? — ответила трубка.

— Сема обещал, что они поработают с источником, который слил запись, и узнают, кто заказывал! — отчеканил Йозеф.

После небольшой паузы собеседник сообщил:

— Нам это ничего не дает. А если они еще перестараются с источником, то на одну проблему больше придется решать, поскольку только Сема знает, кто заказал мочить мента…

В этот момент со стороны водителя постучали, и мужчина, извинившись, открыл перегородку.

— Вас по рации просят, — сказал водитель и протянул аппарат.

Йозеф выслушал пробивающуюся через шумы информацию, вернул рацию водителю и закрыл стекло.

— Прошу прощения, — продолжил он прерванный разговор. — Это ушлепки упустили девчонку, которую подозревают в сливе записи.

В трубке опять повисла тишина. Йозеф терпеливо ждал.

— Займитесь пока девчонкой, что-то я сомневаюсь, что она случайно оказалась источником. Не затягивайте!

Петр Карпович прибавил звук. Ведущий новостей сообщал: «Несколько часов назад из окна своего офиса выпал владелец канала „Искренний диалог“ Сема Пахалюк. Приоритетной версией является самоубийство, но в Следственном комитете заявили о том, что будут рассматривать все возможные причины трагедии».

Далее шли кадры видеозаписи, сделанные мобильным телефоном, на которых секретарь погибшего утверждала, что шеф с утра был не в настроении, подавленный весь и просил его не беспокоить. Но когда она услышала, что открылось окно и упала ваза, то решилась войти в кабинет. Там никого не оказалось, только ветром колыхало занавески.

Когда Йозеф закончил разговор, он задумался. Похоже, его шефа на полном серьезе беспокоило, кто может стоять за группой этих клоунов — «народных спасателей». И он не сомневался в том, что пенсионер с двумя-тремя помощниками вряд ли самостоятельно могут такое провернуть. Скорее всего — это просто ширма, за которой прячется серьезный игрок. Самого же Йозефа не меньше интересов шефа заботила собственная безопасность. Если эти лопухи упустили девчонку и она начнет кому-то рассказывать, что знает, то появятся вопросы к тому, кто контактировал с Семой Пахалюком. А это он, Йозеф. Пришлось попросить водителя отъехать в переулок, где не было камер наблюдения. Там он вышел из машины, своим ключем открыл служебный вход и поднялся на нужный этаж.

Ирина не очень удивилась, увидев Йозефа. Только на вопросительный кивок знакомого подтвердила:

— Один.

Пахалюка повторный визит удивил, но не более. Посетитель подошел к окну и, открыв его, начал говорить:

— Теперь смотри, что твои люди сделали с девчонкой. Как ты это будешь объяснять?

Здесь Сема встревожился не на шутку и подскочил посмотреть, что там за окном, чем облегчил задачу визитеру. Тот коротким движением схватил хозяина кабинета за ремень и, помогая другой рукой, продолжил движение тела за пределы здания. Потом осмотрел кабинет и уронил вазу возле окна.

В приемной он подмигнул секретарше и показал два пальца.

— Две минуты, — пояснил Йозеф и спокойно покинул кабинет, а потом и здание.

Когда незнакомец заставил идти с собой, Анна почувствовала, как ноги стали ватными, она бы упала, если бы не сильная рука, которая ее держала. Оказавшись во дворе, ей удалось увидеть похитителя. В том, что это было похищение, Анна уже не сомневалась. К тому же мужчина выглядел угрожающе: байкер в кожаной безрукавке, светлых джинсах и бандане. Такой просто обязан быть опасным. Борода и большие солнцезащитные очки дополняли образ.

— Садись, — велел байкер.

Только теперь Анна увидела стоящий рядом мощный и красивый мотоцикл.

Девушка втайне надеялась, что когда байкер займет свое место и окажется к ней спиной, она соскочит и убежит. Правда, куда бежать, она не придумала, а в это время мотоцикл сорвался с места, и Аня невольно обхватила своего похитителя. Страх упасть пересилил все предыдущие страхи. Они на большой скорости проскочили через несколько проходных дворов, а после этого девушка поняла, что та скорость не была большой. Ей оставалось только прижиматься к мотоциклисту и успокаивать себя. Она давно закрыла глаза и не знала, где они и куда едут. Только когда рык байка стал тише, Анна открыла глаза и увидела, что едут они по проселочной дороге, мимо мелькали старенькие частные домишки вперемежку с новыми коттеджами. Резиденций было немного, поэтому деревенский, почти как в ее родных краях, уют успокаивал.

Свернув в узкий проселок, мотоцикл, слегка притормаживая перед калиткой, въехал во двор старого дома.

Все звуки стихли, мотоциклист выпрямился и ждал, когда пассажирка разожмет свои невольные объятия. Анне очень не хотелось это делать. Только последние полчаса своей жизни ей было спокойно, хотя она понимала, что последствия этого путешествия могут быть самыми разными. Когда она всё же расцепила занемевшие руки, мужчина встал и, повернувшись к девушке, представился.

— Зови меня Профессор, — он протянул руку.

— Анна. — Она была словно под гипнозом.

— Я знаю, — сказал грозный байкер и, оторвав бороду, сняв очки, перестал быть страшным. — Друзья попросили тебя на время спрятать.

Анна только теперь вспомнила свой испуг, как хотела бежать или спрыгнуть с мотоцикла, когда ехали проходными дворами, и с возмущением выпалила:

— Я же могла описаться от страха!

— Ты знаешь — это не самое страшное, — ответил «похититель» и улыбнулся. Улыбнулся так, что сердиться на него не было ни малейшей возможности. — А здесь и воздух замечательный, и спокойствие полное. Завтра приедет хозяин — Петр Карпович, привезет всё, что тебе может понадобиться.

— А вы уедете? — с ужасом спросила девушка.

— Уеду, — ответил Профессор. — Я же сказал, завтра приедет Карпыч, а мне надо работать.

Анна пока не верила в происходящее. Единственное, что она чувствовала — это то, что страх, который ее в большей или меньшей степени сопровождал всё время пребывания в Москве, начал таять. И это доставляло физическое удовольствие.

«Наверное, так же чувствуется любовь», — подумала девушка, которая никогда не только не переживала такое чувство, но даже мысленно не произносила прежде это слово.

— Что стоим? — вернул в настоящее голос Профессора. — Пошли на кухню, Капрыч утверждал, что чай с медом у него имеется. Не знаю, как ты, а я проголодался.

3-я пауза, или Несколько слов о свободе выбора

Обсудив шокирующие новости про блогера, мы поняли, что наш противник не остановится ни перед чем для достижения своих целей. И к сожалению, ни целей противника, ни его самого мы не знаем. Но благодаря опыту Бориса Петровича нам пока удавалось действовать на опережение и настоящим облегчением стало известие о том, что девушке, передавшей запись, ничего не угрожает.

После совещания я повез Юлию Сергеевну домой. Сидя в машине, с удовольствием констатировал, что маятник наших взаимоотношений, качнувшись в одну, а потом в противоположную сторону, замер на отметке «нейтрально». Похоже, девушку это тоже устраивало.

Она попросила отвезти ее к маме, чтобы передать пустые банки из-под закруток. С двумя большими сумками тоненькая Юлия выглядела беспомощно и смешно. Невзирая на ее сопротивление, я забрал сумки и помог донести до дверей знакомой мне квартиры.

— Ну, всё, — суетилась Юля, открывая замок. — Помог, можешь подождать в машине.

Но тут, на её беду, дверь распахнулась, на пороге появилась Елена Павловна. Она была в обтягивающем брючном костюме, который можно с одинаковым успехом принять и за спортивный, и за пижаму.

— Какая прелесть, — проворковала хозяйка. — Здравствуйте, Лаврик. Несите всё это в чулан, потом разберу. А я еще думаю, зачем кекс пеку, а оно вон для кого.

Я отнес сумки и прошел на кухню, где пахло, как в лучшей кондитерской.

На кухне спиной ко мне стояла Юля и раздраженно выговаривала маме:

— Почему ты не считаешься с моими планами?

— А какие у тебя планы? — мирно вопрошала Елена Павловна, расставляя чайный сервиз.

— Разные у меня планы, — резко ответила дочь и на вопросительный мамин взгляд добавила: — Я запланировала пробежку сегодня.

— Отлично, — обрадовалась мама. — Твои кроссовки в кладовке на второй полке справа, костюм для бега в моем шкафу там, где мои спортивные вещи.

Даже притом, что девушка стояла ко мне спиной, я увидел ее отчаяние: она глубоко вдохнула, развела руки в стороны и выдохнула. Аргументов у нее не было, а осознание того, что мама опять, как всегда, добилась своего, ее явно раздражало. Единственным способом выпустить пар был я, и, повернувшись, она прошипела:

— Ну что, помощник, иди лопай свой кекс.

Меня немного веселило противостояние дочери и мамы. Просто я не мог воспринимать всерьез негатив по отношению к тому, кого любишь. Хотя, вполне возможно, у женщин всё иначе.

Переодевшись, Юля заглянула перед уходом на кухню и бросила будто между делом:

— Можешь поблагодарить Елену Павловну за то, что рабочий день у тебя будет на полчаса дольше.

Когда девушка уходила, я посмотрел ей вслед. Спортивный костюм подчеркивал стройную фигуру девушки, и я подумал, откуда у такой стройняшки могут быть комплексы по поводу своей внешности.

Елена Павловна проследила за моим взглядом и, будто читая мысли, озвучила:

— Захотела бы быть красивой — была бы.

Я удивленно посмотрел на женщину, которая, если судить по ее внешнему виду, знала о чём говорит.

— Знаете, Лаврик… я не помню, мы на «ты» или на «вы», — уточнила она и, когда я пожал плечами, продолжила: — Я недавно в одной книжке прочла удивительно точные слова: «Молодость и природа могут сделать женщину привлекательной, но по-настоящему красивой женщину делает только любовь». Но вам, конечно, этого не понять. Вы же мужчина. Хотя, если вы много читаете… Что-то ведь сейчас, наверное, читаете?

Я пожал плечами:

— Как-то, знаете ли, времени нет…

— Понятно, — прервала собеседница. — Очень сложно оторваться от бесконечного глядения в монитор компьютера или экран смартфона на несколько минут для того, чтобы отличаться от других. Для того, чтобы стать немного свободней.

Я уловил сарказм, хотя Елена Павловна говорила дружелюбно.

— Но я должен заметить, что и в интернете есть много информации. Что касается свободы, то и тут бы поспорил о том, что же дает больше свободы: книги или интернет.

— Давайте спорить, но не забывайте про кекс, — заметила женщина и, когда я взял кусочек, продолжила: — Интернет создает иллюзию свободы. Не более. Вот ответьте на вопрос: что вас заставляет утверждать о наличии свободы в интернете?

Я немного замялся, настолько наивным мне казался вопрос.

— Как что? — постарался я сформулировать очевидные вещи. — В Сети я могу смотреть, читать что угодно, получать любую информацию.

— Каким образом? — попросила уточнить оппонент.

— Делаю запрос через поисковую систему и выбираю любую из миллиона ссылок.

— Вы когда-нибудь пытались открывать ссылку на третьей странице из представленных поисковиком? А на двадцатой? Вам представляют иллюзию выбора. Различные специалисты работают над тем, чтобы управлять вашим выбором. Вы знаете, что если человеку, сидящему в заключении, ограничить его желания таким образом, что ему ничего не требовалось бы за пределами пенитенциарного заведения, то он и не знал бы, что находится в заключении. Так и интернет. Он ограничивает ваши желания таким образом, чтобы вы считали себя свободным.

— Ваши аргументы логичны, но в любом случае я могу выбрать источник информации. Даже если я выбираю на одной странице, то там десять — двадцать ссылок, — пытался я возразить.

Елена Павловна только улыбнулась.

— Лаврик, вы слышали анекдот про студента, который выучил к экзамену только одну тему «Блохи» и на нее переводил все вопросы: «Если у того или иного животного есть шерсть, значит, в ней могут завестись блохи…», и дальше парень рассказывал то, что знал, — про блох. Раскусив это, профессор предложил поговорить про рыб. На что студент заявил: «У рыб нет шерсти, но если бы шерсть была, то там обязательно бы завелись блохи…» Так и с поисковыми системами. Если в алгоритм заложено, что человек, интересующийся, например, темой свободы, должен получить определенную информацию, то он ее получит. Вот только в каком объеме. Это как эффект закрытой двери. Мы никогда не узнаем, что было за закрытой дверью, если ее не откроем. А если перед нами три двери, а мы способны открыть только одну? Всё, что скрывается за остальными, мы так и не узнаем.

— Почему? — удивился я, увидев нелогичность утверждения. — Я просто могу открыть сначала одну дверь, а потом вторую, и вуаля — я знаю, что за ней.

— Не всё так просто, — продолжила Елена Павловна, как будто ожидая мою реплику. — Вот возьмем три двери, — и она положила на стол три одинаковые салфетки с узором. — Я хочу, чтобы вы, обладая свободой, выбрали мой кекс. И прошу вас открыть любую дверь. Выбирайте, — попросила она.

Я ткнул пальцем в правую, и собеседница с возгласом: «Тадам!» перевернула салфетку, и там было написано «кекс». Не успел я предположить, что такая надпись была на всех салфетках, как Елена Павловна, продолжила:

— Вы никогда не узнаете, что было за двумя оставшимися дверьми, потому что теперь, решая это узнать, вы просите отворить другую дверь.

Я согласно кивнул.

— Но это будет уже новая задача, которая называется «что за одной из трех дверей, одна из которых уже открыта». А раз задача новая, то и условия новые. — С этими словами на месте салфеток, что были прошлый раз, появились другие.

— Да, но вы их поменяли, — упрекнул я оппонента.

— А откуда вы знаете, что за дверью ничего не происходит после вашего выбора, когда вы выбираете что-то в интернете? — задала резонный вопрос собеседница. — Это и есть иллюзия выбора. И только читая книги, вы можете осуществить выбор свободно.

— А то продавцы книг не занимаются манипуляциями во время рекламы? — возразил я. — Заходишь в магазин, и стоят пирамиды книг одного-двух писателей. В книготорговле такое же продвижение одних товаров и игнорирование иных. Какая же это свобода?

Елена Павловна вздохнула:

— Вы правы, Лаврик, правы, но для читающего книги всё же есть шанс выбрать желаемое. И читая, навык такого выбора у вас вырабатывается. А в Сети никаких шансов быть свободным нет. Аб-со-лют-но.

В этот момент скрипнула входная дверь. Юля проскочила мимо кухни со словами:

— Я в душ, и мы едем.

эпизод 23

На следующее утро, когда мы собрались в кабинете домоуправления, Борис Петрович ошарашил нас.

— Работа штаба по восстановлению справедливости прекращается. — Тон не подразумевал дискуссии.

Старый опер прошелся взглядом по нашим изумленным лицам и добавил:

— Может, на время. Но ситуация приобретает угрожающий характер. Это нам не прокурора на пенсии призывать к ответственности или делать нечто такое, что превратится в итоге максимум в мелкие неприятности. Когда в деле появляется труп… — Борис Петрович жестом не позволил мне его прервать. — Я понимаю, что это может быть самоубийство. А если все-таки не суицид?! Исключать такой вариант нельзя. Посему участвовать в опасном мероприятии лицам, не защищенным государством, категорически не рекомендуется.

Мы молчали, понимая, что противопоставить логике профессионала нечего.

— Поэтому наш штаб растворяется, будто бы и не существовал. И все-все должны это увидеть. Пусть наш противник поймет, что мы испугались и разбежались. Вы, Тамара Трофимовна, всем говорите, что счастливы, раз освободили Ивана из-под стражи, и если всё закончится даже условным сроком, то вас это вполне устроит…

— Меня, может, и устроит… — перебила Тамара Трофимовна.

— Вот так и говорите, — не дал ей закончить понятную всем мысль руководитель. — Про Профессора никто не должен упоминать нигде и никому. Он у нас единственный, кто не засветился, хочу на это надеяться. И это может пригодиться в будущем.

Последнее вселило определенный оптимизм в приунывших членов штаба по восстановлению попранной справедливости.

— Вы, Лаврентий, и вы, Юлия Сергеевна, должны на время исчезнуть, но так, чтобы ни у кого не закралось мысли, что вы прячетесь…

— А что, надо прятаться? — коротко спросила адвокат.

— Хотелось бы надеяться, что нет, — ответил Борис Петрович. — Но, как говорится, и береженому броник не помешает. Исчезните на какое-то время, чтобы это не вызвало подозрений. Вместе.

— Это как? — опять перебила Юлия.

— Это так, что вы пара и уехали на отдых на Кавказ, или там, не знаю, на Волгу. Или вам, Юлия Сергеевна, нужно навестить родственников, вот вы со своим водителем и укатили. Только родственники должны быть неопределенные, чтобы невозможно было проверить.

Я посмотрел на Юлю и увидел, к своему удивлению, что ее тоже смутил такой план.

— Выбирай, командир, какой вариант больше подходит? — предложил я, когда оправился от шока.

Но и Юля успела взять себя в руки:

— Прекрасно! Наконец, порадую маму, скажу, что со своим другом укатила отдыхать, — парировала девушка.

— Варианты — это для друзей и родственников, — продолжил инструктаж Борис Петрович, явно не вникая в тонкости наших взаимоотношений. — На самом деле вы едете к Хромых Петру Карповичу. Там сейчас Анна. Ее нужно поддержать, чтобы со страху не натворила чего. И заодно разговорите ее. Пусть вспомнит всё, что знает про Сему: с кем встречался, кто бывал на съемках из чужих, на каких машинах приезжал-уезжал и всё-всё в таком духе. Не верю я в суицид, ни на грамм не верю. Значит, кто-то обрубает концы. И нам нужно всё узнать про этого «кто-то». В противном случае мы продолжим действовать вслепую, а это чревато. Чтобы всем стало совсем понятно, что штаб свою работу закончил, я возобновляю утренние и вечерние пробежки, и никакой иной активности кроме.

Получив задание, я зашел домой за вещами. Потом завез Юлию сначала к маме предупредить об отъезде и возможном отсутствии связи.

— Почему не спрашиваешь, как мама? — полюбопытствовала Юля, когда мы уже отъехали от дома.

— Как мама? — спросил я.

— Вот, я так и знала, что ты не удержишься и спросишь про Елену Павловну, — ехидно заметила девушка.

В свою квартиру она заскочила ненадолго, обещая взять только самое необходимое. И, что удивительно, вышла действительно с небольшим рюкзаком. Это меня не то чтобы восхитило, но уважение вызвало.

В нужную нам деревню мы прибыли уже глубокой ночью. В доме было темно, возле ворот нас встретил Профессор. Спросив, как доехали и нужен ли перекус, показал лестницу в мансарду, где сплю я, а Юлю отвел в комнату, где уже спала Анна, там было еще одно спальное место.

— Карпыч приедет, разместит покомфортнее, а пока так.

Потом предложил мне прогуляться.

— Здесь спокойно, и за вами хвоста не было. Тут тишина такая, что за много километров подъезжающий к поселку автомобиль услышишь, — говорил Профессор, обходя дом.

С обратной стороны прямо к дому примыкали высокие кусты, и нужно было прижиматься к стенке, чтобы пробраться за Профессором. Наконец он остановился и показал на окно, что было над нами.

— Это комната, где спят девчонки. При необходимости можно покинуть дом через окно незамеченным. Затем по этой тропинке, — и он осветил фонариком короткую тропу, упирающуюся в забор. — Толкаешь вот эту доску и оказываешься снаружи.

Когда мы шагнули за пределы ограждения, «экскурсовод» показал мне еще один фокус.

— Теперь ставишь доску на место и фиксируешь торчащий из доски шплинт стопором. И всё. Для того, чтобы преодолеть забор, преследователям понадобится минуты три-четыре. За это время можно будет добраться до речки, там есть схрон, который никто не найдет. Только разве если с собакой.

Назад мы вернулись тем же путем. Профессор сел на ступеньки крыльца. Ночь была лунной, и большой двор, окруженный высоким забором, хорошо просматривался.

— Ты, Лаврентий, не бойся, — сказал бывший десантник. — Всё это не пригодится. Но, опыт мне подсказывает, когда есть загашник или план Б, то спокойней себя чувствуешь. Да и предосторожность не помешает. Тем более я тут пообщался с Аней, и у меня сомнений в том, что ее шефа убрали, нет. Вы с ней еще поболтайте. Она отходит потихоньку. Явно что-то еще вспомнит. Но и того, что знает, достаточно, чтобы резюмировать: выброситься из окна Сема мог только в наркотическом угаре. А наркотиков, насколько я понимаю, в его крови не нашли. Да и на работе не замечали, чтобы он был под кайфом.

Посидели молча.

— Долго нам здесь быть? — спросил я.

— Думаю, что скоро станет понятно, — ответил Профессор, а потом глубоко вдохнул, будто желая увезти отсюда в Москву как можно больше чистого и вкусного воздуха. — Не торопись. Посидишь здесь пару деньков, сам уезжать не захочешь.

эпизод 24

Ранним утром я проснулся от непривычной тишины. Так бывает, когда привыкаешь к несмолкающим звукам большого города, а потом оказываешься там, где другой ритм и другие звуки. И это настолько непривычно, что первое время будит рано утром, как сильный шум. Дверь на очень маленький, почти французский балкон была открыта, и я увидел, как в низине невидимое отсюда озеро накрыл белым матовым блюдцем утренний туман. Солнце еще не взошло, утренние сумерки позволяли разглядеть окрестности в их естественном, не подкрашенном солнечными лучами, виде. Голос неизвестной мне птицы известил об окончании очень короткого момента рассвета, который буквально втискивается между последними отблесками ночи и первыми вестниками дня.

С первого этажа доносились тихие голоса и запах кофе. Понимая, что уже не усну, я спустился. На кухне Профессор, одетый как заправский байкер, пил кофе, закусывая бутербродом. Возле стола крутилась заочно знакомая девушка, а в углу уютно, забравшись в кресло с ногами, с большущей чашкой чая сидела Юля. Она закуталась в плед, и это было так по-домашнему. Та, что бойко шуршала по хозяйству, увидев меня, немного виновато констатировала:

— Вот, Лаврентия разбудили, — И, протянув руку, представилась: — Нюра.

Я мягко пожал протянутую лодочкой ладошку.

— Это не вы, а кофе. Я бы тоже не отказался, кому надо заплатить?

Девушка улыбнулась, ловко извлекла из шкафчика чашку, а я продолжил играть в вопрос-ответ:

— А почему Нюра? Вы же Анна.

Уже наливая кофе, она вдруг остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду и боялась о нее споткнуться, но после этой заминки объяснила:

— Меня дома Нюра зовут, а здесь как дома.

— В смысле тихо? — уточнил я.

— Нет, — уже сразу ответила Нюра. — Не страшно.

Краем глаза я видел, как Юля внимательно следила за нашим диалогом. Мне даже показалось, с некоторой ревностью, что было бы приятно, окажись это правдой.

Профессор, закончив завтрак, обратился ко мне:

— Скоро приедет Карпыч, а пока барышень оставляю на твое попечение. Места здесь и правда тихие. Любую машину слышно за несколько верст. На выходные народ приезжает, но не в это время, дачники разъехались по заграницам да по югам. Так что отдыхайте и сил набирайтесь.

Пожал мне руку, поклонился «барышням», как он их назвал, и пошел к своему байку. Звук мотора действительно гремел довольно долго, пока не стал едва различим, а потом и вовсе растворился, видимо, тогда мотоцикл свернул вместе с дорогой в лес.

— Ну, приступай к тому, зачем тебя послали, — съязвила Юля. — Выпытывай у бедной девушки детали ее жизни в «Искреннем диалоге».

«Значит, точно ревнует», — подумал я и обратился к Нюре:

— Юля шутит.

— Так вы спрашивайте.

Девушка вытерла руки о фартук и присела за стол.

— Я уже Константину Сергеевичу всё рассказала, но он говорит, что бывает, со временем или когда задают правильные вопросы, вспоминаешь даже то, что считаешь неведомым тебе.

Я поблагодарил за кофе и предложил отложить расспросы. Когда поднимался к себе в мансарду, услышал, как Нюра сказала:

— Хороший у тебя парень.

Я даже замер на этой фразе, с интересом ожидая ответ.

— Это не мой парень, — безразлично ответила Юля.

— Ой, не придумывай, — как-то по-бабьи возразила Нюра. — Ты что, не видишь, как вы похожи. Это же верный признак…

Дальше я счел неправильным подслушивать. Хотя подслушивать всегда неправильно.

Борис Петрович с утра, как и обещал, вернулся к привычному ритму жизни, что означало непременную раннюю пробежку. Правда, географию он немного изменил, что вообще-то часто бывало безо всякой причины. Но сегодня причина была. Старый опер мгновенно вычислил нужного ему бегуна и, поравнявшись, поприветствовал:

— День добрый. Удивительная встреча, давненько не виделись.

— Привет, Борис Петрович, — ответил мужчина, не оборачиваясь и не сбивая дыхания. — Я тебя еще когда ты вон на том мостике был, срисовал. Всё надеялся, что случайно.

— Так случайно, — уточнил Борис Петрович.

— Ну, если случайно, то продолжай движение, а я уже заканчиваю, — сбавляя темп, заявил собеседник, постепенно переходя на шаг и выполняя на ходу махи руками.

— Тогда только один вопрос, — торопясь, проговорил Борис Петрович. — Шкипер. Не интересовался, кто такой?

— Интересовался, — последовал ответ.

— Если что узнаешь, надеюсь, по старой дружбе поделишься?

— Ну, дружбы-то у нас не было, а вот на взаимовыгодных условиях можно посотрудничать. Звони, как будет, что предложить, — закончил разговор бывший коллега и покинул пределы парка, а Борис Петрович, получив информацию об отсутствии нужной ему информации у правоохранительных органов, продолжил утреннюю тренировку. Ему, в отличие от собеседника, не нужно было торопиться на работу.

«Работа сама ко мне торопится», — мысленно пошутил про себя старый опер.

После пробежки Борис Петрович успел принять душ и перекусить, когда в дверь позвонили. На экране домофона был курьер в знакомой бейсболке с длинным козырьком.

— Заходи, — хозяин квартиры открыл дверь и поприветствовал вошедшего. — Привет, Костя. Как дела в деревне?

— Привет, Боря, — пожал гость протянутую руку. — В деревне всё хорошо, а главное, безопасно. Лучше места для того, чтобы провести недельку-другую в спокойствии и безопасности, не сыскать. А у тебя какие новости? — спросил Профессор уже на кухне, куда манил аромат отличного чая.

Борис Петрович разлил янтарный напиток в прозрачные чашки.

— Сначала чай, — предложил хозяин и с наслаждением вдохнул запах. — И спокойствие. Это лист со склонов Гималаев. При правильном употреблении не исключено и просветление.

Гость, сделав несколько глотков, заявил:

— Всё, просветлился. Выкладывай, что узнал у коллег.

Борис Петрович с видом обиженной добродетели отставил чашку и рассказал о результатах прошедшей встречи:

— Шкипер — это не миф. Органы им интересуются. Но пока ничего не нарыли. Вообще ничего. Но есть и хорошая новость — нам мешать не будут. Будут даже благодарны, если что им сообщим. А это значит, что персона серьезная получается. — Борис Петрович глотнул всё же чая и продолжил: — Хорошо, что детей отправили в деревню, а то не ровен час…

Профессор тоже отпил из чашки, осмысливая услышанное.

— Думаешь, Боря, они нас серьезно воспринимают? Сомневаюсь. Так, пенсионер решил тряхнуть стариной с группой малолеток.

Борис Петрович неопределенно пожал плечами, что можно воспринимать и как согласие с собеседником, и как выражение сомнения.

— А что про Пахалюка удалось узнать? Самоубийство можно исключить? — бывший опер, похоже, не сомневался в ответе.

— Можно. Эдакий самовлюбленный тип, уверенный в своей гениальности. По камерам наблюдения не отследить, кто заходил, кто выходил. У Семы же бизнес специфический. Снимает скандальный материал и дальше ждет, кто больше заплатит: заказчик, который заказал чернуху на конкурента, или персонаж, который не захочет светиться в кадре. Посему клиент у него щепетильный был. Светиться не желал. Так что кто и когда через служебный вход к нему ходил — неведомо. А секретарша и выйти могла. Аня говорит, что она не сильно шефа жаловала, могла уйти с работы, когда ей заблагорассудится. Видно, кто-то из инвесторов пристроил.

Борис Петрович слушал внимательно и, когда собеседник закончил, предположил:

— При таком бизнесе недоброжелателей хоть отбавляй. Но что-то мне подсказывает, что убрали Сему, поскольку он знал заказчика по нашему делу или его людей, через которых можно выйти на главного.

— Очень даже может, — подтвердил Профессор. — Я и сам так подумал, когда поговорил с девушкой. Но теперь эта ниточка оборвана. Я думаю наведаться опять к Василию Егоровичу. И поболтать приятно, может, какую наводочку даст о том, кого из участковых люди Шкипера уже взяли в оборот.

— Можешь ему от меня привет передавать, — сказал на прощанье старый опер. — Мы с ним пересекались по одному серийному делу. Давно, правда, было. А я со своей стороны попытаюсь из нашего обвиняемого-потерпевшего что-нибудь вытянуть.

эпизод 25

Рабочий день только начался, а к Тамаре Трофимовне уже не один важный гость нагрянул. Карина приехала поинтересоваться, как дела шахматного клуба, что с помещением и дальнейшими планами. ТТ не покидало ощущение, что чиновницу еще и куратор интересовал, хоть прямого вопроса и не прозвучало. Домоправительница делала вид, что подтекстов в разговоре не видела, поэтому просто сообщила: «Все в отпуске или на каникулах».

На прощанье Карина пообещала держать на контроле дела шахматного клуба и укатила на большом черном служебном автомобиле, едва разминувшись с другим авто представительского класса. Это был уже Роман Александрович Арбузов, адвокат, который выспрашивал, куда подевалась откомандированная им для защиты Юлия Сергеевна и как дела ее подзащитного, обвиняемого в превышении полномочий, хулиганстве и прочих грехах.

Хозяйка кабинета подробно рассказывала всё, что знала о ходе следствия, но сразу отметила про себя, что гостя все-таки больше волновала его сотрудница: с чего вдруг она неожиданно взяла отпуск и где находится сейчас.

Тогда Тамара Трофимовна перешла на официальный тон и сообщила, что ее не интересует, кто и где проводит личное время, а Юлия Сергеевна просила в отпуске не беспокоить, поскольку будет недоступна.

— А где Треумов? — уже покидая кабинет, спросил гость и добавил, раздражаясь: — Лаврентий. Он же вроде как у вас работает. Про него-то вы хоть что-то знать должны.

— Молодой человек, шахматный клуб на каникулах. А это значит, что я могу повторить только то, что я вам уже говорила: меня не интересует, кто и где проводит свое личное время.

Адвокат, поняв, что перегнул, уже спокойно объяснил свою настойчивость:

— Просто мобильник не отвечает. Непривычно как-то.

— Я большую часть жизни провела, когда мобильников не было или были недоступны по цене, — сбавила тон и Тамара Трофимовна. — Я не скажу, что это была худшая часть моей жизни.

Тем не менее, когда машина вместе с гостем покинула двор, женщина не преминула воспользоваться мобильным телефоном и позвонила Борису Петровичу, чтобы доложить о визитах и деталях разговоров.

Только она убрала мобильник, как зазвонил стационарный телефон, который стоял на столе. Любомир Спиридонович спросил о делах в целом и о спорте, который он курировал, в частности. Порадовал приятными вестями: уже выделены средства на баскетбольно-хоккейную площадку и в следующем месяце ее начнут делать. И как бы между делом обратился с просьбой: в то время, пока шахматный клуб на каникулах, хорошо бы провести там соревнования по компьютерным играм, обещая при этом, что пока не решится вопрос с новой площадью для клуба, больше не предпринимать никаких иных шагов, кроме этого небольшого по времени мероприятия.

Тамара Трофимовна прекрасно знала, как работает бюрократическая машина и то, что из себя представляют отдельные ее представители, как правило, не имеющие ничего общего с решениями, которые приняты якобы их стараниями. Елейный голос собеседника также подсказывал, что баскетбол и хоккей тут ни при чем. Цель разговора — в другом. Понимая также, что если она пустит этого господина пусть и на время, выставить его точно потом не сможет. Включив всю свою дипломатию на максимум, Тамара Трофимовна пояснила, что лиц, материально ответственных за имущество клуба, сейчас нет, а посему клуб опечатан. Так что она права не имеет даже открыть дверь. Когда депутат, тщательно скрывая свое разочарование, повесил трубку, домоправительница пошла и опечатала клуб.

Борис Петрович во время своей службы часто попадал в ситуацию, когда вроде прилагаешь усилия, а продвижения в части расследования нет ни на миллиметр. Накапливалась критическая масса информации, и какая-нибудь мелкая деталь позволяла увидеть картину в целом. В случайности Борис Петрович не верил и даже не доверял им. Просто знал, что это совсем не случайно, и точка.

Карина интересуется событиями в шахматном клубе. Это может быть административное рвение либо женский интерес, основанный на личной симпатии, беспокойстве о друге, а то и ревности. А могут быть иные мотивы, которые связаны с тем, что криминальные структуры потеряли из виду важных для дела персонажей. А в том, что им с Константином удалось надежно спрятать ребят, он ничуть не сомневался.

С адвокатом может быть аналогичная история: вполне объяснимый со стороны руководителя поиск внезапно пропавшей сотрудницы либо личный не совсем платонический интерес — и то и другое имеет право на существование. Но есть еще нюанс: из тех, кто не вовлечен был в операцию по выявлению слежки, только Юлия знала, когда и как произошло странное похищение Лаврентия. А не доложила ли она об этом шефу? А не прослушивался ли ее телефон? Да и вообще, правильно ли они с Профессором поступили, исключив Юлию Сергеевну из числа подозреваемых?

Хотя принесла бы она полученную запись программы, которая помогла освободить из-под стражи Ивана, будь она на стороне оппонентов? Тоже вопрос, ответ на который зависит от цели противника. А цель эта неизвестна.

Чуть позже позвонил Профессор. Он пообщался со своим боевым товарищем, и тот дал две кандидатуры участковых, которые потенциально могли сотрудничать с людьми Шкипера.

Это уже что-то. Можно разыграть оперативную комбинацию с ловлей на живца. Профессор, который до сих пор не засвечен оппонентами, наезжает на коррумпированного участкового. И остается всего ничего: ждать, кто заинтересуется личностью наглеца, покусившегося на чужую поляну. И вот с этим со всем уже можно будет работать.

эпизод 26

Йозеф сразу увидел знакомую фигуру шавки Шкипера. Как ни пытался тот выглядеть солидно, но Тля она и есть Тля. Он предан шефу, как дворняга, которую взяли в дом, откормили, приласкали и сказали, что теперь она породистее всех «жучек и шариков». И Тля себя зауважал, не думая о том, к чему иногда ведет безоговорочная собачья преданность. К тому, что нужно отдать свободу, а то и жизнь.

Но Толя Иванов по кличке Тля в такие материи не вникал. Сказали — сделал. Это же как удобно: ни думать не нужно, ни сомневаться, ни раскаиваться.

Когда Йозеф не здороваясь сел за столик, Толя откинулся в кресле, показывая важность, если не свою, то по крайней мере того, кого он представлял.

— Шеф просит объяснений, что за самодеятельность с Семой?

Йозеф улыбнулся, глядя в глаза собеседнику, зная, что тот не выдержит его взгляда. Тля не выдержал и опустил глаза в меню, которое он держал в руках.

— Это Семина самодеятельность, с него и спрашивайте.

Толя хотел что-то возразить, но Йозеф остановил его, просто прищурившись:

— Бывает так, Толя, живет человек, жизни радуется, ни о чем таком не помышляет. Вот как ты, например. А потом подумает про свою жизнь никчемную, откроет окно, и нарисуют в итоге мелом на асфальте его силуэт.

— А че это ты, Йоз, меня в пример ставишь, — засуетился доселе важный собеседник. — Я что шеф сказал, то и передал. И почему вдруг моя жизнь никчемная?!

Нравилось Йозефу, когда его боялись. Это давало внутреннюю уверенность, которую он очень долго не мог ощутить. Каждый раз испуганный взгляд напоминал ему: он может делать то, на что большинство окружающих не способны. Тот же Шкипер, конечно, голова. Как бабло из всего делать, да хоть из воздуха, лучше его не найти. А получит политическую крышу, к чему он сейчас стремится, и вообще взлетит высоко, что не дотянешься. А взгляда Йозефа не выдерживает. Хоть и не лучший расклад, когда тебя такой человек опасается, но всё равно щекочет самолюбие.

— Скажи шефу, что несчастный случай. Не было, мол, Йозефу задачи стеречь Сему от необдуманных поступков и разбираться с его душевными переживаниями.

Толя продолжал сидеть съежившись.

— Еще шеф спрашивал про девчонку. Где она, от кого она получила заказ на запись? И вообще, всё про нее.

— Как соберу всю информацию, расскажу. Передай, что проблем для беспокойства нет.

При этом Йозеф понимал, что именно здесь у него проблема-то и вырисовывается. Но раньше времени решил не озвучивать. То, что эта не то что невзрачная, а вообще никакая девка вдруг исчезла, могло значить всё что угодно. Включая и тот факт, что Сема успел дать команду ее убрать. Вот только теперь об этом покойника не спросишь. В результате Йозефу приходится возиться с трупами со схожими приметами беглянки. Неприятное занятие. Еще это могло означать, что девчонкой кто-то руководил и теперь спрятал. Это маловероятно, но исключать такого нельзя. Приятнее всё же думать, что дамочка сгинула, поскольку мобильник ее в тот же день, когда Сема сиганул в окно, перестал работать где-то на МКАД.

— И давай больше без самодеятельности, — прозвучало от осмелевшего собеседника.

Йозеф опять пристально посмотрел в глаза шестерки Шкипера. Тот привычно съежился и почти плаксиво пояснил:

— Шеф просил передать.

Сказав это, Тля поспешил на выход.

Йозеф в который раз стал обдумывать ситуацию. То, что Шкипер разыгрывал какую-то глобальную комбинацию, его мало волновало. У него были свои отдельные задания, за которые хорошо платили. Масштабные проекты, даже притом, что там могли быть очень большие деньги, его не интересовали. Большое дело привязывало, ограничивало свободу. А при неприятностях якорь в виде твоих обязательств перед партнерами штука очень опасная. Поэтому здесь, как говорится, меньше знаешь — больше шансов выжить.

Но некоторые пробелы ему бы хотелось ликвидировать. Непонятно откуда взялась эта Анна Громова. Сама по себе или кто-то приставил ее к Семе. А эти защитники справедливости — кто такие? Старпер, пацан, адвокатка и мамаша этого мента. Смех, да и только. А вдруг это ширма, за которой кто-то стоит. Когда придется чистить хвосты, хорошо бы знать наверняка. Это тоже жизнь удлиняет.

Правда, похоже, они, вытянув участкового из СИЗО, уже решили, что справедливость восторжествовала, и самораспустились. Если у Шкипера хватит ума ограничиться условным сроком в этом деле, то, глядишь, эти защитники обиженных и не будут болтаться под ногами.

Размышления прервал звонок, номер не высвечивался.

— Слушаю, — ответил Йозеф, не сомневаясь, что услышит голос Шкипера.

Так и получилось.

— Тут люди говорят, что ты девчонку потерял. — Тон вряд ли можно было назвать дружелюбным. — Нехорошо. Найти надо. Я должен знать, на кого она работала. Хочу быть уверен в том, что она больше ничего и никому не расскажет.

Когда раздались в трубке гудки, Йозеф чертыхнулся: «Крестных отцов развелось — не сосчитать» и скинул запись разговора на флэшку. На всякий случай, как говорилось в одном анекдоте, которого он уже не помнил, но фраза из него осталась.

«Ну что ж, нужен вам результат — получите», — подумал Йозеф и набрал номер на мобильном.

— Есть работа. Найди в морге неопознанный труп женщины двадцати-двадцати пяти лет. Не криминал. Я тебе сброшу телефон, позовешь для опознания. Приглашенная опознает, и нужно будет быстро кремировать, потому что родственников и знакомых нет. Тариф обычный. Если в течение суток, то двойной.

И сразу же позвонил другому человеку.

— Ваша пропажа не объявлялась? — И, выслушав ответ, продолжил: — Тебе позвонят, нужно будет подъехать в морг и опознать в имеющемся трупе вашу «серую мышь» И всё. Можешь увольняться. — После того, как выслушал вопрос, Йозеф добавил: — Да, Ира, за эту услугу оплата отдельно. Морг всё же.

эпизод 27

Утром после завтрака Нюра собралась искупаться. Я выразил готовность ее сопроводить на речку, но девушка запротестовала, поскольку у нее «нет купальника, поэтому она пойдет одна».

Юля, как обычно, сидя в старом кресле с ногами, заявила:

— Бери-бери, Нюра, провожатого, он с закрытыми глазами купаться будет.

— Вот еще, — дернула плечиком девушка. — С закрытыми глазами как купаться? Наощупь, что ли? Сама так купайся.

— У меня купальник есть, — парировала Юля.

Я смеясь, поднялся к себе и опять уже возле двери услышал девичьи препирания:

— Юль, ты посмотри на себя и посмотри на меня. Не соперница я тебе. Что ты на ревность исходишь? Ну хочешь, я через два часа приду. Иди к нему.

Уже тихо закрывая дверь, чтобы не выдать невольного присутствия, услышал:

— Кабы я знала, чего хочу…

Нюра пришла уже ближе к обеду. Мы с Юлей сидели в разных комнатах. Я нашел большую библиотеку и перечитывал любимые отрывки знакомых мне книг. Только услышав, что Юля вышла на кухню, я спустился вниз. Нюра с интересом посмотрела на нас и, похоже, пожалела о времени, что провела на речке.

После обеда и мне захотелось поплавать. Юля сказалась уставшей и пошла спать. Речка была небольшой, в одном месте она слегка изгибалась, и вот там образовалась заводь, в которой можно было купаться.

Вернулся я, когда девчонки уже поужинали, поэтому перекусил в одиночестве и поднялся к себе. В спокойствии и благости загородной жизни тихое попискивание старого кнопочного мобильного телефона озадачило. Сначала я вообще не понял, что здесь, за пределами мегаполиса, может издавать звуки неестественного происхождения. Кукареканье петухов, шум деревьев, лай собак, пение птиц, разговоры девчонок за приготовлением завтрака или обеда — вот те звуки, в которых я жил уже вторые сутки. И тут вдруг нездешнее «пи-пи-пи-пи-пи».

До меня всё же дошло, что в наше захолустье пытается прорваться далекая цивилизация, так что принялся судорожно искать телефон, который дал Борис Петрович, для экстренной связи, понимая, что когда звонок закончится, шансов найти аппарат станет на порядок меньше.

— Лаврентий, Борис Петрович, — услышал я в трубке. — Говорить можешь? Ты один?

— На оба вопроса ответ: да, — отрапортовал я.

— Ситуация такая. Мы ждем, кто вас начнет искать. Пока интерес проявили Карина Климова и Роман Арбузов. Карина Константиновна искала тебя, а Роман Александрович спрашивал в основном про Юлию Сергеевну, ну и тобой поинтересовался. Есть мысли на сей счет?

Я задумался, так как для того, чтобы включить мыслительный процесс после безмятежного пребывания, требовались серьезные волевые усилия.

— Карина, скорее всего, проблемами поделиться хотела. Я у нее в последнее время психоаналитик, психолог и жилетка, чтобы поплакаться.

— Уже начал жалеть тебя, Лаврентий, — усмехнулся старший товарищ. — Представляю, сколько желающих имеется подставить этой красотке свое крепкое мужское плечо и выслушать ее печали.

Я усмехнулся иронии собеседника и продолжил:

— Рома же вполне может искать свою подчиненную только из-за того, что отпуск с ним не согласован. Его же хлебом не корми, но дай власть показать.

— В таких случаях обычно и звонка достаточно. Лично приезжают, когда хотят узнать то, что спрашивать не хотят, — возразили в трубке. — И, кстати, кто мог знать, где ты находишься, когда тебя похитили, — задал нейтральный вопрос Борис Петрович, но я сразу понял, что он спрашивает про Юлю.

— Я сам об этом думал, — ответил я абсолютно искренне. — Юля знала, я ее приглашал для прикрытия. Знал ли Рома — не в курсе. Хотел у Юли спросить, но как-то неловко. Сразу поймет, что ее подозревают…

— А ее подозревают? — перебил собеседник.

эпизод 28

У нас в школе был учитель математики Виктор Федорович, который при любом ответе ученика спрашивал его:

— Ты уверен?

Интонации были такими, что мы начинали сомневаться в верности решения, даже если вопрос элементарный. Когда ученик просил возможность еще подумать, Виктор Федорович произносил:

— Пока не уверен — не отвечай. А если уверен, то уже не сомневайся.

Такой педагогический прием призван был воспитывать в подопечных уверенность в своих решениях и в конечном счете в себе.

Когда Борис Петрович, что называется, поймал меня на слове, я должен был ответить прежде всего себе: «А подозреваю ли я адвоката Юлию Сергеевну, девушку, которая, пора себе сознаться, мне симпатична, в возможном сотрудничестве с нашими оппонентами?»

Она единственная, кроме Бориса Петровича и Профессора, наверняка знала, где я находился перед тем, как меня похитили. Но, с другой стороны, если целью похитителей был я лично, то они с таким же успехом могли следить за мной от моего дома. По крайней мере, мне хотелось в это верить. И потом: я просто по теории вероятности, в конце концов, должен уже встретить девушку, на которую можно положиться.

Не скажу, что я сильно увлекся этой Юлей, но интуиция подсказывала, что независимый сильный характер в сочетании с трогательностью ребенка как минимум вызывают приятное волнение и прилив нежности. А это значит, что… Скорее всего, это значит, что ничего в дальнейшем развитии отношений исключать нельзя. И наличие рядом еще одной девушки, которая подначивает Юлию, может являться катализатором развития событий во вполне определенном направлении. И даже если такое не случится, то друга в лице Юли я бы хотел иметь. Правда, с друзьями не целуются. Хотя тот почти невинный поцелуй можно, пусть и с натяжкой, считать дружеской поддержкой.

Такие размышления долго не давали мне заснуть, и в результате я проснулся, когда солнце уже светило в глаза, а это означало, что на дворе совсем не раннее утро. Даже запах кофе не доносился с кухни.

На столе стоял завтрак. Нюра сидела на открытой веранде и читала книгу. Увидев меня, она отложила чтение и спросила:

— Кофе приготовить?

— Читаешь? — вместо ответа задал я не самый умный вопрос.

— Да, про себя.

— Вижу, что не вслух, — попытался пошутить я.

Нюра улыбнулась, показывая, что оценила.

— Случайно попалась книга. Я фамилию автора ни разу не слышала: Чимаманда Нгози Адичи…

— Ты сейчас точно не ругаешься на непонятном мне языке? — перебил я собеседницу.

Она опять великодушно улыбнулась.

— Открыла страницу наугад и не могу остановиться. Всё про меня, хоть пишет автор про то, как нигерийская девушка попадает в Америку.

— Мне тут недавно поведали, что свобода человека в числе прочего зависит от того, читает ли он книги в бумажном варианте и умеет ли он их выбирать.

Нюра согласно кивнула.

— Умный человек.

— Это Юлина мама, — подтвердил я.

— Ого, — уже с явной иронией произнесла собеседница. — Мы уже и с тещей знакомы.

— Да ладно тебе прикалываться, — я сел в другое кресло.

— А я не прикалываюсь. Вы оба молодые, красивые, свободные. Симпатичны друг другу. Аж завидки берут. Вот еще твоя красавица нос воротить будет, так я воспользуюсь ее нерешительностью и отобью тебя. — В Нюриных глазах заплясали чертики.

— Мы не такие доступные, как это на первый взгляд может показаться, — прокомментировал я с иронией.

— Да куды мужик денется, ежели баба решила, — подражая какому-то неведомому мне диалекту, пояснила Нюра. — Так говорила моя бабушка из Перми.

Мы засмеялись.

— Что гогочите? — на веранду вышла Юля с полотенцем через плечо.

— Да я тут пытаюсь соблазнить Лаврентия, — почти невинно начала Нюра. — А он мне: ни фига у меня не выйдет, мол, его сердце занято другой. А я ему, что сердце трогать не буду…

Юля только покачала головой и направилась вокруг дома.

— Я на речку. К обеду не вернусь, значит, утонула. Обедайте без меня.

Какое-то время мы сидели молча. Потом Нюра встала, пошла на кухню и крикнула оттуда:

— Тебе сколько сахара?

— Только если вприкуску, — ответил я и посмотрел на обложку книги. На солнечно-желтом фоне нарисован профиль красивой негритянки и название, которое даже рассмешило — «АмериканХа».

Пока пили кофе, не разговаривали. Я поймал себя на мысли, что мне приятно общаться с этой девушкой, которая прямо на глазах из испуганного и забитого создания превращалась в интересного ироничного собеседника. А ирония, моя любимая черта в человеке, делала сидящую рядом еще привлекательнее.

— Это Москва сделала меня забитой, а вообще я всё детство была заводилой в мальчишеской компании. Я знаешь, как драться умею? — серьезно спросила Нюра.

— Нет, — ответил я шутливо. — И постараюсь не узнавать.

Мы опять помолчали. Тишина не напрягала.

— Ты бы сходил на речку, — предложила девушка. — Что-то мне на душе неспокойно.

Ни иронии, ни сарказма я не услышал. А вот тревогу в голосе почувствовал. Я поднялся к себе, взял полотенце и, помахав Нюре, отправился спасать того, кто не просил, чтобы его спасали.

Игривое настроение от беседы с Нюрой никуда не делось, и я решил устроить Юле сюрприз. Незаметно прошел выше того места, где мы купались обычно, и, продравшись через густой кустарник, оказался на берегу. Здесь было не так уютно, как на пляже напротив нашего домика. Оставив свои вещи и осторожно спустившись в воду, по течению поплыл в сторону Юли. Я собирался, скрываемый ветвями ивы, неожиданно выйти на берег и испугать подругу. Но внезапно обнаружил, что пугать некого: полотенце пустовало. Не покидая своего укрытия, я огляделся. То, что я увидел, мне не понравилось. Девушка согнулась в три погибели за кустами, которые скрывали ее от всех, кто мог спускаться на пляж. Я не успел даже подумать о какой-либо причине, как понял, что она разговаривает по телефону, успевая при этом осматриваться по сторонам. Так обычно поступают люди, которые не хотят, чтобы их за этим занятием застали. И это неудивительно, потому что нам было категорически запрещено не то, чтобы звонить со своих аппаратов, но даже включать их. Что она говорила, я не слышал.

Игривость настроения пропала разом. Я погрузился в воду насколько это возможно и за прибрежной растительностью вернулся к месту, где оставил вещи. Одевшись и насухо вытерев волосы, уже по берегу направился к пляжу. Юля загорала, лежа на полотенце. Я подошел так, чтобы закрыть ей солнце. Она открыла глаза. Тогда я поставил свою руку таким образом, чтобы на животе оказалась тень.

— Вот будешь спать, и кто-то встанет, как я, и загар у тебя будет таким, что все будут спрашивать, кто это держал свою руку у тебя на животе, пока ты загорала.

Юля, переворачиваясь, парировала:

— Всем буду отвечать честно: дурак какой-то.

эпизод 29

Я вернулся домой, обдумывая, что бы увиденное мной могло значить. Спрашивать напрямую у Юлии, кому и куда она звонила, абсолютно бессмысленно. Насколько бы искренним ни было ее разъяснение, верить ему на все сто процентов я не смогу, даже если она покажет свой телефон с набранным номером своей мамы. Я даже не говорю про то, что мы договаривались использовать мобильные только в крайнем случае и ставить в известность об этом друг друга. К тому же перед глазами была картина, как Юля пряталась за кустами, чтобы никто не застукал ее за тем, что она делает.

Нюра сидела на прежнем месте и читала ту же книгу. Но с кухни доносились вкусные запахи обеда. Это означало, что девушка не всё время провела на веранде.

Увидев меня, она отвлеклась от чтения:

— Как Юля?

— Слава Богу, с ней всё нормально, — ответил я, сомневаясь в сказанном.

— Бога нет, — произнесла девушка и опять открыла книгу.

— Невозможно утверждать, что кого-то или чего-то нет только на том основании, что лично ты не встречал или не видел, — сказал я просто, чтобы что-то сказать. Мои мысли были заняты совсем другими вопросами, поэтому неожиданно следом произнес то, что не собирался сообщать:

— Юля звонила кому-то. Я плыл по течению, хотел устроить сюрприз, спрятался в ивах. И увидел, как она, прячась за кустами, чтобы никто не видел, разговаривает по телефону, — выпалил я, и мне реально стало легче.

Нюра слушала, не скрывая удивления. К ней прямо на глазах возвращался страх тот самый, что сопровождал всё ее пребывание в Москве и от которого она только-только избавилась.

Я понял, что совершил ошибку. Но весь масштаб бедствия я осознал, когда через несколько минут вошла Юля.

Нюра подскочила к ней со словами:

— Ты кому звонила, сука? — и вполне профессионально ударила прямым в скулу.

Юля отлетела, и если бы не стена, то упала бы точно. И теперь она стояла, переводя непонимающий взгляд то на «Тайсона в юбке», то на меня.

— Кому звонила, спрашиваю.

И в этот момент я перехватил уже левую руку девушки, готовую с равным успехом нанести или хук, или апперкот.

— Маме, — ответила Юля, ощупывая место удара. — Ты же звонила. Почему я не могу?

Воинственность Нюры испарялась быстрее, чем тает искусственный лед в жару.

— А пряталась в кустах почему? — в слабой надежде обличить «нарушительницу», задала вопрос Нюра.

Юля недобро глянула сначала на нее, потом на меня. Сказать, что мне было неловко, ничего не сказать. Если бы сейчас люди неведомого и страшного Шкипера оказались на пороге нашего пристанища, я бы испытал облегчение. Еще землетрясение, извержение вулкана или цунами с благодарностью были бы встречены мною в этот момент.

— Тебе нужно объяснять, зачем девочка может прятаться в кустиках там, где нет туалета? — как забивала гвозди, отвечала Юля сопернице, а смотрела на меня.

Я в этот момент с ужасом осознавал, что, к сожалению, ни землетрясения, ни цунами не предвидится.

— Придурки! Придурки! Какие же вы придурки! — закричала Нюра.

Ее начало трясти, и она опустилась на пол. Юля присела рядом и обняла рыдающую девушку.

— Спокойствие, только спокойствие, — говорила Юля и гладила прижавшуюся к ней Нюру. — Удар поставлен хорошо, — переключилась она на другую тему. — Кто учил?

— Старший брат, — продолжая плакать, ответила Нюра. — Он к. м. с. по боксу был.

— Вот и хорошо, — продолжала сеанс психотерапии Юля. — Вот оклемаешься, и я тебе задницу надеру. — А то без предупреждения оно просто. Вот и прошел прямой. А если драться по-честному, то будешь у меня пятый угол на ринге искать.

Нюра подняла заплаканное лицо и, по-детски вытирая кулаком слезы, посмотрела на утешительницу.

— Ты? Мне? Задницу надерешь? Да я всех пацанов в школе и во дворе била, — ее голос становился уверенней. Она сбросила руку, которая ее гладила. — А ну, давай.

Нюра быстро поднялась и встала в позу боксера. Юля поднялась следом и спокойно произнесла:

— Клиент восстановлен, можно работать.

Я тихо кашлянул, чтобы привлечь внимание девушек, и, когда они посмотрели на меня, как можно нежнее скомандовал:

— Собирайтесь быстро, тупые курицы. Уезжаем через десять минут.

В тишине, которая наступила после моих слов, мы услышали, как в сторону поселка с трассы свернула машина. Значит, через несколько минут она будет возле наших ворот.

Обе одинаково удивленно вскинули брови, мол, как это я услышал звук мотора раньше них. А я ничего не слышал: если девушки звонили родственникам, то вероятность того, что чей-то звонок проследили, более чем высока. А значит, нужно срочно уезжать. Но подъезжающий автомобиль категорически менял планы.

— Минута на сборы, — крикнул я девчонкам и сел за стол писать.

Через минуту обе стояли у меня за спиной, готовые к поездке, и через плечо читали:

«Карпыч, мы взяли твою резиновую лодку и отправились в поход дней на пять. Будем не раньше воскресенья. За лодку не волнуйся».

— У Карпыча нет лодки, — возразила Нюра.

— Я не понимаю, кого по голове стукнули, — рявкнула Юля, — тебя или меня. Нам нужно в схрон, а записка для того, чтобы нас не искали в округе.

Уже когда мы пробирались через прибрежные кусты и деревья к нашему убежищу, Нюра не унималась:

— А почему ты написал, что в поход идем на пять дней, а вернемся в воскресенье? Через пять дней будет вторник.

— Юля, объясни, — кинул я, — раздвигая ветки и удерживая их, пока девочки продирались через них.

— Это значит, что мы ушли в поход позавчера и искать нас в ближайшей округе нет смысла, — поведала подруге Юля.

Схрон был просторным. Со стороны берега его защищал густой кустарник, который скрывал и вход, и крутой спуск к нему. Таким образом, человек, не знающий дороги, с большой долей вероятности упадет с приличной высоты. А со стороны воды вход был закрыт густым ивняком.

Мы разместились в укрытии в полной уверенности, что найти нас здесь будет невозможно, а гости, прочитав записку, быстро уберутся прочь. К тому же легкое шуршание воды успокаивало. Течение создавало множество маленьких водоворотиков от веток ив, погруженных в воду. На это можно было смотреть, не отрываясь, бесконечно.

Но именно в тот момент, когда волнение вроде улеглось, прямо над входом в убежище затрещал кустарник и следом послышалось тяжелое дыхание. Зверь это или человек — непонятно, да и особой разницы в нашей ситуации этот факт значения не имел.

— Ой, мамочки… — тихо начала причитать Нюра, но замолкла, как только перед ее носом появился пусть и небольшой, но крепко сжатый кулак подруги.

Зверь или человек остановился прямо возле входа.

— Эй, беглецы, — услышали мы голос Петра Карповича, — можно покинуть убежище. Отбой учебной тревоги.

Дома Петр Карпович поведал, что его прислали нас забрать. Мобильник у него сел еще на вокзале. От станции его забрал сослуживец, который живет недалеко отсюда, и подбросил. Записку хозяин дома, конечно, прочитал и оценил, вот только чайник был теплым, поэтому пошел на поиски.

Уже в машине, когда ехали в Москву, Петр Карпович поведал:

— Борис Петрович просил передать, что основная задача вашего исчезновения выполнена. Он убедился в отсутствии прямой угрозы и выявил несколько лиц, проявивших интерес к вашему местонахождению, — рассказчик повторял лексику старого опера. — Это Карина Климова…

— Кто бы сомневался, — перебила Юля с ехидцей в голосе.

— Роман Арбузов…

— Кто бы сомневался, — прокомментировал я с той же интонацией.

— Косвенно интересовался Любомир Спиридонович, — продолжал Петр Карпович, не обращая внимания на наши пикировки, — но он постоянно звонит Трофимовне. И вами, Лаврентий, интересовалась некая дама, — Петр Карпович нарисовал руками невидимый силуэт, весьма напоминающий гитару, — которая себя не назвала. Но, узнав, что вас нет, успокоилась.

— А вот эта дама, — и Юля повторила контуры силуэта, показанные Карпычем, — она блондинка с ухоженной прической, пухлыми губками, фигурой, как у Ким Кардашьян, и родинкой над верхней губой? — И Юля ткнула себя пальцем, где угадывалась очень маленькая родинка.

Петр Карпович внимательно проследил за жестами девушки и отрицательно помахал головой.

— Не, — возразил он. — У нее родинка побольше, чем у тебя, будет. Намного больше. А всё остальное да, сходится. А еще вспомнил тогда про эту армянку, как ты назвала, а потом забыл ее имя.

Нюра, не понимая, о чем идет разговор, смотрела то на подругу, то на Карпыча.

— Это моя мама, — пояснила Юля.

— А почему она интересовалась Лавром?

— А это ты у него спроси, — перевела стрелки на меня девушка.

— Просто Елена Павловна знает, что ее дочь со мной поехала… — начал я.

Но Юля меня перебила:

— Она не знает, с кем я уехала.

— Думаю, теперь узнала, — закончил я. — Узнала и успокоилась.

Петр Карпович с улыбкой дожидался, когда в разговоре наступит пуаза. Улучив момент, сообщил, что мы сейчас едем в квартиру его приятеля, который оставил ключи на время своего отдыха на Мальдивах. И заседание штаба по восстановлению справедливости будет проходить там.

эпизод 30

Игорь Аркадьевич Бакин был доволен жизнью и службой. Более четверти века назад он пришел в органы правопорядка, которые тогда назывались милицией. И всё это время Игорь Аркадьевич не мог нарадоваться тому, что между медициной и милицией в свое время выбрал последнее. Ни в то время, когда он поступил в школу милиции, ни сейчас он не испытывал иллюзий по поводу того, для чего он решил посвятить свою жизнь именно этой профессии. Единственной целью его существования были деньги. И если раньше он еще мог объяснять себе, что деньги — это только средство для того, чтобы хорошо одеваться, нормально питаться, платить за кооперативную квартиру, покупать мотоцикл, а потом машину, то со временем, когда всё, что составляло моральные основы государства, вместе с ним кануло в Лету, он перестал врать себе.

Он любил деньги сами по себе, а деньги любили его. Будучи молодым инспектором ГАИ, в лихие 90-е он за ночь мог «заработать» столько, сколько его родители не заработали за всю жизнь. Главное — знать правила игры: не борзеть с тем, кто платит; себе брать только то, что причитается; и отдавать начальству, что положено. Эти правила следует соблюдать неукоснительно, потому что руководству периодически нужно докладывать о том, что оно, руководство, борется со взятками, поэтому кого-то из своих подчиненных нужно сливать. Игорь Аркадьевич понимал очень хорошо, что оказаться в числе тех, кого сольют, он не желает, поэтому был вежлив, прилежен и всё, что положено, до копейки, передавал куда следует.

Молодой и толковый сотрудник с внешностью очень честного милиционера с плаката о защитниках социалистической законности был замечен и переведен на более высокую позицию, где уже не сам должен был морозить причинные места на дороге, а организовывать процесс таким образом, чтобы ему приносили деньги подчиненные. И неважно, чем он занимался: управлением дорожным движением, регистрацией транспортных средств или выдачей водительских удостоверений, нужные суммы собирались и передавались в соответствии с неофициальным графиком. А часть, которая положена Игорю Аркадьевичу, паковалась в целлофановые пакеты, складывалась в чемоданы и пряталась в тайный подвал, который он вырыл в подполье старого дома своих родителей в деревне. Первое время было приятно пересчитывать купюры, потом пакеты, а потом чемоданы, наполненные деньгами.

Некоторые коллеги покупали дома себе, драгоценности женам, квартиры и машины любовницам, тратили деньги на заграничные поездки. Бакин боялся нормальным человеческим страхом делать подобное, чтобы не вызывать подозрений, да и просто жалко было денег, поэтому в душе немного презирал коллег, тратящих налево и направо, и внутренне радовался, когда кто-то из них оказывался уволенным, а то и осужденным. Но еще больше Игорь Аркадьевич не любил тех, кто работал не за деньги, а за совесть. Выявить пороки у таких коллег доставляло ему особое удовольствие. Узнавая, что один честный сотрудник оказывался алкашом, другой имел любовниц, за третьим были известны факты рукоприкладства, наш служитель закона испытывал радость, сравнимую с той, когда он пересчитывал свои сбережения.

Но имелись в большом количестве сотрудники, про грехи которых Игорь Аркадьевич не ведал, тогда он их просто придумывал. По большей части он считал таких человечков умственно недоразвитыми, или коротко — недоумками. Но без них система, в которой вполне комфортно существовал Бакин, не могла функционировать: кто-то должен был ловить преступников, организовывать порядок на дорогах, нормальную жизнь в городах. К тому же время от времени нужно кого-то и наказывать. Но не будешь же наказывать тех, кто тебе в клювике приносит денежку. А вот тех, кто вкалывает, можно наказывать не стесняясь. «Не стесняясь» — не потому, что Игорь Аркадьевич такой уж циник (хотя и этого у него не отнять), а потому что именно тот, кто много работает, чаще и ошибается.

Карьерой своей Игорь Аркадьевич был не то чтобы доволен, но и серьезных оснований жаловаться не видел. В тех случаях, когда сгущались над ним тучи, начальство, ценившее его способности, переводило по горизонтали или вертикали на другие позиции. Так Игорь Аркадьевич Бакин и добрался до обеспечения охраны общественного порядка в одном из округов Москвы. То есть был, по сути, главным участковым на значительной территории столицы.

А значит, он должен знать всё, что происходит на «его земле». Только полная и объективная информация о происходящем могла обеспечить такую жизнь, при которой не возникнут нежелательные явления, не наступят незапланированные события, а следовательно, не будет личных проблем у главного участкового.

И когда в зоне ответственности Бакина вдруг без его ведома на трех его подчиненных завели уголовные дела, он воспринял это как посягательство на собственную власть. К тому же двое из трех были его людьми. А третьим был Ваня Красносельцев, который по всем критериям попадал в категорию недоумков, но был на особом счету у начальника как человек уникальный по своим богатырским параметрам и необычайной, почти детской, наивности. Именно после ареста Вани в результате спланированной провокации (главный участковый не сомневался, что это была провокация и что она была спланирована) Игорю Аркадьевичу стало понятно, что в его владениях идет какая-то игра, сути которой он не понимает. А это непорядок. И, следовательно, нужно привлекать все свои возможности для того, чтобы в этой проблеме разобраться.

И в результате предпринятых действий выяснилось, что некий Шкипер, личность никому не известная ни в прямом, ни в переносном смысле, развернул на большой территории бурную деятельность по аренде коммерческих площадей в жилых домах, выдавливая все фирмы, занимавшие нужные ему помещения. Участковых, которые оказывали малейшее противодействие этим планам, покупали или убирали различными способами.

Игорь Аркадьевич знал, что если что-то происходит без его ведома, то рано или поздно это приведет к потере контроля над территорией. А значит, заветные чемоданы не будут пополняться. Его это категорически не устраивало. И главный участковый стал предпринимать меры. Его личная агентура, которую он содержал за счет тех или иных поблажек, а некоторым даже приплачивал, сообщала скудные сведения о Шкипере. Информация поступала только общего плана и в основном строилась на слухах и домыслах. Всё, что удалось выяснить: влиятельная персона, имеет политическую крышу, не светится лично — работает только через одного-двух своих поверенных.

Размышления руководителя прервала секретарь — выпускница школы милиции, за которой по просьбе высокопоставленных родителей Бакин обещал присматривать:

— Товарищ полковник, к вам посетитель. Рыбаков Константин Сергеевич, полковник в отставке. Не записан. Может, записать на завтра?

— Зачем откладывать, — ответил начальник, не принимающий посетителей, о которых не знал заранее, но сейчас почему-то изменивший свое обычное поведение. — Пусть заходит.

Одного взгляда на вошедшего хозяину кабинета было достаточно, чтобы понять про посетителя всё: это господин, одетый, что называется с иголочки, не про деньги. Он может просить за ветеранские организации, может бороться за восстановление справедливости, может хлопотать за детей, за инвалидов, за спортсменов. А вот деньги таких не любят. Но интуиция подсказывала, что этот господин может оказаться полезным.

Хозяин кабинета вышел из-за стола и, пожав руку, предложил присесть за журнальный столик.

— Слушаю внимательно, полковник, — и, предложив сразу общение на «ты», добродушно спросил: — Рассказывай, где попрана справедливость настолько, что ветеранам не дает возможности наслаждаться заслуженным отдыхом?

эпизод 31

Когда Игорь Аркадьевич беседовал с полковником ВДВ в запасе, который просил посодействовать в вопросе по выделению большого количества служебных помещений в жилых домах для организации детских патриотических организаций, он понял, что эту тему можно использовать в своих текущих интересах. Нужно только дать поручение участковым подведомственной территории о ревизии нежилого фонда с дальнейшим обращением к властям по аренде этих помещений для организации детского досуга, и люди Шкипера обязательно должны будут выйти на контакт, чтобы эту тему «порешать» с учетом собственных интересов.

Посетителя же главный участковый заверил, что окажет посильную помощь, поскольку понимает важность и актуальность данной темы.

И план Игоря Аркадьевича сработал. На следующей же день после того, как до всех участковых была доведена информация начальника, к главному участковому пришел ходок от лица, которое очень интересовало полицейского. Конечно, он не говорил, что представляет некоего Шкипера, а просто заявил, что является адвокатом крупной инвестиционной компании, которая готова предоставить помещения для детских организаций в административных зданиях, а взамен просит такие же помещения в жилых домах. Также адвокат заявил, что инвестиционная компания готова перевести солидные средства в фонд помощи правоохранительным органам, если таковой имеется. Если же такого фонда нет, то они возьмут на себя хлопоты по организации соответствующего фонда, поскольку «необходимо помогать правоохранительной системе страны». И, само собой, внесут туда солидную сумму.

То есть, переводя на русский язык, полковнику предлагали взятку. И не просто взятку, но и систему, что называется, «под ключ», которая позволит получать взятки на регулярной и почти законной основе. Но Игорь Аркадьевич любил не только деньги, но и свободу. А имеющийся опыт подсказывал, что даже появление в его подвале еще нескольких чемоданов набитых купюрами не доставят удовольствия, если за это придется поплатиться свободой. Схема, которую предлагал этот молоденький адвокат, была не до конца понятна. А то, что непонятно, вызывает тревогу.

Для принятия решения Бакин должен точно знать происхождение каждого рубля, откуда несколько копеек упадут ему в карман, потому что давно для себя решил: есть темы, в которые он никогда не будет ввязываться. То, что Игорь Аркадьевич не знал, на чем собирается зарабатывать Шкипер, его как раз и напрягало.

Стало быть адвоката Бакин выпроводил, сообщив, что инвестиционные проекты его не волнуют, поэтому обратились к нему не по адресу. Одно дело помогать клубам по патриотическому воспитанию детей, и совсем иное содействовать инвестиционным проектам. Это не дело системы охраны общественного порядка.

Расчет полковника был прост: если у Шкипера реально есть политический ресурс, то очень скоро вышестоящие инстанции выйдут на полковника. Если политическая крыша — это блеф, то этот адвокатишка прибежит с более привлекательным предложением.

Но для начала стоило узнать, что это за фрукт, в смысле адвокат, которого послали к нему. И он попросил секретаршу сделать сканы с записи камер наблюдения приемной, где имеется физиономия адвоката, и распечатать.

Девушка, стоявшая навытяжку перед старшим по званию, и которой дали на выполнение задания 10 минут, не шелохнулась, а лишь, продолжая держать осанку, отрапортовала, что задание уже выполнено, и попросила разрешения присесть за свой стол. Получив добро, открыла верхний ящик стола и достала оттуда папку с распечатанными снимками посетителя. Один анфас, когда тот сидел в кресле, а второй в профиль, когда заходил в кабинет.

— Как ты узнала, что мне понадобятся эти снимки? — удивился начальник.

— А у меня в этой папке все посетители, которые к вам приходят. — И девушка продемонстрировала рассортированные по датам фотографии. — В электронном виде в компьютере они лежат на рабочем столе в папке «Посетители», — снова отчеканила секретарь.

— И кто тебе давал такое распоряжение? — напрягся начальник.

— Вы, товарищ полковник. — На удивленный взгляд пояснила: — Когда вы меня инструктировали, то сказали, что это помещение под моей личной ответственностью. Поэтому я каждое утро проверяю приемную на наличие жучков и камер. Если в помещении оставляют портфели или свертки, то я прошу соседей, чтобы собачку прислали на предмет проверки взрывчатых веществ. Один раз, кстати, коробку с охотничьими патронами оставили. Хозяин потом вернулся, и я проверила: у него разрешение было.

Такое служебное рвение молодой сотрудницы более чем озадачило Игоря Аркадьевича. Он забрал снимки и, поблагодарив, ушел. Всю дорогу до следственного управления, куда пошел навестить приятеля, обдумывал, что же делать с такой прытью подчиненной.

Другу, который руководил следственным управлением, Бакин показал снимки и попросил, чтобы его эксперты посмотрели, кто на них, на что коллега замотал головой и заявил, что знает данного персонажа — на фото адвокат Рома Арбузов. Потом, полистав записную книжку, уточнил:

— Роман Александрович. Раньше его часто в суде видел. За любую мелочь хватался. Сейчас заматерел, реже появляется и дела серьезные ведет.

Пока гость размышлял над тем, что услышал, хозяин кабинета поставил на стол бокалы и плеснул в каждый по глотку коньяка.

— Я уже испугался, что у тебя что-то серьезное, — говорил руководитель следственного управления. — У меня сейчас запарка, а штатка едва наполовину заполнена. Не то что голов, рук не хватает.

Игорь Аркадьевич, вдохнув аромат хорошего коньяка, выпил содержимое.

— А ты знаешь, услуга за услугу, — сказал он, обрадовавшись пришедшей мысли. — В этом я могу тебе помочь. Помнишь, у нас работал Прохоров заместителем начальника в Сокольниках?

— Это тот, что потом в главк или в центральный аппарат ушел? — уточнил хозяин кабинета, закусывая ломтиком лимона.

— В министерство, — уточнил Бакин. — Так вот у меня его дочь работает — Екатерина. Попросил ветеран присмотреть. Я ее держу в качестве секретарши. Не на участок же девчонку посылать. Она — офицер, хорошее образование.

Собеседник посмотрел на гостя с прищуром:

— Колись, Игорь, почему сбагрить хочешь?

И Игорь Аркадьевич выложил начистоту историю, которая только что с ним произошла. Начальник следаков плеснул еще по бокалам, покачал головой. И, выпив, произнес:

— А что, толк будет. В приемную, конечно, не посажу. Еще жена прознает про таланты молодого офицера и будет фотки изучать, кто и зачем ко мне приходил. А вот в поля отправлю. Задатки есть. Гены свое дело сделают. Как говорит мой зам: «От осинки родятся апельсинки, но только с апельсино-осиновым вкусом».

Бакин вернулся к себе в конце рабочего дня. На входе в приемную столкнулся с Екатериной. Глянув на настенные часы, отметил, что уже семь минут, как закончился рабочий день. Начальник пристально посмотрел на вытянувшуюся по стойке смирно девушку и сообщил:

— В следственном управлении есть вакансии, я похлопотал, они тебя возьмут. Завтра явишься в кадры.

От дисциплинированного подчиненного моментом не осталось и следа. Девушка захлопала в ладоши, потом обняла начальника, чмокнула его в щеку и прокричала:

— Спасибо, дядя Игорь. Я знала, что вы в меня поверите.

«Господи, во что полиция превращается?» — подумал главный участковый, глядя вслед убегающей вприпрыжку молодой девчонке.

эпизод 32

— Разрешите очередное заседание штаба по восстановлению попранной справедливости считать открытым, — торжественно огласил Борис Петрович. — Цели, которые мы себе обозначили, когда ставили дело на паузу, достигнуты. До этого нам удалось восстановить справедливость в отношении Ивана Красносельцева, — оратор кивнул в сторону Тамары Трофимовны, — а потом убедились в том, что никому из членов штаба нет прямых угроз, и выяснили личности некоторых наших оппонентов.

Мы сидели за столиком в отдельной каюте небольшого прогулочного катера, капитаном которого был старинный приятель Бориса Петровича. Стол был сервирован не хуже, чем в хорошем ресторане. Обилие блюд и умопомрачительный запах различных специй в сочетании с ароматами свежих овощей и зелени мешали сосредоточиться на словах умелого оратора. Только Тамара Трофимовна, демонстрируя уважение к порядку и дисциплине, смотрела на говорившего, не удостаивая обильные яства даже взглядом. Юле удавалось аккуратно, пользуясь ножом и вилкой, делать небольшие бутерброды, которые больше походили на канапе, и грациозно отправлять их в рот. Нюра косилась на подругу и пыталась повторить ее действия, однако у нее всё разваливалось, продукты падали. Не понимая, что с ними делать, девушка оглядывалась по сторонам и, убедившись, что никто на нее не смотрит, брала руками всё, что свалилось на стол, и отправляла в рот.

Константин Сергеевич очень элегантно разлил шампанское в высокие винные бокалы таким образом, что пена почти не образовывалась. И только после этого плеснул виски в стаканы с толстым дном.

— Друзья мои… — начал Борис Петрович, держа перед собой стакан, но тут его перебила Тамара Трофимовна.

— Можно я? Друзья, примите мою материнскую благодарность за то, что позволили моему сыну сохранить веру в справедливость. — И она по очереди начала чокаться с каждым. — Тебе, Боря. Тебе, Костя. Тебе, Юля. Тебе, Нюра. И тебе, Лаврентий. Но чтобы шахматный клуб завтра был открыт в соответствии с графиком, — уже с привычной сталью в голосе завершила женщина.

— А где Иван? — спросил Борис Петрович.

Сидящая рядом со мной адвокат поспешила его успокоить:

— Сегодня снимут браслет. Домашний арест отменен, обвинения сняты.

Когда аппетит, подогретый небольшой долей алкоголя, утолило разнообразие блюд, и он пошел на убыль, последовал тост за всех нас, потом за маму, воспитавшую замечательного сына.

— За всех мам, — поправила Тамара Трофимовна, и поправка прошла на ура.

После этого официант поинтересовался: готовы ли мы к горячему и, получив положительный ответ, принялся за дело. Мы встали из-за стола полюбоваться замечательными видами Москвы. Сентябрь в этом году выдался жарким, но сентябрьская жара — это не летний зной. Даже при тех же температурах в первый месяц осени ночи длиннее, а значит, прохладнее, и сама жара нежнее. Такой ее делает осознание того, что лето уходит.

Я подошел к Борису Петровичу, с которым разговаривала Нюра.

— А как же с убийством Семы? — услышал я вопрос, адресованный старому оперу.

— Понимаете, Нюра, оперативно-розыскная деятельность требует серьезных ресурсов и профессиональных кадров. Что, в общем, тоже ресурс. А также техническое сопровождение. А еще полномочия. И много еще чего. Здесь молоденький опер, который может попросить наружное наблюдение или прослушку, в сто раз полезнее меня, старого волка. Поэтому думаю, что разберутся органы правопорядка с этим делом.

Девушка усердно внимала тому, что говорил мужчина. Мне даже показалось, что для нее было не так важно получить ответ на свой вопрос, как просто пообщаться с уверенным в себе и мудрым человеком.

— Ты, кстати, чем собираешься заниматься? — спросил Борис Петрович.

— Пойду к Юле… ой, простите, к Юлии Сергеевне помощником. У меня же среднее специальное образование.

— Сработаетесь? — вмешался я в разговор.

Нюра посмотрела на меня и вполне серьезно ответила:

— Конечно. Она же знает мой прямой в челюсть.

Юля стояла одна на корме и смотрела за борт, где гребные винты вспенивали речную воду. Я встал рядом.

— Ты фотки видела? — спросил я.

— Те, что Профессор принес? Где Арбузов идет к Бакину?

Я кивнул.

— Не удивительно. От Ромы можно всего ожидать. Этот на кого угодно будет работать, лишь бы платили. Он как-то мне рассказывал как шутку: его спросили, будет ли он за деньги выступать против своей матери. На что он гордо заявил: «Это же мать! Ни бесплатно, ни за деньги. Только за очень большие деньги».

Я почти не отреагировал и, чтобы прервать образовавшуюся паузу, Юля сообщила:

— У меня с ним ничего не было.

— Да я вообще не думал про это, — ответил я, глядя на пену внизу.

Юля повернулась ко мне:

— Врешь, думал.

— Нет, — не глядя на девушку, возразил я.

— Поклянись, — потребовала собеседница.

— Ладно, думал, — сдался я, — но самую чуточку.

Юля придвинулась ко мне, и я обнял ее, положив руку на плечо.

— Вот! — раздалось у нас за спиной. — Я же говорила, что вы пара.

Нюра остановилась рядом со мной.

— Может, у меня хобби такое — всех девушек обнимать, — заметил я.

— Тогда и меня обнимай, — хихикнула Нюра.

Моя рука уже преодолела половину пути, чтобы опуститься на плечо еще одной девушки, но Юлино резкое: «Перебьешься!» вернуло ее на место.

Я обернулся и увидел, как к Борису Петровичу подошел Профессор. Я не слышал, о чем они говорят, но предполагал.

— Думаешь, придется продолжить? — спросил офицер ВДВ в запасе.

— Не сомневаюсь, — ответил бывший опер.

Эпилог

Домой я вернулся уже затемно. Окно на кухне было открыто, и на подоконнике, свесив ноги на улицу, сидел Петрович. Он демонстративно игнорировал мое присутствие. Для меня это было однозначным сигналом серьезного недовольства или обиды.

По опыту я знал, что в такой ситуации самое главное дать возможность эту обиду или недовольство излить, а потом уже действовать по обстоятельствам. Поэтому я тихонько зашел на кухню и закрыл за собой дверь. Занавеска на окне колыхнулась, подсказывая Петровичу, что он уже не один и можно начинать свой номер на тему «никто меня не любит». Петрович не пошевелился, и я немного покашлял, подсказывая, что «зритель в предвкушении». Это также не подействовало на Петровича.

— Как дела, Петрович? — тогда тихо спросил я.

— А, что? — изобразил удивление приятель. — А я думал, что один. Сижу, скучаю. Кому я теперь нужен?

Я хотел ответить, но вовремя остановил себя, ведь нужно дать возможность высказаться.

— Нет, я понимаю, — продолжил голосом театрального актера-трагика Петрович, — девушки-красавицы так и вьются вокруг. Друзья интересные и мудрые. Дело к тому же заковыристое, я бы даже сказал, захватывающее. Так что Петровича, старого друга, даже в мыслях нет.

— Ну, тут загнул, — нарушая данное себе слово — не перебивать, возразил я громко. — Я о тебе постоянно вспоминал.

— Да? — спросил приятель, но в голосе было больше иронии, даже, скорее, сарказма, чем любопытства. — А это что? — И Петрович постучал ладошкой по лежащей рядом с ним на подоконнике моей рукописи, где ровным почерком чернильной ручкой было выведено на титульной странице «Шахматный клуб». — Там про меня от силы страница или две. Не больше. Это столько места я в твоих мыслях занимаю?

— Это неправда, — абсолютно спокойно возразил я Петровичу. — Я не знаю про количество страниц, но с уверенностью могу сказать, что в самые сложные моменты повествования, когда нужен мудрый и глубокий анализ ситуации, я обращаюсь именно к твоим советам, к твоей помощи. Всё, как в жизни.

Петрович развернулся и сидел на подоконнике уже лицом в кухню. Обычно это означало начало примирения. Но в этот миг сквозняк (сквозняк ли?) распахнул дверь на кухню, ворвался в помещение, сбросив на пол бумажные салфетки со стола, и направился по кратчайшему расстоянию к открытому окну. Петрович поздно понял, что произойдет дальше, и его рука не успела вовремя прижать рукой стопку — единственный экземпляр рукописи. Торопящийся на волю поток воздуха уже подхватил листы, не оставив и следа о своем пребывании.

Я смотрел, как исписанные страницы по абсолютно немыслимым траекториям по очереди достигали границы образовавшейся перед грозой воздушной воронки, в которой начинали вращаться по кругу, набирая высоту, чтобы точно не оставить мне шанса собрать их во дворе и попытаться спасти хоть что-то. А чтобы совсем лишить меня даже иллюзий восстановить написанное чернильной ручкой, пошел сильный дождь.

Я стоял у окна, и капли дождя попадали на лицо.

— Не плачь, — сказал Петрович.

— Я не плачу, — ответил я честно, — это дождь.

— Ты думаешь, кому-то интересно то, что ты пишешь? — спросил Петрович. — Ты же говорил, что для тебя в радость сам процесс творчества.

— Так и есть. Но почему не поделиться своей радостью еще с кем-то, — откровенничал я.

Петрович посмотрел на лист, который он успел удержать от полета. На нем было написано только название. Петрович, наконец, спрыгнул с подоконника.

— Ладно, пиши дальше, — протянул мне оставшуюся страницу и пошел к себе в чулан.

Я держал в руках оставшееся от того, что так долго писал, понимая, что рукописи, может, и не горят, но унесенные ветром уже точно не возвращаются. Мои мысли перебил Петрович, которого я сейчас меньше всего хотел видеть и слышать.

— Иди сюда, — крикнул он из чулана.

Я не двинулся с места. Петрович, подождав немного, появился на пороге кухни сам со стопкой исписанной бумаги.

— Вот, у меня тут завалялось, — он виновато потупил глаза. — Хоть кто-то должен быть предусмотрительным в этом доме. Только сегодня утром подумал: а что, как пожар или наводнение? Лаврентий расстроится, если рукопись пропадет. Вот я и переписал. Можешь не проверять: всё слово в слово. Даже ошибки не исправлял. И почерк твой.

Вроде бы зная, какие фортели способен выкидывать старый друг, мне все равно сложно к этому привыкнуть. Такие качели настроения мне каждый раз не просто даются. Я молчал, не зная, что тут говорить. Благодарить за этот концерт не хотелось. Ругаться — тем более.

— Что сказать нужно? — прервал тишину любитель драм.

— Что? — я реально не понимал, какие тут слова требуются.

Петрович глубоко вздохнул:

— Нужно сказать: «Пора приступать к третьей книге». Бумага, ручка, мысли есть?

— Есть, — последовал короткий, но однозначно честный ответ.