Шаг навстречу

Глава 1

Сегодня Валерка впервые в своей четырнадцатилетней жизни не пошёл ночевать домой.

Нет, раньше, конечно, были ночёвки в летних лагерях, турпоездках, в гостях, один раз – у друга. Но так, чтобы после школы просто не пойти домой, таскаться полдня по городу, глубоко засунув руки в карманы курточки, не отвечать на звонки, а после и вовсе отключить телефон, – впервые.

И город был под стать его настроению, всё казалось пропитанным холодной влагой южной бесснежной зимы: лохмотья серых туч, мокрые тротуары, немногочисленные прохожие, бегущие из этой хмари в теплоту и уют своих квартир. Грани между днём и вечером, как это обычно бывает летом, почти не было, просто серость сгущалась, стирала краски, наполняла собою воздух.

Валерка знал, где он в конце концов окажется, – на набережной. Вечером эта растянутая, закованная в плитку полоса, разделяющая землю и воду, была пустынна, лишь у парапета темнела какая-то фигура. Приезжий, конечно, только они способны вот так, в темноте и сырости, любоваться морем.

Валерка пошёл по волнорезу – всё дальше и дальше. Масса стального цвета воды устремлялась к берегу, чтобы прошуршать по мокрым камням и отхлынуть шипящей пеной. А что если сейчас – туда? Валерка стоял на самом краю волнореза, его кроссовки промокли от налетающих брызг. Как это – не быть? Он представил, как сделает шаг, ну вот сейчас, всего маленькое последнее движение – и свинцовый тяжёлый холод тут же обхватит его, накроет с головой, сдавит, сожмёт! От яркости нарисованной воображением картины Валерка передёрнул плечами и неосознанно отступил назад, словно боясь и вправду сделать этот последний шаг.

Неожиданно за спиной раздался голос:

– Так и вспомнилось:

Всё стою на камне,

Дай- ка брошусь в море...

Что пошлет судьба мне,

Радость или горе?

Козьма Прутков в своё время написал это стихотворение в связи с грядущими правительственными реформами. Знаешь Козьму Пруткова?

Ничего более странного здесь – на узком строении, окружённом живой, колыхающейся массой воды, – прозвучать не могло. Однако незнакомца, мужчину средних лет, в тёмной вязаной шапочке, натянутой почти до бровей, в чёрной спортивной куртке, это, видимо, нисколько не смутило, и он продолжил:

– Хотя сегодня Пруткова в школе вряд ли проходят. Так что, думаю, не знаешь.

«На слабО берёшь?» – машинально подумал Валерка и, сам не зная зачем, поддержал этот донельзя странный разговор:

– Почему не знаю? Алексей Толстой, братья Жемчужниковы, эпиграммы…

Незнакомец удивлённо и одобрительно хохотнул, и Валерка вдруг почувствовал, как ком обиды на весь мир уже перестал подталкивать его к краю бетонной тверди.

– Я приезжий.

«Кто бы сомневался».

– Первый день в городе. Прилетел – и сразу к морю.

«Ну кому ты это всё рассказываешь?»

– Смотрю: кто-то отчаянный идёт по волнорезу. И не боится.

«Знаем мы эти приёмчики. Придумай что поновее».

– Ты, я вижу, местный. Здесь есть кафешка круглосуточная. Не составишь компанию?

И Валерка, опять сам не зная почему, согласно кивнул.

***

В кафе было почти пусто, лишь за дальним столиком, не обращая внимания на весь свет, целовалась парочка. Незнакомец помог Валерке пристроить школьный рюкзак, куртку, и сам, скинув верхнюю одежду, остался в джинсах и белом худи. Несмотря на нити седины в вороного цвета волосах, фигура незнакомца была лёгкой и складной, а во всём его облике чувствовалась та продуманная небрежность, какую Валерка часто встречал у гостей отеля Radisson. Сначала мальчишке стало неловко из-за его раскисших от влаги кроссовок и потрёпанных школьных брюк, но тут же с внутренним вызовом он свободно устроился на стуле у окна: станет он стесняться каких-то курортников, уж какой есть, такой есть, и вообще он не просил приводить его сюда!

– Что тебе заказать? – незнакомец скрыл, казалось, всё понимающую улыбку.

– Я не голоден, спасибо.

– Тогда разреши, я на свой вкус.

«Хлыщ. Холёный хлыщ», – с непонятной неприязнью подумал Валерка, но через несколько минут уже вовсю наворачивал дымящуюся горячим паром уху: он действительно был голоден. Там, за окном, остались хлёсткий ветер, сыплющая дождём ночная темень, грохочущее море, а здесь – этот странный человек, который ни о чём его не спрашивал, лишь улыбался и потягивал из бокала играющее золотом вино.

– Я Максим. Максим Вадимович. Если хочешь – просто Макс. Я фотограф из Москвы, сюда буквально на пару дней, нужны несколько кадров зимнего моря.

– Ради нескольких кадров – из Москвы?!

– Да хоть на Камчатку! Сегодня пока выбирал натуру, искал ракурсы. Люблю нуар, чёрно-белые кадры, это сейчас модно, не признаю никаких зеркалок.

Максим помолчал, и Валерка, поняв, что нужен ответный шаг, назвал своё имя.

– Ва-ле-рий, – произнес Максим, словно пробуя на вкус каждый слог его имени. – Твоё имя – как взмахи птицы, всё выше – выше – выше.

Валерка поёжился от смутного, странного чувства, но Макс понял его по-своему:

– Не любишь, когда говорят пафосно? Я тоже, братишка, не люблю. Просто у меня к твоему имени особое отношение. Сейчас, правда, редко его встретишь, несовременное оно, всё больше по-старинному, по исконно русскому стараются называть.

Максим улыбнулся как-то странно – одними губами.

– А знаешь, Валерий, ты бы очень хорошо получился в чёрно-белом. У тебя светлая кожа, но тёмные глаза и волосы – отличное сочетание. Тебя когда-нибудь снимал фотограф с мировым именем? – Макс засмеялся. – Нет? Давай договоримся завтра встретиться, обещаю прекрасные снимки. А сейчас, братишка, разреши вызвать тебе такси.

***

Хлопнула дверь подъезда пятиэтажной панельки, затих звук отъехавшего такси, и Валерка остался один на один с тёмной промозглой тишиной, в которой нужно было подняться, открыть дверь – и сделать шаг. Как часто от одного до другого отделяет этот маленький отрезок пути, покрываемый одним шагом. Вот сейчас Валерка ещё что-то для себя значит, у него имя как взмахи птицы, он знает, кто такой Козьма Прутков, да и вообще много чего знает, а после этого шага он будет просто «щенок», «негодяй», который «не ценит», «не понимает», «не сознаёт», и никого уже не будет интересовать, почему он стоял сегодня на краю волнореза.

«Трусишь, Валерка Быстров?»

«Да, есть немного. Объясняться сейчас с этим бычарой… А ччёрт, всё равно уже», - и, повернув ключ, рывком толкнул от себя дверь.

«Бычара» тут же вышел в коридор: сидел, видимо, в кухне, ждал, не спал. Вслед за ним выбежала мама, маленькая, с растрёпанными кудряшками, покрасневшими глазами.

– Валера! Три часа уже! Один звонок после школы – и потом вне связи, а мы со Станиславом уже не знаем, что делать, куда бежать, звоним Кириллу, он говорит: после школы ты сразу домой пошёл! Ну разве можно так? Что ты молчишь, с тобой всё в порядке? – мама то обнимала, то трясла за плечи, пыталась заглянуть в глаза, а Валерка всё опускал их – от сознания своей виноватости и нехорошего, гложущего чувства страха, ощущения, что воздух словно спрессован гневом того, кто молча стоял у входа в кухню.

Он двинулся всей массой коренастой, плотной фигуры – и через секунду Валерка ощутил обжигающий, хлёсткий удар жёсткой ладонью, от которого резко мотнулась голова, а во рту появился солоноватый привкус.

– Станислав, не надо так! – тут же вскрикнула мама, но отчим, схватив Валерку за шкирку, уже тащил на кухню.

Мама бросилась было вслед, но из комнаты раздался плач годовалой Настёнки, разбуженной шумом, и на кухне Валерка оказался один на один с отчимом. Станислав не швырнул, а словно впечатал его на табурет, сам опустился рядом, расставив локти, что заняли почти весь стол. Некоторое время он молча буравил мальчишку острым взглядом чуть прищуренных глаз, шумно дышал и словно перекатывал во рту слова в поисках нужных. Валерка усиленно, как что-то самое важное в этот момент, рассматривал молнию на куртке.

Станислав взъерошил пятернёй короткие волосы, стиснул зубы до напрягшихся желваков и выдохнул:

- Не понимаю!

И уже в лицо Валерке:

- Ну чего тебе не хватает, а? Чего эти психи твои постоянные, а сегодня – уже вообще ни в какие рамки?!

Валерка молчал, но уже не из-за страха. Что Стас может с ним сделать? Ещё раз ударить? Да пусть! Пускай! Валерка словно кричал это ему из-за невидимой глухой стены, которая вмиг отделила его от отчима.

- Нет, я хочу понять – чего тебе не хватает? Сыт, обут, одет, комната вон всяким барахлом завалена! Я ишачу, между прочим, на это барахло с утра до вечера! Телефон вон дорогущий недавно купили – зачем? Чтоб ты выключал его?

- Да отработаю я за этот телефон, в сезон – отработаю.

- Не в телефоне дело! Я понять не могу, что ты за человек такой? Брат твой Андрюха, вроде, нормальный пацан, а ты? Что за психи у тебя, я говорю, что ты выпендриваешься? Пупом земли себя что ли возомнил?

- Ничего я себя не возомнил.

- Чего ты вообще хочешь в жизни, к чему стремишься? Я вот шофёр, я с детства к машинам неровно дышал, я, можно сказать, мечту свою осуществил, а ты? Какая у тебя мечта?

Станислав впервые заговорил с Валеркой о «высоких материях» и, казалось, сам устал от этого разговора. Грузно поднялся, подошёл к окну, за которым рассвет уже проявлял краски нового дня.

- В молчанку, значит, снова играешь? – повернулся к Валерке, опять всматривался прищуренными глазами, словно хотел найти его, разглядеть за той стеной. – Мы с Надеждой полночи не спим. На меня насрать, так хоть бы мать пожалел.

И наконец - привычное:

- Щенок. Негодяй.

Уже выходя из кухни, Станислав обернулся в дверях и совсем другим, негромким, глубоким голосом вдруг проговорил:

- Мне ведь Надежда ещё в школе нравилась. Когда папашка ваш свалил за лучшей жизнью – тебе тогда четыре было, Андрюхе шесть, - я ведь думал, отцом для вас стану, «папкой» меня будете называть.

После ухода отчима Валерка некоторое время сидел на кухне, ощущая сумбур внутри. Было что-то новое, неожиданное в этом разговоре, он не мог уяснить, что именно, лишь чувствовал: что-то нужно понять, к чему-то пробиться, но привычно воздвигнутая им стена мешала. Устав натыкаться на неё, он ушёл в свою комнату, побросал кое-как одежду и, чувствуя необходимость разобраться в этом внутреннем сумбуре, включил ноутбук.

***

Странник был в Сети. Валерка не сомневался, что найдёт его в этот час на Форуме: Странник выходил каждую ночь.

Впервые он нашёл Странника осенью, душной сентябрьской ночью, когда в открытое окно вплывал тяжёлый аромат флоксов, а на душе было беспричинное ощущение одиночества. Тогда это ошеломило его: что делать с собой, куда себя деть, как с этим справиться? Обычно за час до сна он болтал в контакте с Киркой, вышел на свою страницу и в ту ночь, но вдруг понял, что не знает, что и как написать другу. Нет тех слов, тех интонаций, которые сейчас нужны, и, набрав в браузере «Мне одиноко», он нашёл этот Форум. В теме «Задаём вопросы – ищем ответы» Валерка неуверенно набрал: «Как вы живёте без смысла? Как у вас получается жить с пониманием отсутствия какого-либо смысла, с осознанием того, что ты умрёшь и по тебе, по сути, ничего нет останется?» И вдруг – отклик: «Тебе одиноко? Мне тоже так бывает». И ник – Странник. У него единственного, пожалуй, был ник кириллицей, и к Валерке он обращался только так – Элоун.

«Сегодня было много нового», - написал Валерка в личку.

«Ты наконец влюбился?» - тут же получил ответ от Странника.

Alone: «В кого? В этих дур? В этих куриц? Распустят волосы и сидят. Бог весть что о себе воображают».

Странник: «Правильно))) Ну их, этих баб )))».

А: «Сегодня я чуть не умер».

С: «Все мы когда-нибудь умрём. Не надо этого бояться, но и спешить к этому не стоит».

А: «А есть ТАМ что-нибудь?»

С: «Мне год назад вырезали аппендицит под общим наркозом. Я очнулся в ту же секунду, что и уснул, а на самом деле прошло полтора часа. Думаю, смерть – это вечный наркоз, когда нет ничего: ни времени, ни тоннелей, ни света. ИМХО».

А: «Тебе не страшно?»

С: «Иногда страшно. Почему ты хотел это сделать?»

А: «Меня достал этот грёбаный мир».

С: «Чем же?»

А: «Всем! У кого деньги – у того всё, в ресторанах за вечер хлыщи оставляют столько, сколько моя мама зарабатывает за месяц».

С: «Эти хлыщи, быть может, зарабатывали на свой отдых целый год».

А: «А клип Моргенштерна с Элджеем видел? «Кадиллак». «Делать деньги – делать деньги – делать деньги». В этом смысл?»

С: «Зачем ты слушаешь всяких уродов?»

А: «А если кругом – одни уроды? Кого слушать?»

С: «Кто, например?»

А: «Мой отчим. Ублюдок!»

С: «Мне кажется, ты сам его сделал таким».

А: «Я сделал его ублюдком?!»

С: «Ты видишь в нём ублюдка, ты так к нему относишься, ты озлобил его этим. Сделай шаг навстречу, Элоун. И спокойной ночи )))»

«Уже – утра», - подумал Валерка, захлопнув ноутбук.

***

Через два часа Валерка проснулся – и словно попал в новую маленькую жизнь: так отличался начавшийся день от вчерашнего. Впервые за два месяца зимы выпал снег, и сразу появился свет, рождённый крохотными хрупкими кристалликами белизны.

С беспричинным ощущением радости – просто оттого, что утро, снег, свет – Валерка вышел на кухню, где уютно пахло блинчиками и кофе. Настёнка ещё спала, и мама спешила приготовить завтрак до того, как громкий плач возвестит, что остальное время ей уже не принадлежит.

- Валера, - мама улыбнулась одной из своих улыбок, говоривших «ну что же ты так, мой мальчик, что же ты наделал?»

- Ма, прости, ну, в общем, вчера день такой был, с телефоном с этим ещё…

- Всё равно, сынок, нельзя так, нельзя, - мама хотела присесть рядом с Валеркой, но очередной зашкворчавший блин тут же затребовал её к себе. – Ты взрослеешь, конечно, у тебя свои интересы появляются, я ведь это понимаю, но, Валера, четырнадцать – это ещё не взрослость.

- Через неделю пятнадцать, - напомнил Валерка.

- И на Стаса ты не обижайся, он ведь тоже беспокоился за тебя.

- Я не обижаюсь, - Валерка был почти искренен, хотя щека ещё немного ныла после вчерашнего удара. – А где он, кстати?

- На работу вызвали срочно: сменщик его заболел, потом за воскресную смену заплатить обещали побольше.

- Ма, я сегодня с другом договорился встретиться, прогуляемся, ладно?

- С каким другом, с Кириллом? – но тут раздался плач, и мама, убегая в комнату, уже не дожидалась ответа. – Только телефон не выключай!

***

Город, словно заворожённый снегом, притих, благоговейно сохраняя тонкое белое покрывало, и Валерка шёл, вдыхая краткую зимнюю свежесть. Скорее всего, уже к обеду редкие следы, оставляющие подпалины на белой кисее тротуара, превратятся в слякотные дорожки, и лишь отдельные островки не успевшего растаять снега будут напоминать об особой, свойственной только зиме красоте.

Заклинание зимой чувствовалось и на набережной: в согнувшихся под тяжестью снега листьях юкки, серо-зелёной матовой глади моря. Максима Вадимовича Валерка увидел сразу: он стоял на том же месте, что и вчера, и так же всматривался в далёкую полоску, не столько разделяющую, сколько соединяющую две бескрайности – море и небо. Увидев Валерку, Максим белозубо улыбнулся, пожал мужским приветствием руку и объявил, что они едут в Изумрудную. В этой далёкой от города бухте Валерка никогда не был, только слышал, что дорога к ней нелёгкая, удобного места для купания нет, а потому «зачем вообще в эту дичь ехать».

- Как думаешь, вывезет нас эта лошадка?

Максим подошёл к уазику, который, в своей пятнисто-серой боевой раскраске, смотрелся среди припаркованных у отеля иномарок словно дикарь-абориген.

- А почему именно в Изумрудную? – решился спросить Валерка, забираясь на высокое сиденье машины.

- Когда приедем, думаю, у тебя вопросов не останется.

И через час пути – по узкому горному серпантину, когда приходилось несколько раз выходить, чтобы очистить дорогу от россыпи камней или раскорёженной ветром ветки, – вопросов не осталось: такой действительно изумрудной даже под серым небом казалась вода в этой бухте.

- Главное – это не сама камера, а объектив, поэтому нужно, чтобы оптика была съёмной, так больше возможностей для творчества, - Максим осторожно достал из рюкзака фотоаппарат, когда они спустились к самой воде по скользким камням едва видной тропы.

- В чёрно-белой фотографии ты больше художник, чем в цветной, здесь больше твоей души, твоей личности: там главенствует натура со своим козырем – цветом, а здесь, как в музыке, – ритм. Ты чувствуешь ритм в этих контурах волн, облаков, гор?

Максим говорил это, поворачиваясь в разные стороны, привставая на колено, распластываясь на мокрой гальке, вдохновенно выстраивая свою симфонию неба, моря, гор, включая в неё одинокую фигурку мальчика, почти юноши.

– Это будет «Одиночество», это – «Мечта», «Край земли», «Юность», - давал он названия кадрам.

– А теперь туда, на ту скалу, – он кивнул на одну из сторон каменных ворот, ограждавших бухту.

– Как, говоришь, твоя фамилия? – запыхавшийся, перепачканный, но бережно удерживающий камеру, Максим появился на верхней площадке скалы намного позже Валерки. – Быстров? Соответствуешь.

– Встань на край. Ближе, ближе, на самый край. Не бойся, там плоская площадка, можно устоять. Да, вот так. Повернись ко мне спиной и разведи руки в стороны – помнишь, как в «Титанике»? Не смотрел? Ваше поколение уже не смотрит «Титаник»?! Тогда – как птица. Да! Так! Замри! Что ты видишь? Море? А ещё что? Ты видишь мир, Валерка Быстров! Мир!

***

Уже вечером, сидя в том же самом кафе, Максим и Валерка рассматривали фотографии на маленьком экране фотоаппарата.

– «Наедине с миром». Так назовём. Согласен? Супер получилось – посмотри.

Валерка долго рассматривал фотографию, сделанную на краю скалы. Он – наедине с миром. Шаг – и полёт или падение.

– Сейчас вызову тебе такси, а сам всю ночь буду работать, – Максим уложил аппарат в рюкзак.

– В фотошопе?

– Не только. У меня несколько программ, поэтому не ноутбук, а электронный комбайн, – Максим устало улыбнулся, и Валерка вдруг почувствовал, что никакой этот Максим Вадимович не «холёный хлыщ» и что ему, Валерке, совсем не хочется сейчас уходить.

– Мне было бы интересно посмотреть, можно? – неожиданно для самого себя спросил Валерка.

Максим пристально взглянул на него, и невозможно оказалось выдержать этот взгляд.

– Валерка Быстров, а тебе отец никогда не говорил, что нельзя вот так доверять незнакомым?

– Если бы был отец, может, и сказал бы. К тому же какой вы незнакомый?

– А что дома?

– Позвоню и скажу, что заночую у Кирилла. И Кирке позвоню.

– Звони, – был короткий ответ.

***

Утром Максим протянул Валерке визитку:

– Будешь в Москве – позвони мне.

Валерка, замерев, словно оглушенный, смотрел на тиснённые золотом буквы, и маленький кусок картонки жёг его руку: «Максим Вадимович Сикорский. Профессиональный фотограф».

– Что ты? – улыбнулся Максим. – Ах да, редкая фамилия. Ещё, кажется, авиаконструктор такой был.

«Твоё имя отец предложил. Я хотела в честь деда тебя назвать – Юрием, а он – нет, Валерием назовём. Это имя, говорит, как взмахи птицы, всё выше – выше – выше. Красиво умел говорить, подлец…» – отчетливо всплыли в памяти слова мамы.

Валерка поднял на Максима сухие, лихорадочно блестящие глаза и проговорил – отчётливо, тихо, потрясённо:

– Быстров – моя фамилия по матери. По отцу – Сикорский. Валерий Сикорский.