Сгущёнка

Глава 1

На дворе стоял хмурый ноябрь. Долго и целеустремлённо он вымачивал город в осенней слюне из дождя и снега. Наконец, когда уставшие дома и души их обитателей достаточно продрогли, слякоть схватилась ледяной коркой.

Лариса была женщиной весьма наблюдательной и в той же степени ленивой. Заметив вещь, лежавшую не на своём месте или неправильно заполненный документ, она не устремлялась тут же это исправлять, а чаще всего откладывала действо на мифическое «потом» или вовсе игнорировала, руководствуясь принципом халатного Вовки из Тридесятого царства: и так сойдёт.

Вот и в то утро, открывая двери бакалейного магазинчика, где работала продавцом, Лариса заметила лёд на ступеньках перед входом. Однако она не стала его отдалбливать и посыпать солью. Вместо этого женщина взглянула на небо и, предсказав ясную тёплую погоду, переложила на солнце заботу о безопасности её покупателей.

Спустя пару часов к магазину подъехала грузовая Газель с Лёхой за рулём — водителем и грузчиком в одном лице. К тому времени солнце ещё не справилось с возложенными на него обязанностями, и на середине разгрузки Лёха полетел вниз со скользкой лестницы вместе с коробкой банок сгущённого молока. Благо Фортуна спасла обоих, и обошлось без серьёзных потерь. Лишь немного пострадала и смялась одна банка сгущёнки, на которую пришлась вся тяжесть удара. Лариса о случившимся не узнала, ибо врождённая скромность и безконфликтность Алексея не позволила угрюмому интроверту выразить возмущение гололёдом на лестнице. Позже, разбирая принятый товар, Лариса обнаружила мятую банку, но поленилась оформить брак. Она заменила ею витринный образец, развернув повреждённой стороной к стене.

Спустя пару недель, на продажу у Ларисы оставалось всего три банки сгущённого молока (две под прилавком да плюс мятая с витрины). Как раз в это время в магазин зашла давняя Ларисина знакомая — Тамара. Других посетителей не было, и у подруг появилась возможность посмаковать встречу приятной беседой.

— Я что зашла-то? — задала риторический вопрос Тамара, — Димке посылку в армию собираю. Хожу вот, покупаю по присланному списку.

— Да ты что! — излишне эмоционально отреагировала Лариса. — Ну и как он? Где служит? Что за войска?

— Далеко. Аж в Хабаровский край забросили. Мотострелковые войска. Больше ничего не знаю. Много ли он матери расскажет? А душа болит, тревожится. Только и остаётся, что молиться за него каждый день.

— Да-да-да… — со вздохом поддержала Лариса подругу. — Ну, он у тебя такой… себя в обиду не даст.

— Да ладно что ли! — отмахнулась Димина мама и отвела взгляд в сторону, но вскоре продолжила:

— Вчера вот только письмо получила. Говорит, всё хорошо. Ребята дружные все. Посылку просил собрать. Почти всё купила: крем для обуви там, простыню белую на подшиву, рыльно-мыльное… Осталось только сгущёнку взять. Сладкого, говорит, страсть, как хочется. Положи, говорит, пару банок сгущённого молока, а свободное место засыпь какими-нибудь дешёвыми конфетами. Дорогие не клади. Есть у тебя?

— Конечно! Сколько надо?

— Давай пару банок, пару козинаков да с полкило конфет. «Рачков» каких-нибудь.

Через минуту всё лежало на прилавке. Когда Тамара сложила сладости в сумку и уже собралась уходить, Лариса достала с витрины третью мятую банку и вручила её подруге.

— На вот, — сказала продавец, — от меня пусть будет, правда она слегка помялась. Пускай мальчишка лишний раз порадуется.

И Тамара взяла.

Так мятая банка сгущённого молока начала свой неблизкий путь. Банка, которой было предначертано изменить не одну человеческую жизнь.

Вместе с другими ребятами в сопровождении сержанта Дима возвращался с долгожданной посылкой из гарнизонного городка. По дороге он вспоминал товарищей, которые делились с ним одноразовыми бритвенными станками, подшивой и прочими необходимостями солдатского быта. По Диминым подсчётам, как минимум, половина посылки должна была разлететься по роте. Кроме того, отслужив полтора месяца, юноша знал, что первыми в коробку заглянут сержанты и прежде, чем отдать её Диме, они обязательно возьмут оттуда что-нибудь, что им приглянётся больше всего. Зная это, он специально попросил мать не класть ничего лишнего и дорогого.

Вообще служба у Димы была не сахар, но и не сказать, чтоб прям невыносимая. Да, он попал в суровую учёбную часть. Да, в самую жестокую дисциплинированную роту. Да, находясь там, он с щемящей тоской и горечью вспоминал прежнюю комфортную и сытную жизнь. Жизнь, которую прежде не ценил в полной мере. Однако и в текущих условиях можно было вполне сносно существовать. Больше всего в армейской службе Диму огорчало частое попрание справедливости и господство принципа «кто сильнее тот и прав». Впрочем, он знал куда шёл. В течение последнего месяца Дмитрий с интересом наблюдал, как с молодых людей, собранных вместе из разных слоёв общества, с совершенно разным воспитанием и взглядами на жизнь постепенно смывается налёт прежних норм общественного поведения, и оголяется их истинная суть. В результате этого коллектив разделился на три условных лагеря: перцы, простые и слабые. Перцами называли ребят, которые умели общаться с позиции силы и могли заставить слабых работать вместо себя. Среди «слабых» находилось немало парней, чьи интеллект и сила духа во много раз превосходили аналогичные качества тех же перцев. Однако в новой, совершенно чуждой им обстановке они реально оценивали свои возможности в противостоянии с альфами и решили пойти по пути наименьшего сопротивления. И всё же чаще всего это были инфантильные, слабохарактерные и физически слаборазвитые молодые люди. Дмитрий же был крепким среднячком. Он не желал унижать других, не мог заставить кого-либо выполнить работу вместо себя, но при этом и в обиду не давался.

Войдя в каптёрку, Дима увидел довольного сержанта с громоздящимися перед ним горами вкусной еды и различным конфискованным имуществом в виде пены для бритья, многоразовых бритвенных станков, влажных салфеток, дорогих кремов для обуви и прочих благ цивилизации.

Звали сержанта Степан. Стёпа ещё на гражданке был жёстким, наглым и жадным человеком. В армии же все эти качества лишь обострились и усилились. Власть его развратила, и младший призыв боялся Степана больше других сержантов. Сам же Стёпа оправдывал свою жестокость тем, что такая уж нелёгкая доля выпала ему с рождения: пьющие родители, уличное воспитание, отсутствие поддержки, любви и заботы. Как здесь не оскалиться на весь окружающий мир? Однако хоть всё перечисленное и имело место в жизни Степана, было и другое. Раз за разом судьба посылала молодому человеку те или иные возможности изменить в лучшую сторону себя и свою жизнь. Все они благополучно были упущены. Каждый раз в таких случаях выбор делался в пользу мимолётной выгоды.

— Ну, Пархоменко, взрывай, — весело сказал Степан и указал головой в направлении сложенных в углу ещё невскрытых посылок.

— Так-так, что тут у нас, — бормотал сержант, когда Дима выкладывал на стол содержимое коробки. — Тетрадки, ручки… Роман писать что ли собрался? А, Пархоменко? Подшива… детский беспонтовый крем… сгуха… Что-то не густо, Пархоменко. Совсем ты о своих сержантах не печёшься.

— Так ведь всё, как товарищ лейтенант велел: заказывать только самое необходимое, — ответил Дима.

— Товарищ лейтенант ему велел… Ладно, Пархоменко, забирай свою посылку и проваливай. Нечего с тебя взять. Зови следующего.

Когда Дима, находился уже в дверях, сержант окликнул его:

— Постой! Сгуху давай сюда. Не положено. Карамельки вон пожуёшь.

Скрепя сердцем юноша поставил на стол три банки сгущёнки. Степан, заметив среди них одну мятую, протянул её Диме и сказал:

— Ладно, возьми одну, а то подумаешь ещё… Но знай, когда я был на твоём месте, нас так не баловали. Всё, свободен.

— Спасибо, — ответил Дима и ушёл.

Несмотря на то, что сладкого страсть как хотелось, к сгущёнке Дима не притронулся. Молодой человек понимал, что в его нынешней реальности она представляет собой немалую ценность и может оказаться значимым предметом какого-нибудь торга. Так оно впоследствии и произошло.

Спустя пару дней после получения посылки наступила Димина очередь заступать в наряд по роте. Больше всего рядовой Пархоменко боялся назначения на уборку туалетов. Среди срочников такое занятие считалось низким. Ещё перед зачислением в ряды действующей армии все отслужившие друзья неоднократно ему повторяли: «Не вздумай чистить очки. Раз возьмёшься — будешь всю службу из толчков не вылазить». Друзья оказались правы. Позже Дима и сам мог наблюдать, как ребят, согласившихся на чистку санузлов, вездесущно притесняли перцы.

Сержант, который заступал в наряд вместе с Димой, отличался от других сержантов более мягким характером и наличием хоть какого-то чувства справедливости не только по отношению к себе, но и к окружающим. Поэтому, чтобы никого не обидеть, он решил провести лотерею. На трёх клочках бумаги соратник Фемиды и Дике расписал зоны ответственности: ЦП (центральный проход, влажная уборка полов), улица (сбор мусора и окурков в курилке) и белые друзья (уборка туалетов). Затем сложил бумажки в кепку, перемешал и протянул ребятам. Дима вытянул «белых друзей». Сердце его так и упало. Весь вечер юноша ходил понурый и пытался найти выход из сложившейся ситуации. Точнее сказать, решение нашлось быстро, предстояло найти исполнителя. Так как Дима не мог принудить кого-либо работать вместо себя, то он решил этого «кого-либо» подкупить. Тут-то и пригодилось сгущённое молоко.

После ужина всех погнали в курилку, представлявшую собой просторную круглую площадку с большой урной по центру. Там Дима отозвал в сторону Володю, рядового из соседнего взвода, и озвучил ему своё предложение. Володя без проблем согласился, и на душе у Димы отлегло.

Владимир был жалким человеком. Жалость — то чувство, которое он стремился вызвать по отношению к себе у всех и каждого. С женщинами чаще всего такое удавалось, с мужчинами — гораздо реже. Тех, кто его не жалел, Володя боялся. Самого же Вову не боялся никто. Хотя порой Владимиру этого очень хотелось. Поэтому он стал обижать маленьких детей. Неизвестно во чтобы вылилось подобное поведение, но однажды родители одной девочки узнали о Володиных нападках, и он получил такой нагоняй, что решил детишек больше не трогать. Вместо них он стал мучить бездомных животных, преимущественно кошек. За них некому было вступиться. Двух несчастных усатых он замучил до смерти. О формировавшемся психическом недуге Владимира никто не знал.

Оказавшись в армии, Вова быстро занял свою нишу. Ему нравилось проводить время в туалете. Здесь его никто не трогал и не донимал. Иногда он ел там сворованный из столовой хлеб. Вкусовые сосочки на языке и желудок стали единственной его заботой. Именно поэтому он с такой лёгкостью согласился на предложение Димы.

Дождавшись глубокой ночи, мимо копошащихся, точно крысы, сослуживцев, ворующих друг у друга шнурки с берцев, Вова отправился выполнять свою часть уговора. Быстро управившись с работой, Володя достал лакомство и бляхой от ремня проделал в банке два отверстия. Не успел он сделать и пары жадных глотков, как дверь в туалет стремительно распахнулась, и в помещение вошёл Степан. По раскрасневшемуся лицу и спиртному амбре было не трудно догадаться о его нетрезвом состоянии. К несчастью Владимира, сержант относился к тому типу людей, на которых алкоголь действует отнюдь не расслабляющим образом. Вид Володи с упоением присосавшегося к жестяной банке привёл Степана в неистовство.

— Ах ты конченный нехват! — закричал он, и глаза его тут же налились кровью. — Я ж тебя на части разорву!

Володины глаза полные ужаса растерянно уставились на приближавшегося разъерённого борова. Ужас в них так и застыл, когда переполненный адреналином Степан с силой ударил голову Владимира о край писсуара. Нанеся удар, сержант отступил на пару шагов назад и, не осознавая содеянного, стал зачарованно наблюдать, как сочащаяся из Вовиной головы кровь медленно смешивается с пролитым сгущённым молоком.