Сейчас

Глава 1

Он шёл по улице так, будто всё ещё нёс поднос между столиками — бесшумно, незаметно и легко. Идеальный сотрудник. С неба все летели и летели хлопья – большие, косматые и неправильные. Мужчина остановился на углу пятиэтажки, сунул озябшие ладони в карманы нового черного пальто и поглядел наверх – на ровный ряд балконов. Затем, как будто оттягивая момент, он двинулся вдоль подъездов. Дойдя до конца дома, он оглянулся было через плечо, но поморщился и ускорил шаг, скрывшись за углом. Так он обошёл дом четыре раза, всякий раз проскакивая мимо первого подъезда. Наконец мужчина снова остановился на углу, украдкой оглядел окрестности – не смеется ли над ним кто, и не поднимая головы, как виноватый школьник, посмотрел на балконы. Хлопья покрыли плечи и легкую лысину невесомой кристальной пленкой. Вздохнув, мужчина сделал еще несколько шагов и медленно подошел к заветным подъездным дверям. Слева висела покосившаяся доска с объявлениями, на которой бодро пестрела реклама всякой всячины. Он протянул руку и машинально выровнял доску, а затем его взгляд выхватил зеленый квадрат объявления клининговой компании. На нем были оторваны все корешки с номером телефона, кроме одного. Он с удовольствием оторвал последний, не глядя сунул его в карман и ступил в полутьму подъезда.

Вся легкость походки осталась там, за дверью. Ноги превратились в две колонны – как те, что держат дом культуры в конце улицы. Поднимать колонну за колонной на 3 этаж – задача со звездочкой даже для советского человека. Он поднимал. Ступенька за ступенькой. Пролет за пролетом. Новое пальто как-то сразу постарело и посерело. Казалось, что плиты перекрытия вот-вот придавят его к площадке, но они стояли, а он шел. Последние ступени. Раз. Два. Облезлая дверь – такая привычная и родная. На площадке немного пахло подгоревшей курицей и чьим-то свежевыстиранным бельем.

– Я только кружку, кружку заберу и… – он осёкся, вспомнив, что на площадке он один.

Мужчина замер перед дверью с ключами в руках. Как измерить время от “поднялся” до “вошел”? В ударах сердца? В мыслях в секунду? В децибелах чувств во внешне тихой черепной коробке? Где-то, как выстрел на стартовой черте, хлопнула дверь. Он вздрогнул и сжал ключи так, что они до боли впились в ладонь. Тяжело приходить в дом полный боли. Ещё тяжелей – в дом полный пустоты, где осталось лишь то, что ты сам когда-то там оставил.

С верхнего этажа спускались мама с девочкой лет пяти. Мужчина впечатался в стену и втянул живот, пропуская их. На его лице появилась профессиональная приветливая улыбка, но глаза остались печальными. Увидев незнакомого дядю, девочка немного застеснялась, но любопытство победило. Спустившись на полпролета, она обернулась и показала на облезлую дверь:

– Дядя, здесь живет никто.

– Правильно говорить “здесь никто не живет”, – поправила ее мама. – Идем.

Мужчина посмотрел им вслед, и его губы слегка искривились.

– Можно и так сказать. Живет и жил, – ответил он себе под нос, зачем-то стер пыль с дверного звонка и засунул ключ в замок.

Мужчина вошел в квартиру и вдохнул запах – сырой и спертый. И сквозь него проступило что-то иное, бьющее под дых. И вот уже он снова сидит в порванных ползунках и морщится от подгоревшей манной каши, но ест, потому что так любопытно, кто же там на дне расписной тарелки – веселый ежик или хитрая лисичка. Он делает вдох, и воздух меняется – так виновато пахнут осколки разбитой вазы, которую маме подарили на 8 марта. Запахи накладываются и переплетаются в калейдоскопный узор. Вот он листает дневник со стихами, и от страниц идет тонкий аромат чернил и хрустящей бумаги. Снова вдох – и появляется запах “Докторской” на полуночном бутерброде, а затем запах заваленного экзамена. Вслед за ним нос неприятно щекочет запах остывшей первой любви. Мужчина нахмурился, шумно выдохнул и открыл глаза. По привычке он сделал шаг к зеркалу. На нем мать оставляла записку, что нужно сделать по дому к ее приходу. Взглядом он поискал записку и тут же дернул головой, отмахиваясь от воспоминания. В полутьме коридора из зеркала на него смотрел потрепанный мужчина уже пятидесяти лет, которого в этой квартире не ждал ни грязный пол, ни грязная посуда.

Он, не разуваясь, прошел на кухню и оглядел типичную шестиметровку с обоями в цветочек, засохшим фикусом и старой мочалкой для посуды. Все, как всегда. Только в гостинной изменились портьеры. Перед смертью мать решила навести в комнате марафет. Смеялась, что шьет себе саван, повесит его на карниз: «Как умру, похороните меня в нем, что ж я зря, что ли старалась!..» Похоронили. Конечно, про портьеры никто не вспомнил.

В гостинной мужчина присел в скрипучее кресло и осмотрелся. На дальней стене замерли часы, а под столом притаился запыленный коврик. Советская стенка стояла, как стена.

– И еще 100 лет простоит, да? – обратился он к деревянной статуэтке орла, глянувшей на него зорким глазом из-за стеклянной дверцы. Рядом с орлом ютился старый сервиз. После поминок вымытые блюдца и чашки поставили как попало, и дверца осталась чуть приоткрыта. Он, пыхтя, выбрался из кресла и закрыл ее плотно. Его небритое лицо медленно по-детски округлилось. Он закусил губу и две волосины, которые собирались уже завтра поседеть, в этот момент передумали – не может же мальчишка ходить с сединой. Мужчина закрыл лицо руками и прислонился лбом к дверце. Мёртвые часы на стене не могли сказать, сколько он так простоял.

Мужчина вернулся в кресло и рассеянно огляделся. На журнальном столике он заметил очень старую газету с какими-то жирными пятнами. Повертев ее в руках, он медленно положил листы на колени и разгладил страницу. Среди больших и маленьких букв взгляд выхватил заметку: «Уникальный ребенок! Вундеркинд нашего района. Василий Вячеславович Боротов выборол…

– “Боротов выборол”. Язык цепляется, – отметил он мельком.

“...выборол право отправиться на Всесоюзную олимпиаду по шахматам. Глава горадминистрации сердечно поприветствовал юного чемпиона и пожелал ему новых больших побед». Мужчина вяло перелистнул страницу, а затем вскинул брови и вернулся к газетной полосе. У него задергалась венка на виске под неумело подстриженой прядью, и в сердцах он хлопнул рукой по газете:

– Выборол! Ха! Василий Вячеславович Боротов! Ну вот я, вот я! И что? Неюный нечемпион!

Тут с потолка что-то капнуло прямо на фотографию. Василий поднял глаза и увидел тескурарию. Мать назло отцу повесила ее прямо над креслом на крюк в потолке. Отец, когда вставал, всегда боялся ее зацепить, но никогда не цеплял.

– Как это? Её же уже – сколько? – эх… Никто не поливает, а она – жива… – удивился Боротов.

Он задрал голову вверх и просидел так, пока мышцы не свело, но растение больше не капало на него жизнью. Василий дернул коленом и опустил взгляд на старую газету. Фотография юного чемпиона сморщилась, и тонкая бумага была готова надорваться от неосторожного движения. Василий проткнул фото пальцем. Теперь на месте лица у улыбающегося пацана зияла дырка, через которую был чуть виден потрескавшийся пыльный пол. Чемпион выглядел почти как всадник без головы – только с шахматной доской и без коня.

Боротов ухмыльнулся, отбросил газету и встал. Комната вдруг показалась такой крошечной, такой мелкой. Он резко вдохнул, как человек, который заходит в море, хочет нырнуть, и понимает, что воды по колено. Он делает шаг, два, десять, а нырнуть-то некуда – лужа осталась лужей.

Мужчина резко развернулся и, пнув кресло, в два прыжка оказался на кухне. Он выудил откуда-то из-под стола колченогую табуретку и, вернувшись в комнату, взобрался на нее. Табуретка шаталась. Боротов стоял твердо. Он потянулся к тескурарии, и растение словно потянулось навстречу.

– Негоже оставлять тут жизнь, – бубнил Василий. – Снять бы, снять бы…

Веревка кашпо была завязана морским узлом.

– Ишь ты, а батя был злопамятный, – с какой-то гордостью ухмыльнулся Боротов, колдуя над узлом, покрытым, как казалось, многовековым слоем пыли.

Боротов пыхтел и сипел, табуретка скрипела и ходила под ним, тескурария молчала и качалась в такт. А потом он развязался – старый пояс отцовского халата, которым была подвязана табуретка. Вернее, не развязался, а расслабился. Но этого хватило, чтобы шаткая конструкция под ногами у Боротова ушла из-под ног. Василий, толкнув с размаху вазон, ухватился за крюк одной рукой и отчаянно дернул ногой, пытаясь сохранить равновесие. Вазон смело качнулся в сторону стенки, а у Боротова перед глазами поплыли картинки. Он уже видел квартиру с этого ракурса: и ту плесень в углу окна, и поцарапанный угол дивана, и надтреснутое стекло в серванте. Видел тогда, когда вешался на этом самом крюке – бесчисленное количество лет тому назад. Крюк выдержал, а Боротов нет. Тогда в юности, бросив последний взгляд в окно через петлю, Василий увидел воробья на подоконнике, который безуспешно искал себе зернышко на холодном зимнем балконе. “Тук-тук, тук-тук, тук-тук” – прощупывал он клювом всякий сор на подоконнике. Зернышко все не находилось, но воробей не собирался сдаваться.

– Безмозглая птица. Глупая. Живет. Стучит. Надеется.…, – прошептал Боротов и покраснел.

Так все и решилось. Сверху покачивалась петля, на полу валялся перевернутый табурет и рассыпанное печенье со стола. Воробей, напуганный грохотом, улетел. Боротов лежал на полу без сознания. Придя в себя, он схватился за веник и совок – вот-вот с работы должна была вернуться мать, крошки от печенья на полу ей бы не понравились. Нервно махая веником, он, как чётки, снова перебирал в голове бессмертные вопросы, которыми воробьи не задаются: “Кто я? Где я? Зачем я?”.

Сейчас же что-то стало на место. Между осыпающимся потолком и поцарапанным полом остро висел другой вопрос. Вазон помог Боротову прочувствовать момент озарения, качнувшись обратно, и заехав Василию прямо в лоб.

– Когда?! – проорал Василий, разжав пальцы и, как в юности, рухнув на пол.

Он приземлился косо, припечатавшись плечом о паркет. Несколько мгновений он оглушенный лежал без движения, а затем перевернувшись и уперевшись лбом в пол, простонал:

– Когда? Когда я буду жить?

Вазон мерно раскачивался под потолком, и на затылок мужчине приземлилась еще капля. Несмотря на то, что он ощутимо ушиб плечо, Боротов стукнул по полу кулаком, резко встал на четвереньки, и почти выпрыгнул вверх. Вазон все так же мерно раскачивался. Боротов протянул руку к растению и… Он опустил ладонь, так и не решившись тронуть жизнь. Еще капля на щеку. И еще одна на лоб.

Мужчина перевел взгляд на поцарапанный паркет, на стену с отклеенной обоиной, на потрескавшуюся краску на двери, и снова посмотрел на жизнь, которая сочилась капля за каплей из обреченного растения. Она уходила сквозь пальцы, теряясь в трещинках пола, годах, адресах и лицах… Радовалась утреннему свету и провожала закат. Растила листики, как детей, и хотела, хотела, хотела жить! Боротов опустил голову. Еще капля упала на пол, но растение тут было ни при чем.

И тут он вспомнил про нож. Рывком сунув руку в карман, он достал ключи от нового дома и отцепил от них перочинный нож – он носил его исключительно как брелок. Став на цыпочки, Боротов едва дотянулся до края вазона, наклонил его и начал пилить нити кашпо. Плечо болело. Растение просыпало мужчине на нос и новое пальто несколько комков земли, но он не обратил на это никакого внимания. Нити кашпо держали добычу крепко и отступали неохотно. У Боротова от усердия по виску потекла струйка пота, смешалась с землей и устремилась куда-то дальше под воротник. Мужчина провел ножом еще раз, еще раз и еще, последняя нить лопнула и вазон выпал. Боротов едва успел его подхватить и сам от неожиданности еле-еле устоял на ногах. Под потолком качался крюк и останки кашпо. Боротов, присыпанный грунтом, с примятой тескурарией в объятьях тяжело дышал, как будто пробежал стометровку.

Взяв вазон под мышку, Боротов, шатаясь, направился в прихожую, по дороге сбив вешалку и споткнувшись о старый совок. Там он мельком бросил взгляд в зеркало и остановился перед ним. Он не узнал того, кого оно показало. Во взгляде мужчины в зеркале было что-то новое, твердое. Боротов медленно выпрямился, и пальцем вывел на запыленной поверхности зеркала шесть букв – “с-е-й-ч-а-с”. Он сделал глубокий вдох и вышел из квартиры, тихо-тихо притворив дверь. Кружка так и осталась в кухонном шкафчике – там, где ей и место.