Сериал-убийца

Действующие лица

Сериал-убийца

Трагикомедия с псевдо хэппи-эндом

Действующие лица:

Анна Ланская, сначала студентка, потом актриса, главная звезда сериала «А следовательно».

Елизавета Стасова, следователь; персонаж, воплощенный Анной в сериале «А следовательно».

Анатолий, воздыхатель Анны. Сначала студент, потом бизнесмен.

1-й студент, потом 1-й помощник Анатолия.

2-й студент, потом 2-й помощник Анатолия.

Павел Павлович Табаков, актер старой советской школы.

Прокурор, персонаж, воплощенный Табаковым в сериале «А следовательно».

Сервантыч, он же Михаил Се́рвант, мечтатель, автор сценария сериала «А следовательно» и фильма «Урарту».

Константин Сергеевич Станиславский, продюсер сериала «А следовательно» и фильма «Урарту».

Андрей Таровский, режиссер сериала «А следовательно».

Наташа, актриса, недруг Анны.

Маша, персонаж, воплощенный Наташей в сериале «А следовательно», подруга Елизаветы Стасовой.

Преступник, персонаж из сериала «А следовательно».

Студент, персонаж из сериала «А следовательно».

Маска «Брэд Питт».

Маска «Леонардо Ди Каприо».

Танцующая с масками.

Разносчик пиццы и футболист.

Время действия: с 2005 по 2015 год

Акт первый. Сцена первая. Анна, Анатолий

Анна. О, Толя, привет. У тебя конспект по макроэкономике полный?

Анатолий. Выходи за меня.

Анна. Что?

Анатолий. Выходи за меня замуж, Аня.

Анна. Только не сейчас. Кто ж делает предложение в перерыве между парами? Хоть бы до вечера подождал.

Анатолий. Я ждал целый год. Я решился.

Анна. Он решился… Тебе лет-то сколько?

Анатолий. Столько же, сколько и тебе. Девятнадцать, скоро двадцать. Чем не возраст для свадьбы?

Анна. Всем. Во-первых, мужчина должен быть старше женщины.

Анатолий. Это кто сказал?

Анна. Это такая народная мудрость.

Анатолий. Я в народные мудрости не верю.

Анна. А я верю. Мужчина точно должен быть старше женщины.

Анатолий. Я и так тебя старше. Ты 10 марта родилась, а я – седьмого.

Анна. Это не в счет.

Анатолий. И что, это единственный твой аргумент – что мужчина должен быть старше?

Анна. Нет, вовсе не единственный и даже не самый главный. Главное, что ты…

Анатолий. И что я?

Анна. Заставляешь меня произносить избитые фразы. Что я тебя не люблю, что мы друг другу не подходим, что лучше нам остаться дру-зья-ми.

Анатолий. Все фразы избила, или еще какие есть?

Анна. Нет, других нет.

Анатолий. И почему же мы не подходим друг другу?

Анна. Откуда я знаю? Не подходим – и всё.

Анатолий. Год назад подходили, а теперь не подходим?

Анна. И год назад не подходили. Год назад я глупее была, а теперь поумнела.

Анатолий (с издевкой). Оно и видно. Может, ты всё еще актрисой хочешь стать?

Анна. Что значит – может? Я всегда хотела стать актрисой.

Анатолий. Как и все остальные девушки всего мира. У девушек сегодня одно желание – стать актрисой.

Анна. Но это лучше, чем когда у них было одно желание – выйти замуж.

Анатолий. Ничуть не лучше.

Анна. А что лучше? Чтобы муж деньги зарабатывал, а жена ждала его к ужину?

Анатолий. Ну, на это сегодня уже рассчитывать не приходится. Не в мегаполисе. Здесь все сумасшедшие, а всё нормальное норовят представить глупостью какой-то. У нас хоть еще какой-то запрос на возрождение традиций есть, но в мегаполисах – почти такой же разврат, как и на Западе.

Анна. О, Толя оседлал свой любимый конек – разврат.

Анатолий. А как это еще можно назвать? Сейчас нет ни одной невинной девушки после 18-ти, и ни одной, которая бы наркоту не пробовала. А потом у них дети больные рождаются, а они так удивляются, как будто на них из ниоткуда несчастье свалилось. А что это Божья кара – не видят. Разврат и есть.

Анна. Какая речь! Браво! Но тебя моя невинность не смутила в свое время. Ты меня развратил, и глазом не моргнул. Ты ведь мой первый мужчина. А никакой наркоты я не пробовала, между прочим.

Анатолий. Если бы пробовала, я бы с тобой сейчас не разговаривал.

Анна. Вот была бы потеря для меня! Но я, пожалуй, специально попробую, чтобы уж от тебя отвязаться.

Анатолий. Ты такими вещами не шути. Я серьезно. А то пошутишь, пошутишь, а там глядишь – уже наркоманка конченая, а тебе еще всякие подпевалы будут говорить, что, мол, так и надо, что это так для искусства положено. Высоцкий, вон, банально сторчался, так нет, вроде как сгорел, высокую миссию выполняя. Наркоманом он был – и сторчался – вот и вся высокая миссия.

Анна. А моя высокая миссия – это, конечно, ребенка от тебя родить?

Анатолий. Да. Нет выше миссии для женщины, чем родить ребенка.

Анна. А что ж ты тогда год назад меня не к алтарю повел, а в койку?

Анатолий. За то и наказание несем. Надо нам пожениться было, да не в ЗАГСе расписаться, а в церкви обвенчаться, а мы сразу в постель прыгнули. Но когда все кругом сразу в постель прыгают, вместо того, чтобы сначала соединиться перед Богом, то и мы за ними. Все прыгают, и мы прыгнули. Невозможно остаться разумным, когда все кругом сумасшедшие. Удивительно, что сегодня вообще еще хоть кто-то хоть кого-то рожает. Я бы на месте Бога…

Анна. О – это очень в твоем стиле – «Я бы на месте Бога». Но, слава Богу, на месте Бога никого, кроме Бога, нет.

Анатолий. Отчень[1] остроумно. Прибереги такого рода светские остроты для своих киношек. Кстати, много ты предложений получила? О съемках, я имею в виду?

Анна. Да нет, не много. Всего одно.

Анатолий. Одно? Это от кого же?

Анна. От режиссера.

Анатолий. От режиссера порнофильмов, наверное. Наверняка даже.

Анна. Фу, как грубо. Почему обязательно порнофильмов?

Анатолий. Ну а какой режиссер тебя вдруг позовет? Образования актерского у тебя нет; так, внешность одна.

Анна. Что-то я не поняла. У меня внешность для порнофильмов? Я ведь и обидеться могу.

Анатолий. Да я просто имел в виду, что с улицы тебя может только порнорежиссер позвать. Хотя разницы-то большой между фильмами и порнофильмами нет. И то грех, и то.

Анна (иронично-пафосно). Кругом один разврат.

Анатолий (серьезно). Да, кругом один разврат.

Анна. А ты еще спрашивал, почему мы друг другу не подходим. По всему не подходим.

Анатолий. Ничего, стерпится-слюбится. Поженимся – подойдем.

Анна. Не поженимся.

Анатолий. Поженимся, вот увидишь. Ты моя суженая, а знаешь, что значит слово «суженая» - как раз то, что нам суждено быть вместе. Навсегда.

Анна. Это ты ловко базу подвел. Но ты-то не мой суженый.

Анатолий. Мнение женщины в таких вопросах в счет не идет. Если она чья-то суженая, то и он - суженый. Тот, кто женщину избрал, одновременно и автоматически становится ее избранником.

Анна. Мне одно интересно – ты это взаправду? Все-таки, как-никак, но двадцать первый век на дворе.

Анатолий. К сожалению.

Анна. К счастью.

Анатолий. К огромному сожалению. Было же золотое времечко, когда взбредет бабе в голову какая блажь, ты ее поучил немного, блажь у нее тут же из головы и выскочила, и сидит она дома, детей воспитывает. В хорошем доме, здоровых детей, а не в квартирке - какого-нибудь заморыша больного. Природа кругом…

Анна. Птички поют…

Анатолий. Да, поют птички.

Анна. Коровы мычат.

Анатолий. Обязательно.

Анна. А мне самой корову доить полагается, или кто у меня в прислужницах будет?

Анатолий. Посмотрим. Если много зарабатывать буду, будет и прислужница. Да тебе и самой подоить полезно.

Анна. В общем, всё с тобой ясно.

Анатолий. А с тобой не всё.

Анна. Что ж тебе еще не ясно?

Анатолий. На что ты надеешься все-таки? Какое кино? Курам на смех, или вот хоть коровам. Образования-то актерского у тебя нет. В театральный ты не поступила. Два раза поступала – и не поступила.

Анна. Да я сама виновата. В первый раз я решила приемную комиссию поэпатировать, явилась в какой-то косухе кожаной, с пирсингом в носу. Лицо белое, с черным макияжем, и губы, помню, были черным намазаны, да еще ярко-красным обведены. То ли вампиршу я из себя изображала, то ли еще кого… А комиссия, видать, консервативная была, ну, меня быстро и завернули.

Анатолий. Хорошо, что я этого не видел. Таких вампирш надо сразу на костер отправлять.

Анна. Комиссии в твои любимые Средние века так и делали. Во второй раз я уже немного поумнела, решила классикой взять – «Быть или не быть» прочитала. Совсем это не мой монолог, только промямлила что-то, проблеяла, вспоминать стыдно. Хоть бы Офелию из себя изобразила, так нет, сразу в Гамлеты полезла. Да я еще и одно слово в тексте перепутала; председатель комиссии так и взвился: «Кто не знает наизусть Быть или не быть, тому актером не быть». Так что меня опять не приняли. Но и не страшно. Это будет яркий эпизод в моей биографии. «Дважды она поступала в театральный, и дважды ее не приняли» - так будут говорить мои будущие биографы, подразумевая, какие они там глупые в своем театральном были.

Анатолий. Конечно, глупые, да только тут они умно поступили. Тебе через них сам Бог сказал – не твое это дело, на сцене фиглярствовать. Знаешь, как говорится: Бог создал попа, а черт – лицедея.

Анна. Ты же в народные мудрости не веришь!

Анатолий. Верю. Только в них и верю. Устами народа сам Бог вещает. Муж дом строит, а жена – обустраивает. Это вот мудрость, а не разврат мегаполисный.

Анна. В общем, мужчине весь мир открыть, а женщине – корову доить. Да только я девушка современная. Я, знаешь ли, не хочу коров доить, а хочу я…

Анатолий. Известно, чего вы все хотите. Как бы так не трудиться, но чтобы все вокруг вас скакали и кричали: «Королева!»

Анна. Да, это было бы неплохо. Но насчет «не трудиться» ты не прав. Быть актрисой – это труд.

Анатолий (презрительно). Не смеши меня. Труд.

Анна (закипая). Да что ты понимаешь! Вот я, например. Ты думаешь, что я на лекциях делаю?

Анатолий. Судя по твоим оценкам в последнее время – ничего не делаешь.

Анна. Лекции я не слушаю, это правда. Скучно, да и всё равно – какой из меня экономист? А делаю я вот что. Я себе поставила за правило каждый день наблюдать за студентами и преподавателями - я выискиваю что-то интересное в их манере держать себя, говорить, в их жестах, мимике. А потом я всё это играю – прихожу домой и весь вечер изображаю увиденное за день. По-твоему, это не труд?

Анатолий. Конечно, не труд. Ерунда какая-то.

Анна. Кстати, тебя я наловчилась изображать лучше всех. Эту твою комично-серьезную или комично-плаксивую физиономию обиженного на весь свет ребенка; эту твою манеру говорить, как будто ты один знаешь всю истину; эти твои словечки – «Я бы на месте Бога»; так что я должна тебе спасибо сказать – ты мне много материала для моих тренировок предоставил.

Анатолий. Ты мне еще расскажи про то, как актеры ради роли по двадцать кило сбрасывают или наращивают, уродуют себя, старят или молодят, какое-нибудь там каратэ изучают, если роль требует, и прочее.

Анна. Зачем же я буду рассказывать – ты и сам всё знаешь. Разве всё это – не труд?

Анатолий. Не труд. Во всех смыслах не труд. Даже и в том смысле, что всё это не очень трудно – игрушки всё это – по сравнению с настоящим-то трудом. Но это ладно, допустим даже, что актеришкам иногда попотеть приходится – хотя и не очень сильно. Но ради чего всё это? Ради того, чтобы какой-нибудь балбес пришел в киношку на два часа поржать? А если уж про актрис говорить, то тут всё еще хуже. От актрис одно умение требуется.

Анна. Это какое же?

Анатолий. И так понятно.

Анна. Мне непонятно.

Анатолий. Не хочется одно слово произносить, обидишься ты.

Анна. Да между нами и так уже всё ясно, так что сильнее ты себя уже не дискредитируешь.

Анатолий. Так-то оно так, а вот когда тебе в лицо правду говорят, так оно всё равно больно выходит. Например, что «актриса равно шлюха» – это всем известно, но скажи такое любой актрисе, так она тут же ураганом взовьется. И ты, я вижу, уже взвиться готова.

Анна. Нет, взвиваться я не буду. Мы уж сегодня во всем разберемся да и пойдем – каждый своей дорогой, и дороги эти уже никогда не пересекутся.

Анатолий. Какой монолог! Я вижу, ты уже в роли. Да только аудитория не слишком массовая.

Анна. Будет и массовая.

Анатолий. Это с чего?

Анна. Я ж тебе говорила, что скоро приступаю к съемкам.

Анатолий. Кто ж тебе поверит? Ты еще скажи, что к тебе на улице подошел режиссер и сказал: «Девушка, вы потрясающе фотогеничны и артистичны. Не хотите ли сыграть главную роль в моем новом фильме?» А фамилия режиссера – Тарантино, или там еще какой упырь – не знаю я их имен поганых.

Анна. Примерно так всё и было, за исключением Тарантино. На самом деле я в массовке в одном сериале засветилась, и меня там заметили. Сказали, что я очень фотогенична и артистична. И роль предложили. Главную. Главный режиссер одного нового сериала предложил мне главную роль в этом новом сериале. Вот так.

Анатолий (недоверчиво). Всё сказочки рассказываешь?

Анна. Ну, мне, знаешь ли, всё равно, поверишь ты или нет.

Анатолий. Актриса… Мордашка у тебя, конечно, симпатичная, но…

Анна. Но я не Грета Гарбо, верно?

Анатолий. Кто?

Анна. Грета Гарбо.

Анатолий. Не знаю такой.

Анна. Да всё ты знаешь, придуриваешься только. Это такая актриса, самая знаменитая из актрис.

Анатолий. Чем блудница известнее, тем ей в аду жарче будет.

Анна. Ну тебя, совсем ты сегодня плохой. А я ведь именно из-за Греты Гарбо и мечтаю актрисой стать. Я ее в первый раз лет в восемь увидела, в «Королеве Кристине». Вот уж подлинно – королева. Какая красота, какая величавость, какой шарм! Я, помню, весь вечер тогда ее изображала. Грета Гарбо играла королеву Кристину, а я играла Грету Гарбо. С тех пор я – актриса. В конце концов, чем Анна Ланская хуже? Грета Гарбо тоже ведь не враз Гретой Гарбо сделалась. Сначала она в рекламе снималась, вот и я – пока что в сериале снимусь.

Анатолий. А если я тебе запрещу?

Анна. Попробуй.

Анатолий. Я тебе запрещаю, категорически запрещаю сниматься в кино.

Анна (смеясь). Толя запретил, категорически запретил мне сниматься в кино. Караул!

Анатолий. Это не смешно.

Анна. Очень смешно. Ты сегодня что ни скажешь – всё очень смешно. (посерьезнев) Да и всё равно с сегодняшнего дня между нами всё кончено.

Анатолий. Не говори так, Аня. Я могу всякую чушь нести, но…

Анна (иронично-пафосно). Но без тебя мне не жить…

Анатолий. Да, без тебя мне не жить. И тебе – без меня. Всё равно нам суждено быть вместе. Мы даже и звучим созвучно: Анна и Анатолий.

Анна. Ну, тогда уж у тебя два «н» в имени должно быть – Аннатолий! (заливисто смеется). Аннатолий – так я тебя и буду называть.

Анатолий. Называй, как хочешь, лишь бы мы были вместе.

Анна. Никаких вместе. Всё кончено, Аннатолий. Твоя дорога – зарабатывать деньги, а моя – служить искусству. Но напоследок я тебе скажу, в чем твоя главная ошибка. Ты не купил обручальное кольцо.

Анатолий. Да хоть завтра куплю или даже хоть сегодня вечером.

Анна. А надо было сегодня утром. Ничего ты не понимаешь в женской психологии. У женщин на обручальное кольцо выработан сильнейший рефлекс. Мы как кольцо увидим, так сразу и согласны замуж выйти, а только потом смотрим на того, кто предложение делает. Вот ты попробуй завтра – купи кольцо и сделай предложение малознакомой или даже совсем незнакомой девушке – и уже к вечеру будешь женатиком.

Анатолий (с досадой). Слушай, Аня, сейчас наша судьба на всю жизнь решается, а ты всё к шутке сводишь.

Анна. Судьба наша уже решилась. Прощай. (Уходит)

Анатолий (обращаясь к залу). Ушла. Ушла в мир мишуры и разврата. Ничего, я подожду, я научусь ждать. Я заработаю деньги, много денег. Я крепко на ноги встану, я превращусь в самую каменную стену на свете. И придет момент, когда тебе захочется спрятаться за этой стеной. И я буду тут как тут. И ты будешь моей, ты будешь со мной. Так суждено. Анна выйдет за Анатолия.

[1] Это не опечатка (примечание автора).

Акт первый. Сцена вторая. Анатолий, 1-й студент, 2-й студент

1-й студент. Слушай, Толя, а не знаешь, куда Аня запропастилась? Уже третий месяц как ее не видно.

Анатолий. А тебе что за дело?

1-й студент. А чего ты такой агрессивный?

Анатолий. Я обычный. Так чего тебе?

1-й студент. Куда Аня пропала, не знаешь?

Анатолий. Тебе-то что за дело - куда она пропала?

1-й студент. Не Толя, а воплощенная вежливость. Что мне за дело? Ну как, сидишь на каком-нибудь матанализе или макроэкономике, скука смертная; от конспекта глаза оторвешь, на Аню поглядишь – и всё как-то повеселее.

Анатолий. А ты поменьше по сторонам смотри, а то денег не заработаешь.

1-й студент. А я и не рвусь.

Анатолий. Ну и дурак.

1-й студент. Не такой я и дурак. Я к тебе в помощники пойду – ты денег кучу загребешь, и мне что-нибудь перепадет.

Анатолий. Я тебя в помощники не возьму, раз ты на Аню пялишься.

1-й студент. Так что с ней? Где она?

Анатолий. А я что – папа ей, что ли? Не знаю я, где она.

1-й студент. Подожди, а разве вы не…

Анатолий. Не – что?

1-й студент. Разве вы не… вместе?

Анатолий. Мы были вместе. И будем. А сейчас – нет, сейчас наши дорожки временно разошлись.

1-й студент. А, ясно… Так она…

Анатолий. Ничего я не знаю. И не спрашивай.

Входит 2-й студент

2-й студент. Слышали новость?

1-й студент. Слава богу – нет, слава богу, сегодня я еще никаких новостей не слышал.

2-й студент. Аня нашлась.

Анатолий. Что?!

2-й студент. Аня нашлась. И знаете – где? В газете. Всучили мне сегодня одну газетенку по дороге в универ, я обычно их сразу же в ближайшую мусорку выбрасываю, но тут пробежал глазами заголовки. Сейчас я вам прочитаю, статья называется «Риск – благородное дело». Оригинальное название. Читаю: «Сегодня стартовали съемки нового сериала с рабочим названием «А следовательно». В съемках задействованы видные силы актерского состава…» Так-так-так… «Казалось бы, сериал и сериал, мало ли сейчас снимается сериалов на милицейскую тематику, однако некоторые детали привлекают внимание в силу своей необычности. И больше всего внимания привлекает главная героиня сериала - следователь по особо важным делам Елизавета Стасова, – а внимание это обусловлено тем, что играет следователя Стасову никому не известная молодая актриса по имени Анна Ланская. Мы попытались выяснить о ней хоть что-нибудь, но у нас ничего не получилось, и у наших коллег, насколько мы знаем – тоже. Всё наше знание исключительно негативно. Нам известно, что она не училась актерскому мастерству, нигде ранее не снималась и на театральной сцене тоже не появлялась. Не девушка, а таинственная загадка». Они бы еще написали – загадочная тайна. «Зато у нас есть ее фотография, которой мы с удовольствием и делимся. Во всяком случае видно, что Анна – очаровательна, а насколько она талантлива – покажет время».Конец статьи. А вот и фото – самая что ни на есть наша Аня. И вправду – очаровательна, но мы-то это и без всяких фото знаем. Каково! А я еще всё думал – и какой ветер ее на экономический занес? В кино ей самое место.

Анатолий (грубо). Дай сюда (берет газету, читает статью, кривит губы в презрительной усмешке). Зря ты эту газетенку сразу не выбросил, ей на помойке самое место – как и сериалу этому.

2-й студент. А чего ты такой агрессивный?

1-й студент. Он обычный. Семейные ссоры, знаешь ли.

2-й студент. Ах, да, он же вроде с Аней…

Анатолий. Чего я вроде с Аней?

2-й студент. Да нет, ничего, так…

Анатолий. Вот и помалкивай. Ладно, пойду я. К экзаменам надо готовиться, а не о всякой чепухе языком молоть.

1-й студент (елейно). Святая правда. (Анатолий уходит). Злится, бедняга.

2-й студент. Пусть злится. Зато Аня-то какова, а?

Акт первый. Сцена третья, часть первая. Прокурор, следователь Елизавета Стасова

Голос режиссера: «Сериал «А следовательно», сезон первый, серия первая. Мотор!»

Прокурор. Что мы имеем? Чего молчим? Ничего, что ли, не имеем?

Елизавета. Много чего мы имеем, но всё это – косвенные улики. Нашего учителя географии видели на месте преступления, но четко не опознали. У него дома нашли календарный листок, где написано – «16.00, Н». 16.00 - время убийства, а убитого зовут Николай, но это не доказательство. А следовательно…

Прокурор. А следовательно, его надо отпускать.

Елизавета. Как отпускать? Он же убийца!

Прокурор. Эх, молодая ты еще, Лиза-Лизавета. Была бы постарше, понимала бы, что не каждое дело можно довести до суда, и не каждый суд можно выиграть. Да и не каждый выигрыш в суде означает победу. Посадишь голубчика лет, этак, на пять, глядишь, а он уже через годик опять по улицам гуляет, винцо дорогое попивает, икоркой закусывает, а над нами, гад, только посмеивается.

Елизавета. Я каждое свое дело до суда доведу, и все их выиграю.

Прокурор. Желаю удачи. Я тоже в твои годы максималистом был. Был максималистом, а стал… прокурором. (невесело смеется)

Елизавета. А я навсегда максималистом останусь.

Прокурор. Тогда тебе прокурором не быть. Эх, а как я в твои годы мечтал какого-нибудь злодея за решетку упечь…

Елизавета. А разве вы их мало упекли?

Прокурор. Немало, а толку-то? Одного упек, а на его месте уже другой злодействует. От перемещения злодеев за решетку количество злодеяний не уменьшается.

Елизавета. У меня уменьшится. При мне воздух города станет чище.

Прокурор. Не буду спорить. Опыт в споре с энтузиазмом всегда выглядит ущербно, хотя и почти всегда прав. Но давай вернемся к этому разговору лет этак через десять. Тогда уже воздух, видимо, чистым станет?

Елизавета. Чистейшим.

Прокурор. Ну вот и отлично. Только с этим-то делом как быть? Сама говоришь – нет у нас прямых улик.

Елизавета. Есть у меня одна мысль… Мне нужны еще сутки. Только сутки - и я вам поднесу голубчика на блюдечке.

Прокурор. Что ж, сутки у тебя есть. Но через 24 часа мы должны будем его отпустить.

Елизавета. Следовательно, надо успеть за 24 часа.

Акт первый. Сцена третья, часть вторая. Следователь Елизавета Стасова, преступник

Елизавета. У нас сегодня с вами последняя встреча. Не надумали признаваться?

Преступник. Уже последняя? Жаль. Я бы с вами и еще по-встречался, впрочем, встречаться лучше в более интимной обстановке. Сегодня вы меня отпустите, а завтра не хотите ли составить мне компанию? Я приглашаю вас в ресторан. Могу – на ваш выбор, а могу и сам предложить кандидатуру.

Елизавета. Посерьезнее, пожалуйста.

Преступник. Если бы у вас улики были посерьезнее, то и я бы был посерьезнее, а так как все ваши улики – смех один, то и мне позволительно поюморить. Хотя моё приглашение – это вовсе не шутка. Я предельно серьезен. Выбирайте ресторан.

Елизавета. Кстати, а откуда у скромного учителя географии деньги на рестораны?

Преступник. Во-первых, я вовсе не скромный, как видите, а во-вторых, я совершил важное географическое открытие и мне за него положена премия.

Елизавета (не без удивления). И что же вы открыли?

Преступник. Попаян.

Елизавета. Опять ерунда какая-то начинается.

Преступник. Не ерунда, а город. Вы о таком городе – Попаян – слышали?

Елизавета. Нет, не слышала.

Преступник. И никто во всей России не слышал, пока я его не открыл. На уроке дело было. Задал я ребятам какую-то задачку, а сам сижу, скучаю, глобус в руках верчу. Смотрю – Попаян на глобусе написано. Город такой. В Колумбии. Спрашиваю у ребят – кто-нибудь о таком городе слышал? Никто не слышал. Тогда я у коллег спросил – тоже никто не слышал. Тогда я уже у всех знакомых стал спрашивать – и опять никто о Попаяне не слышал. Тогда я написал доклад и послал его в академию наук – что, мол, есть такой город – Попаян - и никто о нем не слышал. Меня признали его первооткрывателем и выдали мне солидную премию.

Елизавета (улыбнувшись). Подозреваю, что в Колумбии много городов, о которых в России никто не слышал.

Преступник. Так откройте их – и вам тоже премию отвалят.

Елизавета. А я думаю, что вам не за это премию отвалили, а за устранение одного человека. Николая Овцова, бизнесмена. Нет?

Преступник. Разве я похож на киллера?

Елизавета. Совсем не похожи, за это вас и наняли. Никто бы и не подумал, да вот видели вас на месте преступления, а следовательно…

Преступник. А следовательно, я убил? Но кто меня видел? Бабка какая-то подслеповатая, которая и своего кота от чужого не отличит.

Елизавета. Да, всё так, да только биография у вас больно интересная. Участвовали в боевых действиях, потом вдруг стали учителем, но старые навыки выхода требуют, а следовательно…

Преступник. А что это вы всё? – следовательно да следовательно…

Елизавета. Присказка у меня такая, личный бренд, можно сказать.

Преступник. А, понимаю. Привязчивое словечко, отличительный признак. Пошлая вещь, если так-то подумать.

Елизавета. Отличная вещь. Но вернемся к вам. Убитый – Николай Овцов, бизнесмен, довольно крупный. Кличка, разумеется, Овца. Вы с ним дел никогда не имели. Зачем же вам его убивать?

Преступник. Вот именно – зачем?

Елизавета. Но у нашей Овцы есть заклятый враг – еще один бизнесмен – и с довольно криминальным душком – Роман Баранов, по кличке, разумеется, Баран. Собственно, он с самого начала и был главным подозреваемым. Одно плохо: между Романом и вами тоже нет никакой связи. А следовательно…

Преступник. А следовательно, я ни в чем не виноват, и меня надо отпускать.

Елизавета. Ответ неверный. Правильный ответ: а следовательно, надо было эту связь выявить. И вот сижу я вчера в интернете, на личной страничке Романа-Барана. Вы, кажется, вздрогнули?

Преступник (спокойно). Вам именно что кажется. Я предельно спокоен.

Елизавета. Да, пока что вам еще рано волноваться. Сижу я, думаю какую-нибудь зацепку найти, а он только фотки какие-то похабные постит. Но я не отчаиваюсь, работа следователя, она, знаете ли, выдержки требует. И тут он вместо очередной полуголой девицы выкладывает выпускное фото – из школы. А – теперь-то вы точно вздрогнули!

Преступник (напряженно). И не думал вздрагивать.

Елизавета. Вздрогнули, вздрогнули – да оно и есть от чего. Потому что в верхнем ряду, крайний мальчик справа, если присмотреться, то он очень сильно кого-то напоминает. А кого он напоминает? Правильно – напоминает он мужчину, который делает географические открытия, в свободное от открытий время убивает людей, а сейчас сидит напротив меня и пытается делать вид, что ему всё равно. Итак, вы с Романом учились в одном классе, это доказано и проверено. Ну а раз вы связаны с Романом…

Преступник (взрываясь). И кто этого Ромку тянет фотки выкладывать. Баран!

Елизавета. Это следует расценивать как признание?

Преступник. Как же, размечталась!

Елизавета. Да нам ваше признание уже и не нужно, дальше мы быстро все ниточки раскрутили, и все улики и доказательства у нас уже на руках. А следовательно, я принимаю ваше приглашение в ресторан, – но встретимся мы лет через десять, выбор ресторана за вами. Заодно расскажете о своих новых открытиях – в тюрьме у вас будет масса времени для их совершения.

Голос режиссера: «Стоп, снято!»

Акт первый. Сцена четвертая. Анна, Табаков, Сервантыч

Табаков. Что скажешь, Анюта? Как работается?

Анна. Хорошо работается. Даже замечательно. По-моему, у нас очень хороший коллектив подобрался.

Табаков. Хороший. И материал неплохой. Оно и неудивительно, всё-таки Сервантыч сценарий пишет. Я вообще-то в сериалах не снимаюсь, но тут меня быстро уговорили. Но ты, я вижу, недопонимаешь всей важности происходящего.

Анна. Почему?

Табаков. Потому что тебе редкий шанс выпал, очень редкий. На тебя ставку сделали, и если ты ее оправдаешь, то – всё.

Анна (лукаво). Что – всё?

Табаков. Звездой станешь.

Анна (с улыбкой). А может, я не хочу быть звездой. Может, я исключительно ради любви к искусству стараюсь.

Табаков. Все актеры хотят стать звездами, это наша вторая натура. Да оно и правильно. Что за актер без славы? Актер – это лицо, а лицо должно быть узнаваемым. У тебя подходящее лицо для славы.

Анна. Спасибо, Пал Палыч. Но вот вы – вы не знаменитость в пошлом смысле слова, но прекрасную актерскую карьеру сделали. И в театре, и в кино. Я с вас хочу пример брать.

Табаков. Боже тебя сохрани, вот глупость-то сказала! С меня пример брать. Я-то как раз свой шанс упустил.

Анна. Ничего вы не упустили.

Табаков. Упустил, бесповоротно упустил. А ведь мог…

Анна. Прославиться?

Табаков. Да, прославиться. На меня ведь тоже один раз ставку сделали. В восьмидесятом году это было, а мне тогда тридцать пять стукнуло. Самое время, чтобы во весь голос заявить о себе. Я уже снимался, конечно, несколько довольно ярких эпизодов; в одном фильме вместе с Гафтом и Калягиным играл. В общем, шел по нарастающей. И тут мне главную роль предлагают, и фильм такой – довольно масштабный. И роль такая – хара́ктерная роль. Ты не представляешь себе, какие большие надежды я возлагал на этот фильм, и как сильно я расстроился, когда надежды эти не оправдались. Фильм прошел тишайше, не породив в кинематографическом океане ни всплеска. Я был сокрушен просто. А ведь мог, мог выйти в актеры первого ряда; мог стать как Янковский, Юрский, Абдулов. Но не стал. А раз не стал, значит, не мог. Но я-то знаю, что мог. Точно знаю.

Анна. А что за фильм, я его смотрела?

Табаков. Ни за что не скажу, да его и не показывают почти никогда. С тех пор я и стал – «Табаков, да не тот».

Анна. Это как?

Табаков. Ну, знаешь ведь актера Табакова – Шелленберг, кот Матроскин – много у него ролей.

Анна. Знаю, конечно, кто ж не знает Табакова!

Табаков. Да черт вас, молодежь, разберет. Вы кроме Тарантино и Брэда Питта никого не знаете.

Анна. Всех знаем. А уж Табакова-то точно.

Табаков. Ну вот, его-то все знают, а меня – почти никто. Поэтому он – ТОТ Табаков, а я – не тот. Чертовски обидно.

Анна. Для меня, Вы – тот.

Табаков. Спасибо, Анюта. Утешила старика.

Анна. Тоже мне старик – да вам еще шестидесяти нет!

Табаков. В этом году как раз стукнет.

Анна. Золотой для мужчины возраст. Вы, можно сказать, мужчина в самом соку.

Табаков. Да, я еще о-го-го. А если еще молоденькие актрисы мне будут комплименты делать, так я и вообще расцвету.

Анна. Я готова делать вам комплименты круглые сутки.

Табаков. Делай, я не против. Но главное – свой шанс не упусти. О, а вот и Сервантыч!

Входит Сервантыч, как всегда – навеселе: ни трезв, ни пьян, но пьяненько экзальтирован.

Сервантыч. Служителям муз от их собрата - Привет!

Табаков. Автору наших экранных похождений - Привет!

Сервантыч. Да уж, вляпался я. Пишу сценарий для ментовского сериала! Докатился. И это я, человек, пропитанный мировой культурой! Куда катится этот мир?

Табаков. Туда же, куда и обычно – в тартарары.

Сервантыч. Это ты верно сказал. С момента грехопадения мы падаем всё ниже и ниже. Но ничего, будет еще новый потоп, и смоет он всю грязь с планеты Земля, и человечество возродится возрожденным.

Табаков. Возродится возрожденным?

Сервантыч. Очищенным, я хотел сказать. Но и «возродится возрожденным» тоже неплохо звучит. Как думаешь, Аня? Неплохо ведь?

Анна. Отлично!

Сервантыч. Всё-таки мне повезло. Я не для кого-нибудь там сценарий пишу, а для моих друзей. Вы уж смотрите, не уроните престижа фирмы.

Анна. Не уроним. Пал Палыч так и вовсе меня прославиться уговаривает.

Сервантыч. Прославиться? Это зачем? Чтобы всякие идиоты тебя на улицах узнавали? Хотя, может, Паша и прав. Актеры – люди эгоцентричные. Есть даже такой древний анекдот-притча, я его только что придумал – про актрису, которой лучший драматург в истории преподнес свою лучшую пьесу, а она, прочитав ее, сказала: «Это ужасно». «Почему?» – опешил обидевшийся драматург. «Тут нет роли для меня» – отрезала актриса. И она отчасти права. Некоторые актеры так и вовсе не читают в сценариях то, что не к ним относится. Но вообще-то слава – это пошло, а эгоцентризм – это мелко. Вы – служители искусства, так служите искусству!

Анна. Прямо мои слова!

Табаков. Ну, Ане еще простительно, она молодая, а вот ты, Сервантыч, мог бы и поумнеть уже.

Сервантыч. Сервантыч никогда не поумнеет. Он, как Дон Кихот, навсегда останется идеалистом. Я – человек…

Табаков. … пропитанный мировой культурой. Слышали, сто раз слышали.

Сервантыч. И еще сто раз услышите. Я – человек, пропитанный мировой культурой, а пишу сценарий для ментовского сериала! Дон Кихот до такого не опустился бы. Где мое копье? Я хочу выйти на бой с безвкусицей, затопившей телеящик. Я хочу… Но кому интересно, чего я хочу? Я должен идти и писать следующую серию.

Анна. Вы уж постарайтесь, Сервантыч.

Сервантыч. Ради тебя, Аня, я готов раздавить собственное Я. Спасибо тебе, Аня, за то, что ты существуешь, за то, что ты, подобно Дульсинее Тобосской, вдохновляешь бедного рыцаря на его бесплодные подвиги. И вот что тебе скажет Сервантыч – ни в коем случае не становись звездой. Оставайся такой, какая ты есть – милой Аней.

Анна (с улыбкой). Обещаю и торжественно клянусь остаться такой, какая я есть.

Сервантыч. Умница. (театрально поклонившись, уходит)

Табаков. Не слушай его Аня. Ты ведь мечтаешь о славе Греты Гарбо, а что такое Грета Гарбо без славы?

Анна (встрепенувшись). А вы думаете, я действительно могу стать второй Гретой Гарбо?

Табаков (немного замявшись). Вряд ли, Аня, уж извини старика.

Анна (немного поникнув). А я еще расточала вам комплименты…

Табаков. А ты иди прямиком к своей цели и никого не слушай – ни меня, ни Сервантыча.

Анна (улыбаясь). А что, Сервантыч действительно, как он говорит, пропитан мировой культурой?

Табаков. Спиртом он пропитан, а не культурой. И где он только успевает набраться?

Акт первый. Сцена пятая. Продюсер, режиссер

Продюсер. Интересно, о чем думал мой отец, когда называл меня Константином? Ведь знал, что его собственное имя – Сергей, а фамилия – Станиславский. Пошутить он хотел, что ли? А Паша еще жалуется, что он – Табаков. Его хоть Павлом назвали, а не Олегом, а то был бы Олег Павлович Табаков, а так все-таки Пал Палыч. А вот я - самый что ни на есть Константин Сергеевич Станиславский. Послал же Бог фамилию, а мама с папой – имя-отчество. А я и театр-то не люблю. Вот кино – другое дело. Кино я фанат. Волшебный экран, открывающий путь в грёзу. Я всегда знал, что буду работать в кино. В режиссуру, правда, не лезу, не имею к тому таланта. А вот деньги имею. Потому и продюсер. (Входит режиссер) А вот и режиссер... Продюсер не существует без режиссера, режиссер не существует без продюсера.

Режиссер. Что?

Продюсер. Я тут сам с собой разговариваю, всякие интересные мысли развиваю.

Режиссер. И какая же ваша последняя интересная мысль?

Продюсер. Не очень интересная, скорее банальная: что продюсер не существует без режиссера, а режиссер – без продюсера.

Режиссер. Да, но при этом все режиссеры мечтают о кино без продюсера, а все актеры – о кино без режиссера.

Продюсер. А вот это уже действительно интересная мысль. Впрочем, перейдем к делу. Ну что, как думаешь, пойдет наш сериал или нет?

Режиссер. Пойдет, конечно. Осталось последнюю серию доснять – и пойдет.

Продюсер. Да нет, я не про то. Ясно, что пойдет. А вот будет ли он иметь успех?

Режиссер. А я почем знаю? Да и кто это может знать?

Продюсер. Но какое-нибудь предчувствие у тебя есть?

Режиссер. Нет, никакого. Да я и не думаю о таких вещах. Моё дело прийти, снять и уйти зарплату получать. Я не забиваю голову лишними переживаниями. Ни себя не мучаю, ни актеров. По десять раз одну сцену не переснимаю. Душеспасительных бесед ни с кем не провожу.

Продюсер. А вот Тарковский переснимал и проводил.

Режиссер. То-то он в пятьдесят лет от рака помер. Но я, слава богу, не Тарковский, а Таровский. Я хочу жить долго и счастливо.

Продюсер. Да уж не Тарковский, это точно. Я иногда удивляюсь, как ты и вообще-то режиссером стал.

Режиссер. Очень просто. У меня отец оператором был, классным оператором, кстати. Я пошел по его стопам, стал на оператора учиться. Звезд с неба не хватал, но дело свое выучил. Стал операторствовать понемногу. На одном сериале режиссер с продюсером разругался, а нового режиссера найти не могли, а продюсер и говорит – пусть оператор снимает. Я и снял, и неплохо получилось. С тех пор я режиссер.

Продюсер. Ясно, случайно, в общем. А ты кино-то вообще любишь?

Режиссер. Странный вопрос. Люблю, конечно.

Продюсер. Все любят. Я имею в виду – как-то по-особенному ты его любишь?

Режиссер. Это как – по-особенному?

Продюсер. Не любишь, значит. А я вот, помню, еще мальчонкой, когда в деревне у бабушки с дедушкой гостил, с утра как в магазин за хлебом иду, не о хлебе думаю, но о том, какой сегодня фильм в кинотеатре показывать будут, – а афиша как раз возле магазина висела. А потом целый день сеанса жду – что за фильм, думаю? Важнее этого ничего для меня не было. Вот это и есть – любовь к кино.

Режиссер. А я думал, что продюсеров ничего, кроме денег, не интересует.

Продюсер. А я думал, что режиссеров ничего, кроме фильма, не интересует. А тебе как будто наплевать.

Режиссер. Так ведь сериал. Какая мне разница – будет он иметь успех или нет? – на режиссера успех сериала не особо распространяется. Вот провал по мне может ударить, но провала не будет, это я гарантирую. Андрей Таровский свое дело знает.

Продюсер. Знаю, что знает, а иначе не сделал бы я на тебя ставку. Завидую я даже твоему спокойствию.

Режиссер. Да, я спокоен как просветленный Будда.

Продюсер. Скорее, как сытый буржуа. А вот я не спокоен. Никогда так не волновался. Мне кажется, что-то у нас необычное выходит, не просто сериал, но какое-то… не знаю, как и назвать – событие какое-то. Я всегда мечтал что-то такое сделать, что стало бы событием в мире кино. И зрительский успех имело. Успех для меня все-таки слишком важен, каюсь. На первом месте – кино, на втором – успех. Или на первом – успех, а на втором – кино? Не мыслю я кино без зрительского успеха… Но и хочу, чтобы кино было настоящим.

Режиссер. Не терзайтесь, Константин Сергеевич. Сохраняйте душевный покой – и будете жить долго и счастливо.

Продюсер. Ну а что – Станиславский во всяком случае долго жил, не знаю, правда, насколько счастливо… Но я должен сделать, понимаешь… И вот сейчас мне кажется, что мы близко подошли, что мы совсем рядом…

Режиссер. Это Аня во всем виновата. И Сервантыч еще. Но больше – Аня. Я ее как в массовке увидел, аж опешил. Что, думаю, такая королева в массовке делает? Ей на первом плане самое место.

Продюсер. Аню ты разглядел, это верно, за это тебе премия полагается.

Режиссер. И когда же она мне полагается?

Продюсер. А вот будет у сериала успех – и получишь свою премию. С барышей.

Режиссер. Выходит, барыши для вас тоже важны.

Продюсер. Твоё дело кино делать, а мое – деньги. А я, продюсер, больше кино люблю, а ты, режиссер – деньги. Махнуться нам местами, что ли?

Режиссер. Не надо. Пусть каждый занимается НЕ своим делом, раз оно у него получается.

Продюсер (медленно повторяя фразу режиссера). Пусть каждый занимается НЕ своим делом, раз оно у него получается. Интересная мысль…

Акт первый. Сцена шестая. Продюсер, Режиссер, Анна, Табаков, Сервантыч

Продюсер (мрачный как туча). Ну что, все в сборе? Вижу, что все. Я думаю, вы догадываетесь, зачем я вас пригласил?

Анна. Я не догадываюсь.

Сервантыч. И я не догадываюсь.

Табаков. Я догадываюсь, но не уверен.

Режиссер. А я точно знаю – зачем, но не скажу.

Продюсер. Правильно, потому что я сейчас сам скажу. Мхатовскую паузу выдержу, и скажу… (пауза) Так вот, был я сегодня на телевидении, в одной маленькой комнатке, о существовании и значении которой многие и не догадываются, а вместе с тем значение это огромно. В комнатке этой ничего не снимают и ничего не пишут, в ней считают. Не деньги считают, и не количество народонаселения, но считают в ней рейтинги телепрограмм. Как вам всем известно – и это-то уж вам точно известно – в начале этой недели стартовал показ нашего выстраданного сериала «А следовательно…». А следовательно, надо было выяснить, как он принимается зрительской массой. Первая неделя – решающая неделя. Если народ начинает смотреть, то уже и будет продолжать смотреть, а если не начинает, то и не будет. Так что я, можно сказать, ездил сегодня на место нашей предполагаемой казни. Всё выяснил, всё узнал, приехал поделиться своим знанием с вами.

Анна (еще мрачнее продюсера). Со мной можете не делиться. Я уже и сама всё знаю.

Продюсер. Откуда?

Анна. Случайно получилось. Я себе зарок дала пока что отключиться от всей внешней информации, но тут иду по улице и вдруг слышу: «Это же Лиза Стасова идет». И еще пару раз. Я как дура обрадовалась, думаю, вот, меня уже на улице узнают, наверное, сериал хорошо пошел, и вышла в инет почитать отзывы.

Табаков. Представляю, чего ты там начиталась!

Анна. Да уж, мне на всю жизнь хватит. Самое лестное, что я прочла – это то, что «таких молоденьких следователей не бывает», а дальше все отзывы в духе «сразу видно, что у нее никакого актерского образования» и «режиссеры тащат своих полюбовниц в кино», а остальное такая грязь, что и произносить не хочется. Я хотела сразу повеситься, но потом решила сходить на эту встречу, а повешусь вечером. Включу концовку «Десяти негритят» Говорухина и последую примеру Друбич.

Табаков. Не читай отзывы в инете – вот первая заповедь актера и актрисы.

Анна. Да какая я актриса…

Продюсер. Так, значит, Анне уже всё известно. Еще кому-нибудь?

Режиссер. А я не очень-то рейтингом интересуюсь, но мне говорили, что сериал неплохой получился, с удовольствием люди смотрят. С меня и этого довольно.

Табаков. А я только сегодня со съемок приехал, так что вообще не в курсе.

Сервантыч. А по мне так если провал – то оно и лучше. Если массовый зритель кино не смотрит, то, возможно, его стоит и посмотреть.

Продюсер. Возможно. Только у нас-то кино массовое как раз, – а если масса не смотрит кино для масс, то дерьмовое это кино. Но это всё лирика, это всё побоку. А в сухом остатке остается цифра. Ну или число. Очередная пауза по Станиславскому. (пауза) Тринадцать.

Табаков. Тринадцать?

Продюсер. Да.

Табаков. И что сие число означает?

Продюсер. Что оно означает? Что ж оно означает… Рейтинг оно означает. (вдруг улыбнувшись) Рейтинг нашего сериала – тринадцать.

Анна. А это очень плохой рейтинг? Ниже некуда?

Табаков. Подождите-ка… Не может этого быть. Это, наверное, не рейтинг, а доля?

Продюсер. Да нет, Паша, это не доля, а рейтинг. Наш рейтинг – тринадцать, а доля наша – почти что тридцать три.

Табаков. Шутите? Такого рейтинга не бывает. Даже у финала чемпионата мира по футболу ниже рейтинг. А уж доля…

Анна. Рейтинг, доля – вы по-человечески объяснить можете, что значат эти тринадцать и тридцать три?

Продюсер. Объясняю по-человечески. Тринадцать означает то, что наш сериал смотрит тринадцать процентов телезрителей нашей необъятной Родины, а телезрителей в ней больше сотни миллионов. А тридцать три означает то, что каждый третий из тех, кто включает телевизор в то время, когда показывают наш сериал, смотрит именно наш сериал, а не какой-нибудь там жалкий финал чемпионата мира по футболу.

Табаков. Вот черт! Тринадцатипроцентный рейтинг! Что-то у меня голова немного закружилась.

Анна. А разве тринадцать процентов – это так уж много?

Продюсер. Много, девочка. Очень много. Рейтинг выше пяти – это очень высокий рейтинг, а выше десяти – это рейтинг космический. Так что мы в космосе, ребята. И ты, Аня, не вздумай вешаться, ты теперь звезда, что бы там про тебя в инете не писали.

Сервантыч. А все-таки тринадцать – несчастливое число, и ничего, кроме несчастья, оно нам не принесет.

Продюсер. Не каркай, Сервантыч. Славу оно нам принесет.

Сервантыч. Слава и несчастье – это примерно одно и то же. Поверьте человеку, пропитанному мировой культурой: быть знаменитыми некрасиво.

Режиссер. Это ты не прав, Сервантыч.

Сервантыч. Я не прав? То есть ты думаешь, что это я сказал?

Режиссер. А кто же?

Сервантыч. М-дааааа!

Режиссер. А, понял, это какой-нибудь Пушкин сказал, так что вроде как стыдно не знать.

Сервантыч. Нет, человек, пропитанный мировой культурой, больше не может оставаться в таком некультурном обществе. Я ухожу, и, быть может, ухожу навсегда… (Уходит)

Анна. Сервантыч…

Продюсер. Пусть идет. Сервантыч приходит и уходит, когда ему вздумается. Так на чем мы остановились?

Режиссер. Мы остановились на словах то ли Сервантыча, то ли Пушкина – о том, что быть знаменитыми некрасиво. Но Пушкин неправ. Быть знаменитыми очень даже красиво. Хотя деньги важнее славы, но слава тем и хороша, что много денег приносит. Отсюда вопрос: а премиальные будут?

Продюсер. Кто о чем, а наш режиссер – о премиальных. Будут, будут и премиальные, а тебе так даже и персональные, я же обещал. Но не в этом дело, а в том, что мы - СДЕЛАЛИ. Понимаете? СДЕЛАЛИ.

Табаков. Да, начнется у нас теперь житуха…. Аню уже узнают, но и нас, всех, кто снимался, тоже скоро узнавать начнут. Телевидение – это страшная сила, куда страшнее Красоты.

Продюсер (медленно повторяя за Табаковым). Телевидение – это страшная сила, куда страшнее Красоты. Интересная мысль.

Акт первый. Сцена седьмая. Анна, Брэд Питт (маска), Леонардо Ди Каприо (маска), танцующая с масками, Сервантыч, режиссер

На середине сцены стоит Анна. Сбоку появляется танцующая пара. Танцор в маске. Вдруг танцор бросает свою партнершу и идет к Анне. Мы видим, что на нем – маска Брэда Питта.

Брэд. Неужели это вы?

Анна (не без надменности). Да, это я.

Брэд. Разрешите представиться. Меня зовут Брэд Питт.

Анна. Я где-то слышала это имя. А меня зовут…

Брэд. Все знают, как зовут Анну Ланскую. Разрешите пригласить вас на танец.

Анна (снисходительно). Разрешаю. (Танцуют)

Брэд. Вы замечательно танцуете – почти так же, как и играете.

Анна. Да, мне говорили.

Брэд. А правду говорят, что вы собираетесь перебраться в Голливуд?

Анна. Нет, не собираюсь, мне и дома хорошо.

Брэд. Но как же, Голливуд – это центр мирового кинематографа. Лучшая актриса в мире, а ей, несомненно, являетесь вы, должна блистать в Голливуде.

Анна. Центр мирового кинематографа находится там, где находится лучшая актриса в мире, поэтому сейчас он находится в Петербурге. А вы сами не хотите переехать сюда?

Брэд. Я?

Анна. Да, вы.

Брэд. Я бы, пожалуй, согласился, но только с тем условием, что вы выйдете за меня замуж.

Анна. Замуж? Но вы, кажется, женаты… Да еще на самой Анджелине Джоли.

Брэд. Что такое Анджелина по сравнению с вами! Я разведусь.

Анна. Не стоит, я всё равно не выйду за вас. Вы не в моем вкусе.

Брэд. Вы разбиваете мне сердце. А кто в вашем вкусе?

Анна. Леонардо Ди Каприо.

Брэд. Этот бездарный сноб? Вы дважды разбили мое сердце. (Уходит)

Появляется еще одна танцующая пара. Кавалер бросает свою даму и направляется к Анне.

Лео. Неужели это вы?

Анна (не без надменности). Да, это я.

Лео. Разрешите представиться. Меня зовут Леонардо Ди Каприо.

Анна. Я где-то слышала это имя. А меня зовут…

Лео. Все знают, как зовут Анну Ланскую. Разрешите пригласить вас на танец.

Анна (снисходительно). Разрешаю. (Танцуют)

Лео. Вы замечательно танцуете – почти так же, как и играете.

Анна. Да, мне говорили.

Лео. А правду говорят, что вы ни в какую не хотите перебираться в Голливуд?

Анна. Нет, отчего же. Очень даже хочу. У меня уже есть приглашение от Квентина Тарантино.

Лео. От Квентина? Вам повезло. Может, и мне повезет, и меня тоже пригласят сниматься в этом фильме.

Анна. А как же Кейт Уинслет?

Лео. Что такое Кейт по сравнению с вами! Вы знаете, меня называют завзятым холостяком, но ради вас я готов изменить своим привычкам. (Порывисто) Выходи за меня замуж!

Анна. Не могу. Ты не в моем вкусе.

Лео. Еще не родилась женщина, которая бы сказала, что я не в ее вкусе!

Анна. Как видишь, уже родилась.

Лео. А кто же тогда в вашем вкусе?

Анна. Брэд Питт.

Лео. Этот бездарный мужлан? Вы разбили мне сердце. (Уходит)

Анна. Ах, как хорошо мечтается! То я танцую с Брэдом Питтом, то с Леонардо Ди Каприо. Танцую и разбиваю им сердца. Впрочем, зачем мне мечтать, я и так живу как в сказке. В Голливуде обо мне, правда, пока что никто и слыхом не слыхивал, но зато в России я теперь точно одна из самых знаменитых актрис. Что бы на это сказал Аннатолий? Интересно, где он сейчас, что поделывает? Да и бог с ним, он человек из тусклого прошлого, а я живу в блестящем настоящем. Кто это там? Уж не Брэд ли пожаловал, а может, Лео? Я бы всё-таки предпочла Лео.

Входит Сервантыч.

Сервантыч. Можно?

Анна. Конечно. Заходите.

Сервантыч (робко подходя к Анне). Знаешь, чем я сейчас занимался? Я мечтал.

Анна (с улыбкой). Какое совпадение. И я мечтала.

Сервантыч (с улыбкой). О ком же? О Леонардо Ди Каприо?

Анна. Почему именно о Ди Каприо? Вовсе нет.

Сервантыч. Ну, значит, о Брэде Питте.

Анна. Опять не угадали.

Сервантыч. И слава богу, что не угадал, мечтать надо о чем-то возвышенном, недостижимом, а Леонардо Ди Каприо хоть и недостижим, но вовсе не возвышен. Вот Леонардо да Винчи, в честь коего и был назван Леонардо Ди Каприо – тот возвышен – так возвышен, что быть возвышеннее просто невозможно - поверь человеку, пропитанному мировой культурой.

Анна. Охотно верю. Но вы сказали, что тоже о чем-то мечтали. Интересно, о чем мечтают люди, пропитанные мировой культурой?

Сервантыч. О тебе.

Анна. О ком?

Сервантыч. О тебе, Аня. Я всё время мечтаю о тебе.

Анна. Сервантыч!

Сервантыч. Не волнуйся, Аня, мои мечты – это всего лишь мечты безобидного платоника. А ты, хоть и находишься сейчас рядом со мной, всё равно совершенно недостижима, и я прекрасно это понимаю.

Анна молчит, совершенно сбитая с толку.

Сервантыч. Я всё-таки смутил тебя. Ты никак не ожидала признания. Понимаю. Я настолько смешон в качестве влюбленного, что даже не смог вызвать у тебя предчувствие предстоящего объяснения в любви, а такое предчувствие, как уверяет нас множество литературных произведений, есть у каждой девушки.

Анна как бы собирается что-то сказать, но опять ничего не говорит.

Сервантыч (не дождавшись ответа Анны, продолжает). Не волнуйся Аня, я же говорю, что моя любовь ничего не будет тебе стоить. Так что можешь даже ничего не говорить…. Аня, ну скажи хоть что-нибудь!

Анна. Что ж я могу сказать? Я и вправду никак не ожидала…

Сервантыч. Всё, ни слова больше… Считай меня своим Нароковым, а ты ведь не наш режиссер, ты, надеюсь, знаешь, кто такой Нароков?

Анна (не очень уверенно). Знаю.

Сервантыч (неожиданно строго). И как его зовут?

Анна (с улыбкой). Это экзамен?

Сервантыч. А все-таки?

Анна. Сейчас не вспомню.

Сервантыч. Куда ж мы все катимся! Мартын Прокофьич его зовут. Мартын Прокофьич Нароков.

Анна. Да, правильно.

Сервантыч (ворча). Правильно… Классика должна от зубов отскакивать – включая все имена, отчества и фамилии ключевых персонажей.

Анна. Слушайте, Сервантыч, давайте лучше обсудим один момент в последней серии. Мне кажется, там можно кое-что добавить.

Сервантыч. Хочешь избежать неприятного тебе разговора? Понимаю. Сервантыч всё понимает. Человека, пропитанного мировой культурой, не проведешь. Но тебе же лучше, если мы обо всем переговорим сейчас, а иначе потом я опять начну с самого начала.

Анна. Так вроде мы обо всем уже переговорили.

Сервантыч. Да, вроде бы так… Вроде бы так. Но ты ведь не против, чтобы я смотрел на тебя влюбленными глазами платоника? Я мечтаю только об этом – чтобы ты была не против. Опять молчишь… Да, странная вещь – физиология, никакая мировая культура с ней не сладит. Вот я – мои мечты чисты, надеяться мне не на что, да я ни на что и не надеялся, а на самом деле всё как-то надеешься, всё мечтаешь. И не о том мечтаешь, о чем говоришь, а о поцелуях и даже о том, о чем и подумать-то стыдно. А может, всё не так безнадежно? Слушай, Аня, а почему бы тебе и не ответить на моё чувство? Разве я так плох? Разве я недостоин любви? Не хочу быть Нароковым, не хочу быть платоником. Я хочу быть с тобой, Аня. Разве это невозможно? (робко дотрагивается до плеча Анны)

Анна (сбрасывая его руку). Невозможно, и вы сами это знаете.

Сервантыч (неловко пытаясь быть резким). Не знаю и не хочу знать. Почему, Аня, ну почему?

Анна молчит.

Сервантыч. Не отвечаешь. Отвечаешь молчанием. Что ж, я ухожу. Обломки человека, пропитанного мировой культурой, смыло волной и унесло в океан разбитых сердец. Больше я не произнесу о своей любви ни слова, и лишь мой взгляд, полный подлинного чувства, будет напоминать тебе… Ну и так далее… (Уходит)

Анна. Осчастливил. Ни слова не скажет, но будет всё время смотреть. Веселенькая перспектива. Эх, Сервантыч, зря ты это…. Мечтаешь о заграничном принце, а в любви объясняется отечественный шут. Нет, не надо так говорить, не стоит быть такой жестокой. А это еще кто?

Входит режиссер.

Режиссер. Можно?

Анна. Да, конечно.

Режиссер. Сервантыча сейчас встретил, идет, вид совершенно убитый, даже внимания на меня не обратил.

Анна. Мы с ним обсуждали один эпизод из следующей серии, я просила его внести правку, а он не соглашался. Видно, расстроился.

Режиссер. Кстати, я тоже пришел обсудить следующую серию. Вот, смотри. Дает Анне листочек, она читает, лица режиссера и Анны рядом, вдруг режиссер обнимает ее и пытается поцеловать. Анна, опешив от неожиданности, отстраняет режиссера, уронив листок.

Анна. Да вы что!

Режиссер (нахально-беззаботно). А что?

Довольно грубо пытается обнять и поцеловать Анну.

Анна (не без труда отбившись от объятий). Прекратите! Да я же закричу сейчас!

Режиссер. А кричать-то зачем? Разве между нами нет взаимной тяги? Мне казалось…

Анна. Никакой между нами нет тяги.

Режиссер. Вот как… Это довольно обидно. Это ведь я тебя открыл, не забывай.

Анна. Я и не забываю. И всегда вам была за это благодарна.

Режиссер. Вот и покажи, что ты благодарна (делает попытку подойти к Анне, она отбегает в сторону). Да что ты в самом деле…

Анна (гневно). Вам лучше уйти!

Режиссер (с презрительной усмешкой). Хорошо, я уйду. На тебе свет клином не сошелся, много вокруг актрисулек смазливых, посмазливее тебя. Но этот эпизод я запомню, не сомневайся.

Анна. Листочек возьмите.

Режиссер поднимает листок и уходит.

Анна. Да что ж такое сегодня! То платоники атакуют, то пошляки. А это еще кого черт несет? Нет, третьей атаки я не выдержу.

Входит Табаков.

Табаков. Можно к тебе, Аня?

Анна (натянуто). Можно, проходите.

Табаков. Что-то ты не больно рада меня видеть.

Анна. Да нет, почему же. Рада.

Табаков. А я сейчас режиссера в коридоре встретил – он-то уж точно зол как черт.

Анна. Мы с ним один эпизод из следующей серии обсуждали, и не сошлись в трактовке.

Табаков. Надо же, и я тоже пришел один эпизод обсудить.

Анна. Лучше не надо.

Табаков. Почему?

Анна. Я уже и с Сервантычем обсуждала, и с режиссером. Устала, честно говоря.

Табаков. Ладно, не будем обсуждать. (немного помолчав) Знаешь, Аня, я тебе давно хотел сказать… Даже не знаю, как начать. Не знаю, как ты отреагируешь…

Анна сокрушенно молчит, ожидая очередного неминуемого признания в любви.

Табаков. В общем… В общем, я думаю, что не буду в следующем сезоне сниматься.

Анна (просияв). Не будете сниматься в следующем сезоне?

Табаков (немного ошарашенно). Не знаю еще. А тебя это так радует?

Анне (засмеявшись). Нет, конечно, извините.

Табаков. Странная ты сегодня. Пойду я.

Анна. Только не обижайтесь. Вы мой лучший партнер. Вас никто не заменит.

Табаков. Да? Тогда, наверное, буду и дальше сниматься.

Анна. Обязательно. Я вас обожаю, Пал Палыч (обнимает его).

Табаков. Совсем сбила с толку старика… (Уходит)

Анна. Ну, слава богу, обошлось. А всё же интересно, где сейчас Аннатолий?

Акт первый. Сцена восьмая. Анатолий и помощники

Анатолий. Что ж, свой первый миллион я заработал. Рублей, правда, не долларов, так что похвастаться пока нечем. Ничего, будет и миллион долларов, будут и все сто миллионов. Пицца – вещь надежная, пицца не подведет, пиццу все любят. Мороженое, пиццу и Анну Ланскую любят все. (скривился) Про Аню пока молчок, лучше про пиццу. Но с пиццей как раз всё понятно. Тут главное грамотно доставку и рекламу организовать – и заработаю я свои сто миллионов.

Входит первый помощник (бывший первый студент).

Анатолий. Ну, в чем дело?

1-й помощник. Доставка в Гатчину застряла. Пробка часа на три.

Анатолий. На три? А заказ на когда?

1-й помощник. Через два часа должен быть доставлен.

Анатолий. Значит, через два часа должен быть доставлен.

1-й помощник. Нереально.

Анатолий (выходя из себя). Значит, подстраховаться надо было. Нельзя так работать! Если знаешь, что с доставкой могут быть проблемы, то запас товара на месте должен быть.

1-й помощник. До этого проблем не было, вот и не пришло в голову.

Анатолий. В твою голову никогда ничего не приходит. Как бы то ни было - через два часа заказ должен быть доставлен.

1-й помощник. Я ж говорю – нереально. Не могу же я устранить эту пробку.

Анатолий. А ты поинтересуйся сначала – есть ли там пробка. Скорее всего водитель дурака валяет. Если выяснится, что так и есть – уволить, без всяких вторых шансов. А если через два часа заказ не будет выполнен, то я тебя уволю.

1-й помощник. Побойся Бога, Толя.

Анатолий. Я-то как раз боюсь Бога, а вот вы, жопы ленивые, ничего не боитесь. Вот представь, что ты сидишь в Гатчине, заказал пиццу, а тебе ее в нужное время не доставили. Что, закажешь еще раз у того же продавца? Вот то-то. Пиццы кругом навалом, а хорошего сервиса – мало. Репутация, брат, она в нашем деле важнее всего. Репутация дороже денег.

1-й помощник. Ладно, пойду ситуацию разруливать. Надеюсь, ты пошутил насчет увольнения…

Анатолий. Через два часа узнаешь.

1-й помощник уходит, входит 2-й помощник (бывший 2-й студент).

2-й помощник (с газетой в руке). Читал?

Анатолий. Не читал.

2-й помощник. Наверняка читал. Наша Аня всё знаменитее становится, можно сказать, уже звездой первой величины стала. Ты почитай. (протягивает газету)

Анатолий. Не буду я читать, и ты не смей.

2-й помощник. Читаю: «Сериал “А следовательно” продолжает бить рекорды популярности. Исполнительница главной роли следователя Елизаветы Стасовой – Анна Ланская – на сегодняшний день – самая узнаваемая актриса России».

Анатолий (сквозь зубы). Самая узнаваемая… Это значит, что на нее все мужики страны пялятся.

2-й помощник. И я в том числе. Читаю дальше, тебе это будет особенно интересно: «Анне приписывают романы с ведущими актерами России – Никитой Белым, Михаилом Черным, Аркадием Красным».

Анатолий. Только Голубого не хватает… Приписывают романы… Раньше говорили – пошла по рукам.

2-й помощник. Фи, зачем так грубо! Врут наверняка.

Анатолий. Конечно, врут, да и правды достаточно. Все эти съемочные площадки от борделя не отличишь.

2-й помощник (пожав плечами). Читаю концовку: «Разумеется, что при такой популярности сериала уже планируются съемки нового сезона. Также поговаривают, что Анна получила предложения о съемках в нескольких полнометражных фильмах - от ведущих режиссеров страны».

Анатолий. Мало ей актеров, ей еще и со всеми режиссерами переспать надо.

2-й помощник. Анатолий! Ну как так можно! Это ведь Аня. Она, как говорится, не такая.

Анатолий. Марксизм изучал? Про то, что бытие определяет сознание слышал? Жить в борделе и быть свободным от борделя нельзя. Иначе говоря, жить в борделе и при этом не стать шлюхой невозможно. Впрочем, к черту марксизм, народ уже давно сказал: с кем поведешься, от того и наберешься. Слушай, и зачем ты мне всё это прочитал, только настроение испортил.

2-й помощник. А я при тебе для того и состою, чтобы про Аню докладывать, а ты чтобы на меня сердился. Это у тебя хобби такое, а у меня – работа.

Анатолий. Нет мне до нее никакого дела, понял?

2-й помощник. Понял, давно уже понял.

Анатолий. А раз понял, то больше не читай.

2-й помощник. Ладно, пойду, может, уже что новое про Аню написали. (уходит)

Анатолий. Плохо дело. Совсем скверно. Больно Аня круто в гору пошла. Ладно бы просто известная актриса, а то на всю страну… Да, придется и мне ускориться. Надо срочно богатеть. Ну, пицца – выручай!

Акт первый. Сцена девятая. Анна, Наташа, Елизавета Стасова, Маша

Наташа. Слушай, а правду говорят, что ты рассталась с Белым из-за того, что ты не разрешила ему…

Анна (вспыхнув). До этого никому нет дела!

Наташа. Всем, всем до этого есть дело. Я тебе больше скажу - всем только до этого дело и есть!

Анна. Всем – это тебе и таким, как ты.

Наташа. Таким, как я? И какая же я? Глупая? Пошлая? Говори, говори, мы же подруги…

Анна. На экране.

Наташа. То есть в нашей главной, как ты сама говоришь, жизни. Эх, вот бы мне Белого окрутить. Уж я бы позволила ему сделать с собой всё, что он захочет, а потом сама бы делала с ним всё, что захочу.

Анна. А кто тебе мешает?

Наташа. Ну, я пока что еще не так известна, как ты, за мной первые актеры страны пока что еще не бегают.

Анна. Тебе сильно повезло. Ты не представляешь, какое разочарование знать их лично. А ведь Белый был моим кумиром почти что. У меня его постер в комнате висел, когда мне шестнадцать было. Познакомиться с ним – о таком я и не мечтала. А тут он сам приезжает знакомиться – специально, говорит, из Москвы приехал, чтобы бросить к вашим ногам крупнейший в истории букет роз. И ведь наврал – по делам он приехал, я потом узнала. Но букет действительно был огромный.

Наташа (напевает). Миллион, миллион, миллион алых роз…

Анна. Всяких – и алых, и белых, не миллион, но тысяча.

Наташа. Как это романтично!

Анна. Угу. Правда, романтика на этом и закончилась.

Наташа. А что – у него какие-то особые пристрастия? Плеточка, или еще что-нибудь? Но я уверена, что ты ему даже и в более простом отказала, во всяких совсем уж невинных шалостях.

Анна. Как только дело доходит до всякой грязи, ты становишься на удивление проницательной.

Наташа. Какой грязи? Ну, если секс считать грязью. Но мы ведь не в девятнадцатом веке живем, и даже уже не в двадцатом. Мы люди взрослые, мы - женщины современные. Я, во всяком случае. А вот ты всё барышню какую-то из себя изображаешь - из девятнадцатого века. Секс – штука хорошая, и для здоровья полезная.

Анна. Тогда ты, наверное, самая здоровая женщина в мире.

Наташа. Конечно. Я хочу жить долго и в свое удовольствие. Я - как наш режиссер, он – единственный в нашей команде нормальный человек. Сервантыч – старый шут, Табаков – старый пень, продюсер, хоть и не старый, и не шут, и не пень, но малахольный какой-то, ты строишь из себя непонятного кого, а вот режиссер – «Мотор» скомандовал – и поехали.

Голос режиссера: «Сериал “А следовательно”, Мотор!»

Наташа. Срочно перевоплощаемся. Была я Наташа, а теперь Маша… Была ты Анна, а теперь – следователь Елизавета Стасова. Давай, подавай реплику. Узнавай подругу Машу.

Елизавета Стасова. Привет, Машуня! Это и вправду ты?

Маша. Я, можешь не сомневаться.

Елизавета. Сколько ж мы не виделись? Где ты пропадала?

Маша. Долго не виделись, с год, наверное. Но я так закрутилась, ты себе не представляешь. Только сейчас очнулась. У меня был роман сразу аж с тремя мужиками…

Елизавета. Узнаю подругу Машу.

Маша. А что? У тебя-то, небось, ни одного нету?

Елизавета. Сейчас ни одного.

Маша. Сейчас… И вчера ни одного не было, и позавчера, я тебя знаю. А секс – штука такая – для здоровья полезная.

Елизавета. Я это уже где-то слышала.

Маша. И еще послушай, раз умные люди говорят. А то вид у тебя, извини, недо… Ладно, не буду, знаю, что ты не любишь правду, называя ее пошлостью. А я так пошлячка. Побольше пошлости – мужикам это нравится!

Елизавета. Правду я как раз люблю, а иначе не работала бы следователем. Я всех на чистую воду выведу.

Маша. Только не меня, пожалуйста, в чистой воде я сразу же задохнусь. Так вот, встречалась я аж с тремя мужиками, а кончилось, естественно, тем, что все эти три мужика встретились.

Елизавета (со смехом). Всё ясно, они друг друга поубивали, а мне теперь расследовать.

Маша (тоже смеется). Всё не так плохо. Обошлось без крови. Где-то обидно даже. Что за мужики пошли! - их за нос водят, а они…

Елизавета. А они даже не могут поубивать друг друга из-за любимой женщины. Смотри, как бы они тебя не поубивали.

Маша. Ну да! Руки коротки. И другие, жизненно важные мужские части тела. А ты-то вообще как? Всё расследуешь? Всё следовательно да следовательно?

Елизавета. Да, всё следовательно да следовательно.

Маша. А ведь я к тебе как раз по делу. У меня кольцо украли – с изумрудом. Помнишь? Чудное такое колечко, и вот – украли!

Елизавета. Маша, я убийства расследую, а не кражи.

Маша. Ну Лиза… Ну помоги. Если ты мое колечко не найдешь, то я точно кого-нибудь убью.

Звонит телефон, Лиза внимательно слушает, кивает, говорит: «Понятно. Понятно. Хорошо», отключает телефон.

Елизавета. Поздравляю, подруга. Твое колечко найдено.

Маша. Ура!!!

Елизавета. На трупе.

Маша. Что?

Елизавета. И умеешь ты всегда вляпаться.

Голос режиссера: «Стоп, снято!»

Наташа. Вот я и снова – Наташа. Эх, подарил бы мне кто колечко с изумрудом…

Анна. А ты бы ему в ответ – полный пакет сексуальных услуг.

Наташа. Много ты понимаешь… Ничего, еще посмотрим, кто кого.

Анна. Кто кого?

Наташа. Ну, кто кого из нас затмит. Ты меня или я тебя.

Анна. Я никого не хочу затмевать.

Наташа. Ах, какие мы неэгоистичные! Конечно, когда все с тобой носятся, то можно позволить себе быть добренькой. А я знаю цену успеху и готова ее заплатить. Так что и ты готовься к жесткой конкуренции, подруга.

Анна. Знаешь, как говорят: можно играть любовь, но нельзя играть дружбу. Ума не приложу, какие из нас выйдут подруги на экране.

Наташа. Выйдут, не волнуйся. Я – лучшая актриса в мире. Буду изображать твою подругу и постепенно выйду на первый план, а потом уж тебе придется мою подругу изображать.

Анна. Желаю успеха. Стекляшку доставай, сейчас сцена с колечком.

Наташа послушно надевает колечко, превращаясь в Машу. Голос режиссера: «Сериал “А следовательно”, сцена с кольцом. Мотор!»

Маша (любовно рассматривая колечко на руке). Лизонька, как я тебя люблю, ты себе не представляешь. А еще говорят, что женской дружбы не бывает. По-моему, только женщины и умеют дружить. Мы дружим так же страстно, как и любим, а у мужиков всё по расчету.

Елизавета. То-то ты обо мне целый год и не вспоминала, а как колечко украли…

Маша. Как ты могла подумать! Всё, я обиделась на тебя на всю жизнь. Ты плохая!

Елизавета. Ладно, не обижайся. Лучше расскажи мне…

Маша. Сейчас, сейчас, всё расскажу. (смотря на колечко) Как же я тебя люблю! Всё, постановляю, что отныне мы будем встречаться ежедневно. Голос режиссера: «Стоп, снято!»

Наташа. Еще бы – чтобы сниматься в каждой новой серии, я готова встречаться ежедневно с кем угодно, даже с тобой. Прайм-тайм по федеральному каналу. Дураков и дур нет - меня теперь из сериала не выживешь!

Анна (сокрушенно). Да, это будет трудновато…

Антракт

Акт второй. Сцена первая. Табаков, Анна

Табаков. Что-то ты, Аня, в последнее время невеселая.

Анна. Да, невеселая.

Табаков. Хочешь, развеселю.

Анна. Очень хочу.

Табаков. На, держи.

Анна. Что это?

Табаков. Конфета, шоколадная. Очень вкусная. Съешь – настроение и улучшится. (Анна со смехом прячет конфету в карман) Да ты ешь, а не в карман прячь.

Анна. А у меня уже и так улучшилось настроение, я уже и так веселая.

Табаков. Видишь, какой действенный метод.

Анна. Да, если бы всю грусть можно было прогнать плиткой шоколада, то мы жили бы в более веселом мире.

Табаков. Как говорит наш пропитанный мировой культурой Сервантыч: грусть просветляет, а веселье опошляет.

Анна. Я, пожалуй, опошлилась бы на время. Хотя нет, пошлости у нас и так хватает…

Табаков. У нас – это где? В мире, в стране? Или на съемочной площадке?

Анна. На площадке. И кто придумал эту пошлячку Машу-Наташу в сериал ввести? Сервантыч и придумал. А еще про пошлость говорит.

Табаков. Это не он придумал. Это наш режиссер придумал. Он тебе за что-то мстит.

Анна. С него станется. А Сервантыч мог бы и воспротивиться. Он ведь всё из себя Дон Кихота строит, который с безвкусицей воюет. Маша – это и есть безвкусица.

Табаков. Да ему в последнее время почти всё равно. Сервантыч сейчас другим занят.

Анна. Чем это?

Табаков. Не могу рассказать. Я ему обещал, что не расскажу до срока.

Анна. О, у нас тут тайны завелись… А как хорошо раньше было! Первые два сезона я просто летала по площадке. Третий уже только иногда взлетала. Четвертый уже только ходила. А сейчас ползаю. Как-то всё под-исчерпало себя – да еще эта Маша-Наташа. Как подумаю, что каждый день с ней общаться надо…

Табаков. И чего ты так на Наташу взъелась? По-моему, так она очень даже…

Анна. Очень даже – что?

Табаков. Ну, органично влилась в наш дружный коллектив.

Анна. В ваш дружный мужской коллектив она влилась органично, это я вижу. Побольше пошлости – мужикам это нравится.

Табаков (смеется). О, это ты в точку.

Анна. Это не я, слава богу. Это Наташа как раз. Или Маша. Или обе. Они всё время друг за дружкой повторяют, так что я запуталась уже.

Табаков. Маша, скорее всего. Наверняка эту фразу для нее Сервантыч придумал, по мотивам Остапа Бендера.

Анна. Бендера? А он-то тут при чем?

Табаков. Ты что, не знаешь фразу: «Побольше цинизма – людям это нравится»?

Анна. А, что-то такое припоминаю…

Табаков. Припоминаю… Все-таки вам, молодежи, старой школы не хватает. Плохо вы культурой пропитаны. Советские актеры всю классику назубок знали.

Анна. Да, слабоваты мы на фоне советской школы, признаю. А почему так, кстати?

Табаков. Ну, это просто. Вы ведь все домашние слишком детки. Что такое борьба за существование - не знаете. А вот я, пока стабильно роли получать не начал, так и дворником работал, и грузчиком, и строителем. И не по два-три месяца, чтобы в роль вжиться, а по два-три года – чтобы выжить. У меня в твои годы уже и семья была, и птенцов двое. А птенцы они, знаешь ли, прокорму требуют. Вот и парадокс: когда на двух работах работаешь, семью кормишь, а сам на хлебе, хорошо если с молоком, сидишь, так еще время находишь, чтобы всю классику наизусть вызубрить, а когда у тебя всё время свободно, чтобы классику изучать, ты вместо этого ерундой какой-нибудь занимаешься. В какие-нибудь игрушки компьютерные режешься. А у нас компов не было, извините.

Анна. Никогда я в игры не резалась.

Табаков. Нет? Но всё равно, сегодня куда больше соблазнов. А когда соблазнов поменьше, то и люди покрепче.

Анна. Когда соблазнов поменьше, то и люди покрепче. Как сказал бы наш продюсер – интересная мысль. Но вообще я все эти разговоры – «А вот я в ваши годы» – не очень люблю. У каждого поколения свои вызовы.

Табаков. Кто ж спорит…

Анна. К тому же девушкам работать грузчиками противопоказано.

Табаков. И эта мысль не вызывает сомнений. Но по факту советская школа крепче. А сегодня никакой школы нет. Вот и ты – самоучка.

Анна. Всякий большой артист – самоучка.

Табаков. Как и всякий бездарь.

Анна. Да, согласна. А я и до сих пор не знаю, кто я. Может, я и не Грета Гарбо, но уж точно и не Маша-Наташа.

Табаков. И всё равно ты к Наташе несправедлива. Должно же хоть что-то новое в сериале происходить. Вот, теперь происходит.

Анна. А я уже по старому доброму времени ностальгирую. Недавно первую серию первого сезона посмотрела – как там всё чудесно! Просто не отрываясь смотрела.

Табаков. Это хорошо, что так. Поверь, придет время и ты первую серию первого сезона на дух не сможешь переносить.

Анна. Это почему?

Табаков. По себе сужу. Я один раз телевизор включил и совершенно случайно попал на свою первую роль в кино. Роль небольшая, но хорошая, и фильм хороший. В общем, всё там хорошо. А я чуть не заплакал. Да какое там – чуть. Самым натуральным образом разрыдался.

Анна. Да почему же?

Табаков. Эх… Ты всё еще молодая, а молодость чисто физиологически оптимистична. А вот как...

Анна. Постарею?

Табаков. Ну, не постареешь, но повзрослеешь – по-другому смотреть станешь. Во-первых, тебя от твоей юности коробить будет – это уж ты мне поверь. Но главное – как вспомнишь ты все свои надежды на будущее и сравнишь их с этим будущим, которое превратилось в настоящее – невольно разрыдаешься.

Анна (задумчиво). Пожалуй. А может, и нет. Мне кажется, что первую серию я всегда с радостью смотреть буду…

Акт второй. Сцена вторая. Продюсер, Сервантыч

Продюсер. Пятый сезон, пятый сезон… Рейтинги всё еще высокие, а вот настроение почти на нуле. В первые сезоны я летал почти, а сейчас – еле ползаю… Как-то сериал себя под-исчерпал…

Входит Сервантыч с распечаткой в руке.

Сервантыч. Не совсем, но всё же бескорыстным служителям важнейшего из искусств – привет!

Продюсер. А, Сервантыч. Что принес? Уже шестой сезон накропал?

Сервантыч. Никак нет, Ваше Превосходительство.

Продюсер. Нет? А что тогда?

Сервантыч. Что-то вы, Ваше Превосходительство, в последнее время как-то невеселы.

Продюсер. Да, невесел.

Сервантыч. Хотите, развеселю, Ваше Превосходительство?

Продюсер. Чего это ты вдруг – Ваше Превосходительство да Ваше Превосходительство?

Сервантыч. Тем самым я просто хочу указать на ваше надо мной во всем превосходство.

Продюсер. Ладно, не юродствуй. Не на театре.

Сервантыч. Да, я театрален.

Продюсер. Это одна из причин твоей неуместности в современном мире.

Сервантыч. Почему?

Продюсер. Ну а кому сегодня нужен театр? Если актер только в театре играет – никто его и знать не знает. А в кино снялся – и сразу звезда. Да и кто, кроме по недоразумению недовымерших театралов, сегодня в театр ходит?

Сервантыч. И я слышу этот вопрос от Станиславского! Очень много кто!

Продюсер. Очень немного. В театр ходят сотни и тысячи, а в кино – сотни тысяч и миллионы. Простая арифметика.

Сервантыч. Именно что слишком простая, а потому неверная. Ориентироваться-то как раз всегда надо на сотни и на тысячи, а не на сотни тысяч и миллионы.

Продюсер. Ориентироваться надо всегда на большинство, даже от меньшинства. Пришло на фильм десять человек, девяти из них фильм понравился – значит, успех; одному из десяти понравился – значит, провал.

Сервантыч. Одному из тысячи понравился, но такому, который действительно понял замысел режиссера – значит, успех. Всё в искусстве делается ради одного-единственного человека – того, который тянется к искусству.

Продюсер (насмешливо). Интересная мысль… Всё в искусстве делается ради одного-единственного человека – ради Сервантыча.

Сервантыч. Всё шутите. А глаза тоскливые. Вы ведь невеселы?

Продюсер (со вздохом). Да, невесел.

Сервантыч. Хотите, развеселю.

Продюсер. Очень хочу.

Сервантыч. В таких случаях мой друг Пал Палыч Табаков обычно дает вкусную шоколадную конфету, но мне, как человеку, пропитанному мировой культурой, претит такой слишком материальный подход. Я принес вам пищу не материальную, но духовную. Она вас, может, и не развеселит, так как веселиться и вообще-то не слишком стоит, но зато она избавит вас от мрачной тоски, заменив ее возвышенной грустью.

Продюсер. Ничего почти не понял. Так чего ты принес-то?

Сервантыч. А вы почитайте. (дает распечатку продюсеру)

Продюсер (читает первый лист). «Урарту». Автор сценария – Михаил Серва́нт.

Сервантыч (возмущенно). Серва́нт! Сервант у вас вон в кабинете стоит. А я – Михаил Се́рвант.

Продюсер. Извини, Сервантыч, не хотел обидеть.

Сервантыч. Ничего страшного. В моей фамилии – двойная аллюзия. С одной стороны – к Сервантесу, и тогда действительно – Серва́нт, а с другой – к английскому слову servant – слуга, и тогда - Се́рвант. А кто я еще, как не слуга господина по имени Искусство. Все посторонние я подавляю чувства/Я состою на службе у Искусства.

Продюсер. Как и все мы. Так, «Урарту». Автор сценария – Михаил Се́рвант, он же Мигель Сервантес, он же слуга господина по имени Искусство. Ты что, Сервантыч, сценарий фильма написал?

Сервантыч (презрительно фыркнув). Сценарий фильма… Сценарий фильма любой дурак может написать и, судя по сценариям, их дураки и пишут. А я написал – Сценарий Фильма.

Продюсер. Я так и сказал – сценарий фильма.

Сервантыч. Значит, я плохо выделил заглавные буквы. Я написал Сценарий с большой буквы Фильма с большой буквы.

Продюсер (насмешливо). Понятно…

Сервантыч (не замечая насмешки). Я шел к этому всю свою жизнь, и вот – пришел. (Уходит)

Продюсер. Постой, Сервантыч. Куда ты? Если уж ты пришел, то не уходи так сразу.

Сервантыч (остановившись, подумав и вернувшись). Да, пожалуй, еще рано уходить. Надо еще обсудить кое-что.

Продюсер. Надо. Про что твой фильм-то?

Сервантыч. Он не только мой, но и… Но об этом позже. А спрашивать у автора – про что его произведение? – это оскорбление.

Продюсер. Ну извини. Побудешь в шкуре продюсера, еще и не такие глупые вопросы задавать начнешь. Но хотя бы в общих чертах…

Сервантыч. Лучше я вам расскажу, как я шел к этому сценарию, и как, наконец, пришел. С самого детства я начал активно пропитываться мировой культурой и уже в юношестве был самым основательным образом ею пропитан. Разумеется, что мне и самому захотелось внести в мировую культуру свою лепту. Уже лет в шестнадцать я написал свой первый роман, в восемнадцать – второй, а в двадцать один - третий. Я, однако, не торопился отдавать их в печать, что-то меня как удерживало. В двадцать пять лет я перечитал свои романы и ужаснулся – так они были слабы. Я безжалостно сжег их и сел за четвертый роман, но интуиция подсказывала мне, что я опять пишу никуда не годную книгу. Да, горькое это было открытие, но надо было его совершить – я понял, что писателя из меня не выйдет. А что я любил не меньше литературы? Кино. Я решил, что проявлю себя в мире кино. Но как? Режиссером я быть не могу – режиссера должны слушаться, а меня никто никогда не слушался. Мое дело, понял я – написать сценарий. Сел писать – и написал сразу штук пять сценариев, но опять не торопился предоставлять их режиссерам, а отложил в сторонку. Через пару лет я перечитал их и ужаснулся – это были никуда не годные сценарии. Тут уж я затосковал. Неужели, подумал я, мне так и суждено на всю жизнь остаться человеком, пропитанным мировой культурой, но никак ее не обогатившим? Однако я решил держаться поближе к миру кино, надеясь, что меня всё же посетит вдохновение. Варился я в киношной среде долгие годы, так что уж и поседел почти, а вдохновения всё нет и нет. Тогда я и с вами познакомился и даже стал кем-то вроде вашего наставника. А вы мне еще в шутку предложили сценарий к милицейскому сериалу написать. То-то я смеялся: Сервантыч пишет сценарий для сериала! И вот иду я как-то… не помню, куда я шел, но помню, что долго и бесцельно бродил по непарадной части города и зашел в какую-то подворотню, типичный двор-колодец, а посередине дворика стоит женщина удивительной красоты, облаченная в странные одежды. Она поманила меня за собой, я, разумеется, пошел. Идем мы идем, сколько мы шли – не помню, помню только, что шел я как бы погруженный в грёзу, а очнулся, стоя на холме, с которого открывался прекрасный вид, описать который я не в состоянии. Женщины рядом не было. Зато я вдруг отчетливо услышал Голос, описать который я тоже не в состоянии. Конечно, это был удивительно звучный, густой голос, но как жалко выглядят подобные эпитеты по сравнению с тем, каким он был в реальности. И этот Голос спрашивает у меня: «Ты хочешь внести свой вклад в мировую Культуру?» - «Да, хочу», - не без боязни ответил я. «И ради этого ты готов на всё?» - грозно спросил Голос. «На всё», - бесстрашно ответил я. «Помнишь, продюсер предложил тебе написать сценарий милицейского сериала?» – «Помню», - ответил я донельзя удивленный, настолько словосочетание «милицейский сериал» звучало странно в этих божественных устах. Голос, между тем, продолжал. «Ты напишешь этот сериал», - непреклонно и торжественно возвестил Он. «А что потом?» - спросил я. «Потом суп с котом», - неожиданно сказал Голос, у меня закружилась голова и я очнулся в своей коммунальной комнатушке. И в этот же день я сел за сценарий сериала.

Продюсер. Слушай, Сервантыч, ты там совсем спятил в своей комнатушке?

Сервантыч. А что?

Продюсер. Ты думаешь, я поверю во всю эту галиматью?

Сервантыч. Если у вас веры достаточно – то поверите.

Продюсер. У меня ее явно недостаточно. «Не верю!» – как сказал бы и как говорит Константин Сергеевич Станиславский.

Сервантыч. Он это в другом контексте говорил.

Продюсер. Тот – в другом, а я в этом говорю.

Сервантыч. И напрасно. Да, но я еще не дорассказал.

Продюсер. Но дальше, надеюсь, будет без Голоса и без женщины в удивительном одеянии?

Сервантыч. С Голосом и с женщиной.

Продюсер. Тогда избавь меня.

Сервантыч. Ни в коем случае. Начали слушать – извольте дослушать до конца, Ваше Превосходительство.

Продюсер. Ладно. Я просто за тебя беспокоюсь…

Сервантыч. За меня не беспокойтесь. Мне такое счастье выпало в жизни, какое мало кому выпадает. Ну так вот – сел я писать сериал. Оно, конечно, нелегко мне было – не мой материал, не моя задача, но, раз Голос сказал – значит, надо писать. Я всё надеялся, что это нечто вроде испытания, нечто вроде послушания. Написал один сезон, думал, сериал провалится, а он вместо этого прославился, второй сезон писать просят, а Голос ничего нового не говорит. Значит, думаю, буду второй сезон писать. Написал второй сезон, потом третий, а потом так даже и четвертый. Всё жду, когда мне Голос скажет: «Прекращай ты это дело!» - но Он ничего не говорит. Я даже нескольких необычно одетых женщин принял за ТУ женщину – попал в весьма неловкие ситуации.

Продюсер (с усмешкой). Представляю себе!

Сервантыч. Но вот дошло дело до пятого сезона. Мне уже всё это надоело, конечно. К первым сезонам я еще какие-то диалоги придумывал оригинальные, ситуации, а тут просто леплю всё по трафарету: преступление - пара-тройка детективных трюков – наказание. Скучно. А тут еще режиссер требует эту Машу-Наташу в сценарий ввести. Посмотрел я на эту Машу-Наташу – ну всё, думаю, и моему терпению конец есть. Не буду больше писать. Принял я такое решение, иду домой, уже ключ в двери поворачиваю, а тут слышу – как шелестение какое-то внизу. Смотрю – да это та самая женщина у входной двери в дом стоит и меня за собой манит.

Продюсер. А что ж она…

Сервантыч. Да не перебивайте!

Продюсер. Ну просто странно – почему бы ей и в первый раз не поймать тебя у твоей коммуналки, а надо было в каком-то дворце-колодце тебя отлавливать.

Сервантыч. Дворце-колодце - смешно сказали, надо запомнить, вставить куда-нибудь…

Продюсер. Это я случайно оговорился. Ну, а дальше-то что?

Сервантыч. А дальше – всё. Перебили вы меня в самый важный момент, испортили вы всю историю. Теперь я замолкаю, как замолк в своё время Санчо Панса, перебитый Дон Кихотом.

Продюсер. Это не страшно - я могу за тебя дорассказать. Пошел ты за женщиной, а потом смотришь – и ты уже опять стоишь на удивительном холме, с которого открывается удивительный вид. А Голос тебе и говорит: «Ты уж, Сервантыч, допиши пятый сезон, а потом Я пошлю тебе вдохновение и ты напишешь тот самый сценарий, о котором мечтал всю жизнь». Так ведь было дело?

Сервантыч (удивленно). А откуда вы знаете?

Продюсер. Ну, все мы немного Шерлоки Холмсы. Пятый сезон ведь ты написал? Написал. Значит, было тебе повеление дописать. А сценарий своей мечты написал? Тоже написал. Значит, было тебе от Голоса такое обещание.

Не такая уж сложная дедукция.

Сервантыч. Это Вам надо сценарии для милицейских сериалов писать.

Продюсер. Не для того меня сварганил Создатель. А для чего – до сих пор не знаю…

Сервантыч. Так я вам объясню.

Продюсер. Что объяснишь?

Сервантыч. Для чего вас Создатель сварганил. Вот вы мне договорить не дали, а сами, хотя и правильно сдедуктировали, но одну существенную деталь упустили – из того, что мне Голос сказал. А сказал Он мне буквально следующее: «И пошлю я тебе вдохновение, и напишешь ты, Сервантыч, сценарий своей мечты, а фильм по этому сценарию спродюсирует и снимет ваш продюсер». Вот что сказал мне Голос.

Продюсер. Ну, что именно я должен твой сценарий продюсировать – в этом я и не сомневался. Кто ж еще возьмется? Но «снимать» - это уже перебор даже для твоих фантазий. Я не режиссер, я продюсер. Не умею я фильмы снимать.

Сервантыч. Ничего, с божьей помощью научитесь снимать во время съемок. Это ведь не моя, как вы выразились, фантазия – так решено свыше. Я родился для того, чтобы написать вот этот самый сценарий, а вы – чтобы воплотить его на экране. Да и разве может быть плохим режиссером Константин Сергеевич Станиславский? Ваше имя вам тоже свыше дано – с вполне ясной целью. Сказав это, Сервантыч удаляется, в надежде в скором времени назвать себя не просто человеком, пропитанным мировой культурой, но и человеком, внесшим в мировую культуру свой вклад. (Уходит)

Продюсер. Погоди, да постой ты… Ушел. Вот ведь шут гороховый. А может, и не шут вовсе. Родился же я для чего-нибудь – не для того ведь, чтобы «А следовательно» продюсировать. А следовательно… Черт его знает, что из всего этого следовательно. Как там сказал Сервантыч: научусь снимать во время съемок. Интересная мысль… Ладно, почитаю. (Начинает читать сценарий)

Акт второй. Сцена третья. Анна, Табаков, потом к ним присоединяются режиссер и Наташа

Анна. Слушайте, а это правда, что шестого сезона не будет?

Табаков. Нет, не правда, но и не вранье.

Анна. Это как?

Табаков. Пока еще ничего в точности не известно. Решение не принято. А что известно точно, так это то, что наш продюсер больше нас не продюсирует, а наш пропитанный культурой и спиртом автор сценария больше не будет осчастливливать нас диалогами и монологами. Помнишь, я говорил тебе, что Сервантыч сейчас другим занят. Так вот, он написал сценарий, а режиссером фильма по этому сценарию будет… Никогда не догадаешься кто.

Анна. Наш продюсер.

Табаков. Верно. Как догадалась?

Анна. Да я не гадала, я знала. Мне предложили главную роль в этом фильме. «Урарту» называется. Сервантыч обещает превратить меня в величайшую актрису современности – и даже всех времен.

Табаков (не без обиды). Вот как… А мне никто роль не предложил.

Анна. Ничего, Пал Палыч, я замолвлю за вас словечко, а мое словечко сейчас закон. Пришел мой час! Все мои надежды, все мечты – всё исполняется! Разве я не Анна Ланская? Разве я не могу стать второй Гретой Гарбо? Грета сыграла королеву Швеции, Кристину, а я сыграю царицу Урарту, Араме. Сыграю и войду в историю мирового кинематографа.

Табаков. И меня с собой прихвати.

Анна. Договорились! (вдруг поникая) Нет, слишком высоко для меня… Иногда я чувствую себя как тяжелоатлет, который всю жизнь мечтал поставить мировой рекорд, но при виде рекордного веса заранее знающий, что ему его не взять. Какая я Грета Гарбо? Я всего лишь Аня Ланская, звезда популярного сериала.

Табаков. Очень популярного.

Анна. И все-таки – всего лишь сериала… Пора с ним завязывать. «А следовательно» - дорога пройденная, хочется на новую дорогу выйти. С другой стороны, я уже привыкла к сериалу, он для меня как любимая рутина. Иногда поворчишь, конечно, что – скучно, а всё как-то…

Табаков. Не волнуйся, вряд ли сериал закроют.

Входят режиссер и Наташа.

Наташа. О, одна сладкая парочка присоединилась к другой. А у нас для вас масса новостей.

Табаков. А мы как раз и обсуждаем... Так что – будет шестой сезон?

Режиссер (с таинственным видом). Сейчас я вам всё расскажу, а вы уж сами решайте – падать вам в обморок или нет.

Анна (с улыбкой). Я уже падаю.

Режиссер. Сначала – главная новость.

Наташа. Мы с режиссером женимся.

Анна (без улыбки). Что?

Наташа (сияя). У нас свадьба через две недели. Вы, разумеется, приглашены. Как и еще полгорода. Я хочу, чтобы наша свадьба стала главным событием года.

Режиссер (смущенно). Да, это правда… Не знаю, что и прибавить.

Табаков (без энтузиазма). Поздравляем. Придем. Вместе с половиной города.

Наташа. Что-то кисловатые у вас физиономии. Ну да я вас прощаю. Не всегда легко переносить чужое счастье.

Анна (сквозь зубы). Перенесем как-нибудь.

Режиссер. Да, так вот. К другим новостям. Шестой сезон будет. Но, как вы знаете, мы лишились и продюсера, и автора сценария. Наш уважаемый Константин Сергеевич теперь будет снимать фильм по высокоумному сценарию нашего полоумного Дон Кихота Сервантыча.

Наташа. Вот смеху-то будет! Ой, Аня, извини, ты ведь тоже там снимаешься…

Анна только фыркает в ответ.

Режиссер. Незаменимых, однако, как известно, нет. Так что нашелся и новый продюсер, и новый автор сценария. Скажу более, новый продюсер находится сейчас в этой самой комнате.

Анна и Табаков оглянулись вокруг себя, но никого не обнаружили.

Табаков. Ну и где же он? За портьеру спрятался?

Режиссер. Нет, он стоит перед вами. Новый продюсер – это я. Я теперь и режиссер, и продюсер.

Наташа. Правильно, милый. Тебе очень идет роль продюсера, она добавляет тебе солидности.

Анна (с довольно ехидной усмешкой). Ну а кто же будет новым автором сценария? Может быть, тоже вы?

Режиссер (замявшись). Тут, конечно, дело посложнее. Все-таки писать надо… Но…

Анна. Чего вы там бормочете?

Наташа. Побольше уважения! Да, мой жених хочет сказать именно это: он будет и режиссером, и продюсером, и автором сценария. Подумаешь – текст написать. Если что – я ему и сама помогу.

Анна. Да вы что – с ума сошли!

Режиссер. Почему же? Я думаю, что справлюсь не хуже Сервантыча.

Наташа. Милый, ты справишься намного лучше этого забулдыги.

Табаков. Да, новости действительно такие, что хоть в обморок падай. Вы у нас теперь прямо Господь Бог, единый в трех лицах.

Наташа. Слушай, милый, а ведь теперь действительно всё от тебя зависит, решительно всё. В частности и то, кому давать роль, а кому нет. Кому больше текста, а кому меньше. Ты теперь полновластный автор сценариев наших актерских жизней. Так что если кому-то что-то не нравится, то…

Табаков. Да мне пока что всё нравится.

Наташа (жестко). Вот и отлично. (воркуя) Пойдем, милый.

Наташа и режиссер уходят.

Табаков. Немая сцена.

Анна. Орущая, точнее. Мне лично кричать хочется. И кто эту суку…

Табаков (со смехом). В первый раз слышу, как ты ругаешься.

Анна. И в последний. Ноги моей больше не будет в этом сериале.

Табаков. Не зарекайся.

Акт второй. Сцена четвертая: Прокурор, Табаков, Маша, Наташа, режиссер, Анна

Голос режиссера: «Сериал “А следовательно”, шестой сезон. Мотор!»

Прокурор. Ба, а я думал, что это Лиза.

Маша. Нет, это не Лиза, это Маша. Вы разочарованы? А чем Маша хуже Лизы?

Прокурор. Я не разочарован, просто не ожидал. Ну, проходи, раздевайся.

Маша. А вы времени даром не теряете. Не успела я войти, а вы меня уже раздеваете. Что, совсем раздеваться?

Прокурор. Что за шутки? Пальто снимай.

Маша. А что? Ради вас я готова и совсем раздеться. Вы мужчина видный, я это всегда говорила.

Прокурор. Ты так со старичком не шути. Старичка так и Кондратий хватить может.

Маша. Напротив, вы испытаете необычайный прилив всех своих потаенных мужских сил.

Голос режиссера: «Стоп, снято!» Входит режиссер.

Режиссер. Это еще что за отсебятина? В сценарии ничего такого нет.

Наташа. Извини, милый, это импровизация. Актерам ведь разрешается импровизировать! А он как сказал – «Раздевайся» – меня так и понесло.

Режиссер (ворча). Понесло ее… Не туда тебя куда-то понесло.

Наташа. Не ревнуй. Тебе просто обидно, что это не ты мне говоришь – «Раздевайся».

Режиссер. Постеснялась бы, люди все-таки кругом.

Наташа. Я никогда и никого не стесняюсь, в этом залог моего успеха.

Наташа подходит к режиссеру и воркует с ним.

Табаков. Может, вам уединиться, а я пока покурю?

Режиссер. Да, надо работать. Но теперь – строго по тексту.

Наташа. Хорошо-хорошо.

Режиссер уходит. Голос режиссера: «Мотор!»

Прокурор. Ба, а я думал, что это Лиза.

Маша. Нет, это не Лиза, это Маша. Вы разочарованы? А чем Маша хуже Лизы?

Прокурор. Я не разочарован, просто не ожидал. Ну, проходи, раздевайся.

Маша молчит и ничего не делает.

Прокурор. Проходи, чего стоишь-то?

Наташа. Текст забыла.

Табаков (смеется). А ты так – без текста шпарь, импровизируй.

Наташа. Да вот не разрешают. А по-моему, как я в прошлом дубле сымпровизировала – так и надо оставить.

Голос режиссера: «Стоп!» Режиссер вновь выходит на сцену.

Режиссер. Ты доиграешься!

Наташа. Доиграюсь, милый, когда-нибудь я обязательно доиграюсь до Оскара! И ты вместе со мной.

Наташа и режиссер опять воркуют. Входит Анна. С гневом смотрит на происходящее на сцене.

Анна. Я вижу, что я здесь лишняя. Хорошо…

Анна уходит. Режиссер бросается вслед за ней.

Наташа. Бедная Анютка… Неприятно, когда тебя постепенно выживают. Время королевы прошло, пришло время принцессы. Но я ее честно предупреждала – что займу ее место. Так что угрызения совести меня не мучают.

Табаков. Угрызения совести тебя никогда не мучают – в этом залог твоего успеха!

Наташа. Какой вы милый старичок! Пожалуй, я устрою вам приват-танец в гримерке.

Табаков (смущенно). Вообще-то, Аня – мой друг.

Наташа. Ах, так это вас угрызения совести мучают? Ну, тогда приват-танец отменяется. С владельцами совести всегда так – вы сами лишаете себя удовольствий.

Входит режиссер.

Наташа. Ну что, милый муженек, догнал бывшую королеву?

Режиссер. Догнал.

Наташа. А ты бы не бегал за ней. Во-первых, пока ты бегаешь, твоя жена флиртует направо и налево, а во-вторых, пора бы Ане уяснить, что уже не она – главная звезда сериала.

Режиссер. Не торопись. Анна – это гарантированный рейтинг, а ты – пока что еще гипотетический.

Наташа (в ужасе). Какой-какой?

Табаков. Гипотетический – от слова «гипотеза». Гипотетический – значит, возможный, но еще не доказанный.

Наташа. Какой вы умный! Всё-таки я станцую перед вами.

Режиссер. Чего это ты станцуешь?

Наташа. А вот меньше бегать надо, тогда твоя жена будет только для тебя танцевать.

Акт второй. Сцена пятая. Анатолий, 1-й помощник, 2-й помощник

Анатолий. Ну вот я и свой миллион долларов заработал. Да уже и не один. Поднялся, раскрутился, встал на ноги. Пицца «Анна» - заметный бренд. Интересно, Аня знает, что я назвал пиццу в ее честь? И заказывала ли она ее сама? А может?.. А почему бы и нет? Мне кажется, я уже могу выйти из подполья. Просто прийти к Ане и сказать… Нет, еще рано. Низы уже не хотят, но верхи всё еще могут. Нужно еще немного подождать. Нужно выбрать один-единственный подходящий момент. Нужно, чтобы не только я заработал свой миллион, но и чтобы Аня основательно разочаровалась в своем похабном киношном мирке.

Входит 1-й помощник.

1-й помощник. Разрешите?

Анатолий. Входи, входи. Ну, что там у тебя?

1-й помощник. Рекламные слоганы на одобрение.

Анатолий. Нужное дело. Давай свои слоганы.

1-й помощник. Первый слоган – поэтический.Пицца «Анна» – небесная манна.

Анатолий. Пицца «Анна» – небесная манна… Бред какой-то. Впрочем, я ничего в поэзии не понимаю. Ты сам-то как думаешь?

1-й помощник. Бред.

Анатолий. А зачем тогда озвучиваешь, если бред?

1-й помощник. Любой босс почти всегда отметает первые варианты – просто чтобы показать, что именно он тут главный. Поэтому в качестве первого варианта лучше подсовывать какой-нибудь бред.

Анатолий. А ты мудрец, я вижу. Ну, давай второй вариант, но уже всерьез.

1-й помощник. Второй вариант такой. На экране появляется Анна Ланская, откусывает кусочек нашей пиццы и говорит: «Анна ест только пиццу Анна».

Анатолий. Анна ест только пиццу «Анна»… А я только сейчас думал – знает Аня о существовании нашей пиццы или нет.

1-й помощник. О существовании нашей пиццы знает вся страна.

Анатолий. Скажи еще – весь мир.

1-й помощник. Если будем развиваться такими темпами, то и весь мир узнает.

Анатолий (в сторону). Весь мир… Что проку человеку, если он приобрел весь мир, но Аню свою потерял?

1-й помощник. Что вы сказали?

Анатолий. Не надо Аню в это дело вмешивать. Давай третий вариант.

1-й помощник. Третий - больно стандартный. На экране появляется такой себе невзрачный юноша, ест нашу пиццу, и тут же и мускулами обрастает, и девчонки вокруг него увиваются, и золото на него с неба падает – всякая такая чушь.

Анатолий. Да, я давно заметил, что почти любая реклама напоминает рекламу наркотиков. Съел или выпил что-нибудь - и тут же погружаешься в мир галлюцинаций. Но работает ведь! Так что пусть будет третий вариант. Иди.

1-й помощник уходит. Входит 2-й помощник.

2-й помощник. У меня важные новости.

Анатолий. А где же твоя газетка?

2-й помощник. Технологии развиваются, сейчас всё печатное слово в инет перекочевало, а весь инет – в телефон.

Анатолий. И вся порнуха.

2-й помощник. Разумеется.

Анатолий. Падет на наши головы гнев Божий, скоро падет. Ну так что там в твоем порнушном телефоне пишут?

2-й помощник. Вы фильм «Урарту» смотрели, конечно?

Анатолий. Конечно, не смотрел.

2-й помощник. Но слышали?

Анатолий. Что-то слышал.

2-й помощник. Там Аня в главной роли.

Анатолий. Знаю, знаю, не томи. Что пишут?

2-й помощник. Вот, читаю. «Месяц назад на экраны страны с большой помпой вышел фильм «Урарту». В главной роли засветилась звезда сериала «А следовательно» Анна Ланская. Она играет Араме - царицу древнего государства Урарту, которая при этом непонятно почему, но обладает сознанием современной женщины. Фильм, как заявляется, посвящен препарированию всего комплекса проблем, возникающих при попытках реформировать глубоко традиционное общество. Благие намерения Араме приводят к упадку государства, а сама Араме гибнет. Я написал «как заявляется», потому что, по-видимому, никто, кроме автора сценария, так и не понял – о чем же этот фильм. Даже и Анна Ланская, судя по всему, этого не поняла, настолько растерянно и жалко она выглядит на экране. Крайне растерянно и невероятно жалко – да и саму бедняжку Анну жалко, но ей следовало более скромно оценивать свое скудное актерское дарование, явившее себя в этом фильме во всей своей ограниченности. Бездарность Анны органично сочетается с бездарностью главного режиссера фильма – Константина Сергеевича - да-да! - Станиславского! Пока я смотрел фильм, у меня сложилось впечатление, что режиссер взял камеру в руки первый раз в жизни, каковое подозрение впоследствии подтвердилось. Видно, не только история повторяет себя в виде фарса, но и люди тоже. Между тем масштабы съемок потребовали вовлечения серьезного бюджета. Фильм «Урарту» обошелся всё тому же Константину Сергеевичу почти в сорок миллионов долларов, а в прокате не собрал и трех. Итог можно охарактеризовать одним метким словом – полный провал».

Анатолий. А я думал, что «полный провал» – это два слова.

2-й помощник. Ну, одно или два – сути дела это не меняет. Полный провал. А вы как будто не сильно расстроились? А я боялся вам и читать. Думал, вы меня казните как дурного вестника.

Анатолий. С чего бы это? Мне нет никакого дела до успехов и неудач Ани.

2-й помощник. Разумеется.

Анатолий. Кстати, у статьи есть автор?

2-й помощник. Есть. Некто Ушан Ушанов.

Анатолий. Псевдоним наверняка. Выясни, кто это, надо будет немного поучить его хорошим манерам.

2-й помощник. Вам же нет никакого дела.

Анатолий. Он нагрубил женщине, а мужчинам всегда есть дело, когда грубят женщинам. Мужчина должен заступиться.

2-й помощник. Понял. Выясню. Не завидую я этому Ушану…

2-й помощник уходит.

Анатолий. Вот оно! Пришел мой час! Я крепко стою на ногах, а Анне сейчас наверняка нужно плечо, чтобы опереться. Нет, страшно… Еще немного надо выждать. Или уже не надо? Эх, черт, только бы не ошибиться…

Акт второй. Сцена шестая. Продюсер, Анна, Сервантыч

Продюсер. «…обошелся почти в сорок миллионов долларов, а в прокате не собрал и трех». М-да… Мечтаешь вложить три миллиона, собрать сорок, а вместо этого вкладываешь сорок, а собираешь три. Эх, Сервантыч, Сервантыч… И как это у него получилось втянуть меня? Ну знал ведь я, что из этого проекта ничего не выйдет. Знал ведь, что я не режиссер. И вот – мало того, что влез в проект, так еще и в качестве режиссера. А теперь живи в качестве всеобщего посмешища. Беда в том, что убежденные люди умеют убеждать, а Сервантыч был очень убедителен. Все мы действовали как бы по воле высших сил, а на самом деле – по воле Сервантыча. И вот результат: тридцать семь миллионов чистого убытка. Но это бы ладно, главное, что фильм-то и вправду никуда не годится. Я разные фильмы люблю, только одну категорию не переношу – так называемое «кино не для всех». Есть кино зрительское – для зрителей, есть кино авторское – для ценителей, есть артхаус – для снобов, а есть «кино не для всех» – это авторское кино, снятое для одного только автора. Даже артхаус иногда смотреть можно, но кино не для всех – увольте! И вот я сам снял «Урарту» - классическое кино не для всех. Для одного Сервантыча кино. Эх, Сервантыч, Сервантыч…

Входит печальная Анна.

Продюсер. А, Аня, привет. Я тут самоедством занимаюсь, давай заниматься им вместе.

Анна. А я пришла вас поддержать. Мне тут два очень умных человека сказали, что «Урарту» - исключительно хороший фильм.

Продюсер. Аня, если бы такая красавица спросила у меня, как мне последний фильм с ее участием, думаешь, что бы я ей ответил?

Анна (вымученно улыбнувшись). Такая красавица – это я?

Продюсер. Ну а кто же? Нет, не надо меня утешать. Ты ведь и сама понимаешь, что промахнулись мы. И ты, и я. Извини, что я и тебя втянул в эту авантюру. По тебе ведь тоже неплохо в печати прошлись.

Анна. Да уж. Уничтожили. Указали место. Мечты убиты, и реальность умерла вместе с ними. Как там: «Ей следовало более скромно оценивать свое скудное актерское дарование, явившее себя в этом фильме во всей своей ограниченности». Я, кажется, уже наизусть всю статью знаю. Да, постарался Ушан Ушанов.

Продюсер. Как? Ушан Ушанов? Подожди, я только что читал… (смотрит в телефон). Точно. «Известный кинокритик Ушан Ушанов, недавно в пух и прах раскритиковавший фильм «Урарту», избит на улице. Неизвестные, избив кинокритика, сказали ему: «Жить будешь, а критиковать – если жить хочешь, то сначала подумай хорошенько».

Анна. Ужас какой! Но вы ведь не думаете, что это как-то связано…

Продюсер. Аня, ну ты чего? Ты думаешь, я нанял людей, чтобы они избивали критиков «Урарту»?

Анна. Нет, конечно.

Продюсер (со вздохом). А я хотел, но, видно, меня опередил кто-то.

Анна. Да уж, странное совпадение.

Продюсер (пожимая плечами). Критик всегда должен быть готов к тому, что его побьют. Впрочем, как и любой другой человек. Кстати, а как там шестой сезон «А следовательно»?

Анна. Ужасно. Еще хуже, чем с «Урарту». Так плохо, что не верится. У нас теперь всё решает эта… Как бы ее назвать литературным языком… Но, кажется, сука – слово вполне литературное?

Продюсер (смеясь). Вполне. А мне Наташа нравилась...

Анна. И вы туда же! Да она ведь просто вульгарная с…

Продюсер. Да, я уже слышал это в высшей степени литературное слово.

Входит Сервантыч.

Сервантыч. Непризнанным служителям кино будущего – привет!

Продюсер. О, явился наш злой гений.

Сервантыч. Добрейший, добрейший гений. Эх, знали бы вы, как я счастлив! Я счастлив, как бывает счастлив только человек, исполнивший свое предназначение! Но ведь вы – вы тоже исполнили свои назначения, значит, и вы должны быть счастливы! Чувствуете ли вы себя так, как будто у вас выросли крылья, как будто…

Продюсер. Я чувствую себя так, как будто меня окунули головой в унитаз – и продолжают окунать туда каждый день.

Анна. И я примерно так же.

Сервантыч. Но почему? Надеюсь, не из-за того, что фильм провалился в прокате? Разве вы не видите, как всё правильно устроилось: «А следовательно» преуспевает, а «Урарту» проваливается. Так и должно быть. Ерунда пусть пользуется популярностью, а Подлинное пусть скрывается в тени. Лично я уже думаю о нашем новом фильме.

Продюсер. А кто его продюсировать будет? И снимать уж заодно.

Сервантыч. Вы и будете. У вас прекрасно получается.

Продюсер. У меня нет таланта, я тебе много раз говорил. Но, что еще хуже – у меня теперь и денег нет. Таланта-то у меня никогда не было, а вот деньги водились, но, благодаря «Урарту», с деньгами теперь тоже покончено.

Сервантыч. Об этом я не беспокоюсь. Голос подскажет, что и как. Друзья-соратники - ну чего вы носы-то повесили? «Нос» надо читать, а не вешать. Ха-ха… Простите за не лучшую из шуток человека, пропитанного мировой культурой. Впрочем, подобно тому, как Дон Кихот в свое время отказался от своего старого прозвания – Рыцарь Печального Образа - и взял себе другое – Рыцарь Львов, – так вот, подобно ему, я тоже отказываюсь от своего старого прозвания и беру новое. Сервантыч отныне – это человек, творящий культуру будущего.

Продюсер. А что, Дон Кихот и вправду отказался называться Рыцарем Печального Образа?

Сервантыч. И этот вопрос задает мне режиссер «Урарту» - величайшего фильма в истории! Я этого не перенесу. (Уходит)

Продюсер. Да погоди же ты… Ушел.

Анна (улыбаясь). Интересно, про Дон Кихота – это правда?

Продюсер. Правда. Во втором томе он переименовал себя в Рыцаря Львов.

Анна. Так вы знали?

Продюсер. Конечно, знал.

Анна. А я, к своему стыду, не знала. Но у невежества есть свои преимущества – каждый день можно узнавать что-то новое.

Продюсер. «У невежества есть свои преимущества – каждый день можно узнавать что-то новое». Интересная мысль…

Акт второй. Сцена седьмая. Режиссер и Наташа

Наташа. Сегодня решается судьба шестого сезона. Сезона, где главной звездой была я, а не Анна. Но каким будет рейтинг? Рейтинг решит всё – приняла публика меня как звезду или нет. Мой муженек уехал узнавать. Уже давно обратно должен быть и на звонки не отвечает.

Входит режиссер, глуповато улыбаясь.

Наташа. Ну наконец-то! Где ты шляешься? Почему на звонки не отвечаешь?

Режиссер (не очень твердо, но довольно весело). Я… гулял.

Наташа. Я тут с ума схожу, а он – гулял, видите ли. Ну, как?

Режиссер. Не очень хорошо.

Наташа. А чего ты тогда такой веселый!

Режиссер. Это я просто для храбрости выпил слегка. Грамм сто-двести. А может, сначала сто, а потом еще двести. (напевает) До сих пор не знаю я, как сказать мне маме / Выпью я сто грамм, закушу двухстами.

Наташа. Ну что, охрабрел? Такому трусу, как ты, для храбрости не меньше литра нужно.

Режиссер. Наташ… Ну не сердись…

Наташа. Говори, что с рейтингом.

Режиссер. Не очень хорошо.

Наташа. Это я уже слышала. Что – десять?

Режиссер. Десять… Десять – это отличный рейтинг! Если бы десять, то я от радости напился бы, а не для храбрости.

Наташа. Значит, девять?

Режиссер. Нет, не девять.

Наташа. И не восемь, судя по всему. Давай остановимся на семи – в конце концов, семь – тоже высокий рейтинг.

Режиссер. Да, семь – тоже высокий… Только не наш.

Наташа. Ладно, согласна и на шесть.

Режиссер. И я согласен, только и до шести мы не дотянули. Наш рейтинг колеблется в районе от трех до четырех. А учитывая, что раньше он всегда колебался в районе от девяти до одиннадцати, можно сказать, что шестой сезон провалился. Мы с тобой так смеялись над «Урарту», а сами не хуже шмякнулись.

Наташа (жестко). Ничего мы не шмякнулись. Просто публика еще не привыкла. Этот сезон как раз и ушел на привыкание к новому формату. Начиная со следующего сезона рейтинг начнет расти, вот увидишь.

Режиссер. Со следующего сезона…

Наташа. Да, со следующего сезона.

Режиссер. Понимаешь, Наташ… Как бы так сказать…

Наташа. А ты иди еще выпей, может, тогда что-нибудь и скажешь. Мямля…

Режиссер. Ну не надо так… Я ведь всё для тебя готов…Но тут – чистый бизнес, ничего личного. В общем… Следующего сезона не будет.

Наташа. Что?!

Режиссер. То есть он, может, и будет, но только если всё вернется на круги своя.

Наташа. Это как? Чтобы Анна опять была в главной роли, а я – у нее на побегушках?

Режиссер. Ну почему на побегушках? У тебя отличная роль второго плана.

Наташа. Тот, кто вышел на первый план, уже не может вернуться на второй. А если ты этого не понимаешь, то ты – ничтожество.

Режиссер (не расслышав последнюю фразу). Надо еще и Сервантыча вернуть – чтобы он сценарий писал, а то из меня сценарист, как из нашего бывшего продюсера – режиссер. Продюсировать я и сам могу, но лучше бы и продюсера вернуть. А я буду только режиссером. Хорошо быть режиссером: кричишь «Мотор!» - и ни о чем больше не беспокоишься. Да, пусть всё вернется на круги своя, тогда, может, и рейтинг вернется.

Наташа. Тебе рейтинг дороже жены!

Режиссер. А тебе главная роль дороже мужа!

Наташа (презрительно). Мужа… Какой ты муж! Ты баба плаксивая. Раскис при первых же затруднениях. От тебя ведь всё зависит.

Режиссер. Ошибаешься, девочка моя. Продюсер, может, и бог, но над ним и повыше боги есть. Владельцы телеканалов, например. Мне четко сказали – седьмой сезон будет только если то-то и то-то.

Наташа. А ты, конечно, тут же по стойке смирно.

Режиссер. Но ведь они правы. Раньше было лучше.

Наташа. То есть лучше, если Анна будет в главной роли?

Режиссер. Этого я не говорил, но…

Наташа. Хорошо. Но если так, то я ухожу из сериала. А если ты мне муж, то ты уходишь вместе со мной.

Режиссер. Ну ты что – совсем с ума сошла? Кому я нужен без сериала? Да и ты тоже?

Наташа. Я? Я-то как раз всем нужна. А вот ты - действительно никому, даже и мне ты не нужен. Я уезжаю.

Режиссер. Ты точно с ума сошла. Куда ты уезжаешь?

Наташа. В Голливуд.

Режиссер. Куда?

Наташа. В Голливуд. В Го-лли-вуд. (Режиссер смеется) Смейся-смейся. Бульдозер по имени Наташа везде пробьет себе дорогу.

Режиссер. Там таких бульдозеров – по тысяче на одну роль.

Наташа. Вот и посмотрим.

Режиссер. Нечего и смотреть… Ты и языка-то не знаешь.

Наташа. Это ничего. Мой язычок – самый универсальный язык в мире.

Призывно и демонстративно облизывает губы языком.

Режиссер. Постыдилась бы. Все-таки женатая женщина…

Наташа (смеясь). Женатая женщина! Сказанул. Замужний мужчина.

Режиссер. Кстати, там, куда ты собралась, это в порядке вещей.

Наташа. Твоя правда. Ничего, как-нибудь приспособлюсь.

Режиссер. Приспособится она… Подстилка ты универсальная!

Наташа (в гневе). Что?

Режиссер. Извини, вырвалось…

Наташа (сухо и решительно). Извинить не могу. Нам надо разойтись. Женатая женщина разводится с замужним мужчиной. Документы о разводе получишь по почте. Оставайся тут с убогими, а я уезжаю в Голливуд.

Наташа уходит.

Режиссер (напевает). Я уезжаю в Голливуд. Меня там ждут, меня там ждут…

Акт второй. Сцена восьмая: Сервантыч, Женщина, Голос, продюсер, Табаков

Сервантыч (входит на сцену). Странные люди! Люди, конечно, во все времена были странны, но таких странных людей я уже давно не встречал. И при этом они еще меня называют чудаком! А сами-то! Просят меня написать седьмой сезон «А следовательно». Меня, человека, творящего культуру будущего! Меня, человека, уже сотворившего «Урарту». И чтобы я вернулся к писанию сценария для сериала! Странные, очень странные люди…

Появляется фигура, закутанная в некое непонятное одеяние.

Сервантыч. Господи, да ведь это же Она!

Бросается к фигуре, она скрывается за сценой, Сервантыч тоже. Через некоторое время Сервантыч возвращается.

Сервантыч. Где же она? Упорхнула, улетела, растворилась в эфире!

Вдруг раздается Голос.

Голос. Сервантыч, ты слушаешь меня?

Сервантыч. Голос! Да, я слушаю.

Голос. Ты напишешь седьмой сезон сериала «А следовательно».

Сервантыч. Что?

Голос. Мне кажется, я говорю достаточно громко и внятно. Ты напишешь седьмой сезон сериала «А следовательно». Повтори.

Сервантыч. Я напишу седьмой сезон сериала «А следовательно». Но я не буду его писать. Ни в коем случае.

Голос. Ты напишешь его.

Сервантыч. Но почему? Зачем?

Голос. Ты хочешь поспорить со Мной?

Сервантыч. Нет, но…

Голос. Ты напишешь седьмой сезон. Так надо.

Сервантыч. Так не надо. Это какая-то ошибка.

Голос. По-твоему, Я могу ошибаться?

Сервантыч. Нет, конечно, нет.

Голос. А следовательно, ты напишешь.

Сервантыч. Хорошо. Я напишу. А потом?

Голос. А потом – суп с котом.

Раздается что-то вроде раската грома, Сервантыч падает на сцену, прижав руки к ушам и лежит так около минуты, потом приходит в себя и поднимается.

Сервантыч. Странно… Это очень странно. И сам Голос сегодня какой-то странный… Значит, я должен писать седьмой сезон… Но почему? Для чего? Это ведь уже пройденный этап, я ведь уже творю культуру, а не халтуру. Или Бог тоже сериалы смотрит? Если так, то я не хочу на тот свет, лучше уж сразу в небытие.

Сервантыч уходит. На сцене появляются Табаков с громкоговорителем в руке и продюсер.

Табаков. Шутка удалась. Конечно, довольно жестокая шутка, ну да шутки почти всегда жестоки. А как иначе его было уговорить писать седьмой сезон? Ни в какую не хотел браться. Вот, пришлось примерить на себя роль Бога. Никогда раньше не играл ни женщин, ни Бога, – а теперь сыграл сразу обоих.

Продюсер. Зря мы это… Человек жил в прекрасной иллюзии, а мы ее разрушили.

Табаков. А нечего жить иллюзиями.

Продюсер. И это говорит актер, то есть человек, творящий иллюзию.

Табаков. Искусство – это не иллюзия.

Продюсер. А что же это?

Табаков. Подлинная реальность. Так нас всегда учили.

Продюсер. Слишком высоко звучит, чтобы быть правдой. Фабрика грез – вот что такое искусство, во всяком случае – кино. Почему Голливуд и преуспевает. А что там Сервантыч в самом конце сказал?

Табаков. Он сказал, что если Бог смотрит сериалы, то ему на том свете делать нечего.

Продюсер. Интересная мысль…

Акт второй. Сцена девятая. Анна, Анатолий, разносчик пиццы

Анна. Провал. Полный провал. Полный жизненный провал. «Урарту» провалился, Греты Гарбо из меня не вышло. Это ясно. Шестой сезон «А следовательно» провалился, а следовательно и тут моей карьере конец. И что мне теперь делать? Семья? Не родилась еще женщина, не мечтающая о семье… Великой актрисы из меня не вышло, но почему бы не выйти обыкновенной любящей жены и матери? Но кого любить? Актеров? Увольте. Из актеров я люблю одного только нашего Пал Палыча Табакова, и только потому, что он никогда не признавался мне в любви. А кого тогда? Фанатов сериала? Но они все сумасшедшие. А никого другого вокруг меня и нет. Только фанаты и актеры. Небогатый выбор.

Входит разносчик пиццы с коробкой.

Разносчик пиццы. Пиццу заказывали?

Анна. Да.

Разносчик пиццы. Получите и распишитесь.

Анна подходит к разносчику, расписывается в бумажке, берет коробку, кладет на стол, говорит спасибо, разносчик уходит.

Анна. Хоть пиццу принесли, всё развлечение. Моя любимая пицца – «Анна». Анна ест только пиццу «Анна».

Вымученно смеется, открывает коробку, но вдруг останавливается.

Анна. В последнее время я постоянно хочу что-то как вспомнить, но никак не вспомню. Со всеми бывает, конечно. Один раз я целый день капитально вспоминала, как будет по-английски – столица, а в другой раз несколько дней не могла вспомнить, какой-такой Киану Ривз играл Нео в «Матрице». Но тут что-то другое, что-то посерьезнее. Ладно, всё равно ведь не вспомню. Лучше буду есть пиццу.

Снова открывает коробку и вдруг вскрикивает.

Анна. Вспомнила! Аннатолий! Я всё время вспоминаю тот день, когда он делал мне предложение. Милый, глупый, сердитый Толя, так не любящий кино. Интересно, как он, что с ним? Ей богу, если бы он сейчас вошел и сказал: «Выходи за меня», - я бы и вышла.

Входит Анатолий.

Анатолий. Здравствуй, Аня.

Анна (в изумлении). Толя!

Бросается к нему и обнимает, но тут же в смущении отступает. Анатолий тоже смущен.

Анна. Это и вправду ты?

Анатолий. Как видишь.

Анна. Но откуда, как?

Анатолий. Да вот, прорвался к тебе через все кордоны.

Анна. Ну, рассказывай, рассказывай. Как ты, чем занимаешься?

Анатолий. Занимаюсь я всё время двумя вещами: зарабатываю деньги и думаю о тебе.

Анна (смутившись). Обо мне?

Анатолий. Да, о тебе.

Анна. Обо мне думать нечего.

Анатолий. А я думаю, всё время думаю. Десять лет я думаю только о тебе.

Анна. Не говори ерунды. Лучше расскажи, как ты зарабатываешь деньги.

Анатолий. А разве ты не знаешь? У тебя вон и коробка стоит.

Анна. Коробка? Это пицца. Пицца «Анна».

Анатолий. Так а кто эту пиццу производит?

Анна. Понятия не имею.

Анатолий. Я и произвожу. Я думал, это всем известно.

Анна (смеясь). Ты? А я думаю, почему, когда я ем эту пиццу, то всё время о тебе вспоминаю. Подожди-ка. Я надеюсь, что «Анна» - это не в мою честь?

Анатолий. Конечно, в твою.

Анна (с некоторым даже страхом смотря на Анатолия). О господи!

Анатолий. Ты знаешь, Аня, зачем я пришел?

Анна отводит взгляд, молчит.

Анатолий. Аня? Ты меня слышишь?

Анна. Да.

Анатолий. Ты знаешь, зачем я пришел?

Анна. Боюсь и спрашивать.

Анатолий. Я пришел повторить свои слова десятилетней давности: выходи за меня, Анна.

Анна молчит.

Анатолий. Помнишь, ты говорила, что мы слишком молоды, что муж должен быть старше жены. Сейчас мы уже не так молоды, а я за последние годы стал значительно старше и чувствую себя как минимум лет на сорок.А тебе, как было, так и есть – двадцать лет. Тебе всегда будет двадцать. Так что теперь я вдвое тебя старше, и мы можем смело пожениться. Я крепко стою на ногах, а ты, надеюсь, и сама поняла, что такое этот мир кино. Это не настоящая жизнь, а я предлагаю тебе настоящую. Выходи за меня замуж.

Анна (тихо). Я согласна.

Анатолий. Что?

Анна (громче и тверже). Я согласна.

Анатолий. Согласна?

Анна. Да, согласна.

Анатолий. Подожди, как-то я растерялся… Что-то еще… Что-то важное. Да, чуть не забыл, это ведь важнее всего. Ты больше не будешь сниматься в кино. Никогда. Иначе Я не согласен. Выйдешь ли ты за меня, но при условии, что больше никогда не будешь сниматься в кино?

Анна (спокойно и уверенно). Конечно. Я согласна выйти за тебя замуж и больше никогда не сниматься в кино.

Анатолий молчит, как бы не зная, что говорить дальше.

Анна. Что молчишь? Почему не вопишь от счастья? Ты ведь ждал этого момента десять лет. Всю жизнь ждал.

Анатолий. Да не знаю, всё как-то…

Анна. Не так. В жизни всё всегда не так. Слишком буднично. Надо, чтобы всё происходило как в кино. Знаешь, все эти хэппи-энды в старых фильмах. Мужчина достает коробочку и протягивает ее девушке. Та в нерешительности открывает ее и видит вожделенное всеми девушками обручальное кольцо. Играет музыка, возвещающая о приближении хэппи-энда. «Ты выйдешь за меня?» – нежно спрашивает мужчина. «Да!» – отвечает девушка, обволакивая любимого туманным взором. Поцелуй. Конец фильма. Давай всё это сыграем – и это будет последнее кино в моей жизни. Кольцо-то у тебя, надеюсь, теперь имеется, не пиццу же мне из коробки доставать? Предложение руки и пиццы! Нет, не так. Предложение пиццы и сердца!

Анатолий. Не беспокойся, не пиццы. Есть у меня кольцо. Я выучил урок.

Анна (снова смутившись). Что, правда?

Анатолий. Конечно. Показать?

Анна. Нет, подожди. Ты правда принес кольцо?

Анатолий. Правда. Принес.

Анна. Ты слышишь?

Анатолий. Что?

Анна. Музыка!

Играет музыка, возвещающая о приближении хэппи-энда.

Анатолий (вздрогнув). Да, слышу.

Анна. Тогда действуй.

Анатолий достает коробочку и протягивает ее Анне. Та не без трепета открывает ее и как загипнотизированная смотрит на кольцо.

Анатолий (нежно). Аня, ты выйдешь за меня?

Анна поднимает затуманенные глаза на Анатолия и готовится сказать - «Да», но в это время музыка со скрежетом прерывается и звонит телефон. Анна подносит его к уху.

Анна. Слушаю… Что? Точно? И я снова в главной роли? И сценарий опять Сервантыч пишет? И Наташи не будет? Конечно, я согласна.

Отключает телефон и ликующе смотрит на мрачного Анатолия.

Анна. Поздравь меня, Толя. У нас новый сезон начинается – в котором всё будет по-старому.

Анатолий. Я ведь тебе запретил сниматься в кино.

Анна. Что?

Анатолий. Я запрещаю тебе сниматься. Я это тебе уже и десять лет и минуту назад говорил.

Анна. Тогда я не выхожу за тебя. Закрывай коробочку.

Анатолий. Такими вещами не шутят.

Анна. Извини, после поговорим. Я убегаю, мне надо роль готовить. Пиццу вот возьму, а то проголодалась я…

Анна берет коробку с пиццей и убегает.

Анатолий. Будь прокляты эти проклятые телефоны! Будь проклято это проклятое кино! Будь проклята эта проклятая пицца!

Акт второй. Сцена десятая. Преступник, Елизавета Стасова, студент, футболист, прокурор

Голос режиссера за сценой: «Сериал “А следовательно”, седьмой сезон, последняя серия. Мотор!»

Преступник. Хоть и говорят, что идеальных преступлений не бывает, но я их совершал – и продолжаю совершать. Я непостижим, неуловим и безжалостен. Я мастер своего дела. Нет, я не просто мастер, я гений. Никому и никогда меня не вычислить, потому что у меня нет никакого мотива. На самом деле мотив есть, но никому его не постичь. Мой мотив – довести искусство убийства до совершенства, а для того, чтобы убийство стало совершенным, оно не должно иметь никакой другой цели, кроме умерщвления жертвы. Я не должен испытывать к жертве ни малейшей ненависти, я не должен получить от ее смерти ни малейшей выгоды, меня не должно тянуть к ней сексуально или еще как-то. Я убиваю, потому что я – убийца, а жертва умирает, потому что я выбрал ее в жертвы. О, этот момент выбора, именно тут ты чувствуешь себя всемогущим! На кого укажет твой перст, тот и умрет. Я выбираю своих жертв из самых разных слоев общества. Сегодня это преуспевающий бизнесмен, завтра – бедный студент, послезавтра – унылая библиотекарша, а на закуску – какой-нибудь известный спортсмен. Я становлюсь другом жертвы. Постепенно я втираюсь в полное доверие, и вот наконец я допускаюсь к жертве в дом. Это – сигнал, что пора действовать, пора ставить точку в наших отношениях. Яд, который я изготовляю самостоятельно и по которому меня невозможно вычислить, подливается моему «другу» в чашку кофе или в бокал пива – и, прямо на моих глазах, лицо жертвы вдруг искажается – именно тут я успеваю сказать, что сейчас он или она умрет. А после начинаю искать новую жертву. Главное – это чтобы наша дружба оставалась неизвестной для настоящих друзей жертвы, так, чтобы меня никак не могли связать с ней. При соблюдении этого условия я полностью неуязвим. В последнем деле я допустил небольшую промашку и попал в список знакомых жертвы, так что теперь прохожу по делу в качестве свидетеля. Но это не страшно, всё равно вычислить меня невозможно. Ведь у меня нет мотива, а точнее, мой мотив непостижим для простых смертных.

Входит Елизавета Стасова, садится за стол, преступник садится напротив нее.

Елизавета. Итак, вы утверждаете, что в день убийства вы не были в доме убитого?

Преступник. Не был.

Елизавета. А я уверена, что были.

Преступник. Не понял?

Елизавета. Конечно, не поняли. Вы тут сидите, такой самодовольный, вам даже в голову не может прийти, что вас можно заподозрить. Вы ведь выше простых смертных.

Преступник. Не буду возражать.

Елизавета. Вот видите, вы даже не возражаете. Но знаете, что всегда губит таких типов, как вы? Именно чувство всемогущества. Вы начинаете мнить себя настолько всемогущими, что допускаете грубейшую оплошность, полагая, что вам это позволительно.

Преступник (ухмыляясь). И какую же оплошность я допустил?

Елизавета. В вашем телефоне найден файл, он называется «Исповедь совершенного убийцы», там вы излагаете свое кредо. Очень любопытный документ. Вам процитировать? «Мой мотив – довести искусство убийства до совершенства, а для того, чтобы убийство стало совершенным, оно не должно иметь никакой другой цели, кроме умерщвления жертвы. Я не должен испытывать к жертве ни малейшей ненависти, я не должен получить от ее смерти ни малейшей выгоды, меня не должно тянуть к ней сексуально или еще как-то. Я убиваю, потому что я – убийца, а жертва умирает, потому что я выбрал ее в жертвы. О, этот момент выбора, именно тут ты чувствуешь себя всемогущим!» И так далее. Полный набор самых больных мыслей, какие только могут прийти в человеческую голову. Вы даже прямо описываете, как втираетесь к жертве в доверие, а потом умерщвляете ее с помощью яда.

Преступник. Я, конечно, догадывался, что это только в кино следователи удивительно проницательны, а в жизни – тупы как пробки и могут поймать убийцу только в том случае, если он оставил свои отпечатки пальцев или там еще как-то грубо наследил. Да, я догадывался об этом, но вы бьете все рекорды тупости. Вы знаете, что такое художественный вымысел и чем он отличается от реальности? Или вы хотите обвинить меня в убийстве, опираясь на дневник вымышленного персонажа?

Елизавета. Нет, не хочу. Я поступлю по-другому. Такие маньяки, как вы…

Преступник (перебивая). Таких, как я, не бывает, я существую в единственном экземпляре.

Елизавета. Да, такие маньяки, как вы, всегда так говорят. А еще все вы довольно впечатлительны и склонны к мистике, несмотря на всю вашу псевдо-рациональность. Поэтому я вас сейчас огорошу, и вы сами во всем признаетесь. Да оно и трудно будет не признаться, ведь изобличать вас будут сами жертвы.

Преступник (насмешливо). Как это?

Елизавета. Самым сверхъестественным образом. Прямо сейчас жертвы будут являться в этот кабинет - в том порядке, в каком вы их убивали. Первая ваша жертва – убита пять лет назад – студент политологии. Помните его?

Преступник перестает улыбаться.

Елизавета. Вижу, что помните. Симпатичный был парень, и вдруг отравлен. Никто так и не понял, что случилось, хотя и поговаривали, что в последнее время у него завелся друг, которого никто не видел. Что ж, раз свидетелей нет, то свидетелем будет сам убитый.

Входит молодой человек. Преступник вскакивает.

Студент. Да, это я, мой милый друг.

Преступник. Но этого не может быть! Ты умер. Я ведь… проверял.

Студент. Конечно, умер, можешь не сомневаться. Здесь сейчас собрался полный коридор покойников. Все умерщвлены тобою. Хочешь посмотреть?

Преступник (замер от страха, но неожиданно снова улыбнулся). Да, вы меня и вправду слегка огорошили, но слишком уж слегка. Это, конечно, брат-близнец моего бывшего друга. Вы думали, что я сейчас от страха наложу в штаны и во всем признаюсь? Нет, не будет этого.

Студент. Брат-близнец, значит. А следом за мной ты убил – кого? Футболиста, его Виталий звали, верно? Или у него тоже есть брат-близнец? Виталий, заходи!

Входит футболист в футбольной форме.

Преступник (в ужасе закрывая лицо руками). Нет, нет, нет!!!

Елизавета. А следовательно, ваши штаны полны, а преступления раскрыты.

Прокурор. И как это тебе удалось?

Елизавета. У футболиста тоже был брат-близнец, а двух подряд близнецов наш маньяк не выдержал.

Прокурор. Понятно. А если бы он все-таки выглянул в коридор, а там – никого.

Елизавета. Отчего же – никого? Я хорошо подготовилась. Кроме близнецов я собрала людей, максимально похожих на его жертв. Если бы он пристально не вгляделся, то вполне мог бы купиться. Даже немного жаль, что он не выглянул – пропала хорошая работа.

Прокурор. Это и так твое лучшее дело.

Елизавета. Худшее. Никогда в жизни не видела таких мерзавцев, как этот подонок.

Прокурор. И таких подонков, как этот мерзавец.

Елизавета. Да. А у нас нет смертной казни.

Прокурор. Не ты ли всегда говорила, что нельзя лишать жизни даже самых отъявленных преступников?

Елизавета. Говорила, а тут – самолично бы нажала на кнопку электрического стула.

Прокурор. Значит, я был прав.

Елизавета. В чем вы были правы?

Прокурор. А помнишь наш разговор десятилетней давности? Я говорил, что от нашей деятельности ничего по сути не меняется, а ты говорила, что сделаешь воздух города чище. Вот, десять лет ты воздух очищала – и на, получи мерзавца!

Елизавета. Ну так я ведь и его поймала!

Прокурор. Значит, следующий еще хуже будет, только и всего. Нет, мы не боремся со злом, мы выполняем функцию, не более.

Елизавета. А я борюсь и буду продолжать бороться. (немного подумав и погрустнев) А может быть, вы и правы…

Голос режиссера за сценой: Стоп! Снято!

Акт второй. Сцена последняя. Продюсер, Табаков, Анна, Сервантыч, режиссер

Продюсер (улыбаясь). Ну что, все в сборе? Вижу, что все. И все, я полагаю, знают, зачем я вас собрал?

Табаков. Да уж знаем. Пришли мы все окаянного рейтинга ради.

Продюсер. Ну тогда не буду нагнетать, тянуть кота за хвост и выдерживать театральные паузы. Всё хорошо.

Табаков. Хорошо… Хорошо нам мало. Насколько хорошо?

Продюсер. Всё очень хорошо.

Табаков. Обещали ж не тянуть, а сами весь хвост бедному коту уже оттянули.

Продюсер. Ладно-ладно. Тринадцать. Наш рейтинг опять тринадцать, – а такого высокого рейтинга у нас не было с первого сезона. Так что – победа, полная победа! С чем я вас и поздравляю!

Табаков (не очень громко и не слишком восторженно). Ура!!!

Продюсер. Что-то масштаб веселья как-то не соответствует масштабу победы.

Сервантыч. Тринадцать… опять тринадцать. Очень символично. С тринадцати начали, тринадцатью закончили. А я ведь говорил, что тринадцать принесет нам несчастье. Предупреждал…

Продюсер. Да какое несчастье, Сервантыч ты несчастный! Порадуйся хоть раз в жизни!

Сервантыч. Да я всю жизнь радовался, хотя мою восторженность от восприятия бытия вы и воспринимали как опьянение. Но теперь я протрезвел. Как говорил один небезызвестный принц – я растерял всю свою веселость. А чему прикажете радоваться? Вот вы – чему, ну чему вы радуетесь? Тому, что похоронили себя заживо в этом сериале? Сами выкопали себе могилу, сами сколотили гроб, улеглись в него, закопались, лежат под землей, гниют и радуются. А еще кричат: серийные убийцы, серийные убийцы, а чем сериалы – не убийцы? Они убивают всякий вкус, они понижают эстетическую планку до предела. Чем популярнее сериал, тем он опаснее. Популярность сериала лишь увеличивает число его жертв. Тринадцать процентов вас, видите ли, смотрит, а вы и рады! А я рад, что восемьдесят семь процентов нас не смотрит. Для них еще есть надежда. Хотя, нет, они еще что-нибудь похуже смотрят… Да, теперь-то я протрезвел. Я сломлен, разбит и уничтожен. Сказав это, человек, разочарованный во всем, кроме мировой культуры, удаляется, и на этот раз – навсегда.

Сервантыч уходит.

Продюсер. В который раз он навсегда удалился?

Табаков. Да раз в сотый уже.

Продюсер. Ну, значит, вернется. (вздыхает) А что, может, правду Сервантыч говорит? Устами Сервантыча глаголет Истина. Или нет? Кто как думает? Давай, Пал Палыч, говори. Что дал тебе сериал, и дал ли он тебе хоть что-то хорошее?

Табаков. Да как сказать… Раньше я был «не тот Табаков», а теперь я «тот самый прокурор». Не знаю, что и лучше, или точнее не знаю, что и хуже… Хотя, по-моему, успех всё же лучше неудачи.

Продюсер. Успех лучше неудачи… По-моему, тоже лучше. Ну а что нам режиссер скажет?

Режиссер. А что режиссер? Я теперь опять пребываю в состоянии безответственной нирваны. Пришел, снял, ушел. Провала нет – и хорошо.

Продюсер. Провала нет – и хорошо… А как же – искусство, служение, сверхзадача?

Режиссер. Да какая там в кино сверхзадача? Влезть в кадр и не вылезать из него – вот и вся сверхзадача!

Продюсер. Интересная мысль… Кстати, а это правда, что твоя бывшая жена, она же наша Маша-Наташа, уже успела в американском сериале засветиться?

Режиссер (несколько помрачнев). Правда.

Табаков. Еще какая правда, я уже этот сериал видел. Сцены у нее там – огонь; жаркие, прямо скажу, сцены! Скучаю я по нашей Наташе. Вот увидите, она еще голливудской звездой станет.

Продюсер. Звездой она, конечно, вряд ли станет, но уже и то, что она куда-то пробилась, достойно восхищения. Вот ведь бульдозер!

Анна. Может быть, мы о чем-нибудь другом поговорим…

Продюсер. Ах, да, я и забыл, что при нашей Анне-Лизе лучше не упоминать про нашу Машу-Наташу. А ты-то сама что скажешь? Твое слово – ключевое. Мы говорим «А следовательно» - подразумеваем Анна. Говорим Анна – подразумеваем «А следовательно». Стоила и стоит ли вся эта игра свеч и надо ли нам радоваться высокому рейтингу? Говори.

Анна. Я не умею произносить речи.

Продюсер. А ты не произноси речь. Скажи, что думаешь, и всё.

Анна. Не знаю я. Мне грех на сериал жаловаться. Он – моя жизнь. Но, конечно, я мечтала о чем-то большем. О служении искусству, а не рейтингу, и прочих пафосных вещах. Хотя почему – пафосных? Артист и должен служить искусству, а вот если служения не получается, тогда слова о служении и начинают казаться пафосными. Наверное, служения у меня не получилось. Пал Палыч мне как-то сказал, что однажды я включу первую серию первого сезона «А следовательно» и мне станет так тошно, что я тут же выключу телевизор, а я с ним не соглашалась. А вот буквально вчера всё так и вышло. Включила я телевизор, попала на первую серию и буквально тут же всё выключила. Тошно стало. Жизнь обещала так много, а первая серия казалась лишь прелюдией к этой большой жизни. Казалось, казалось, а оказалось, что первая серия - это прелюдия лишь к семи сезонам одного и того же сериала. И всё-таки мне на сериал обижаться грех. Я без него себя уже и не мыслю. Так что я рада тринадцати процентам.

Продюсер. Итог твоей речи: жизнь меня обманула, но я рада.

Анна. Я ж говорю, что не умею говорить…

Продюсер. Да нет, ты всё правильно сказала. Я ведь тоже примерно так думаю. Жизнь, конечно, обещала не то… Уж не знаю, интересная это мысль или нет, но жизнь, кажется, никогда не сдерживает своих обещаний. А все-таки не халтуру ведь и мы делаем? А? Правда ведь?

Табаков. Конечно, не халтуру.

Анна. Надеюсь, что не халтуру.

Режиссер. А я лично никогда не халтурю. У меня что ни серия, то на Каннский фестиваль везти можно.

Продюсер. Да, на Каннский фестиваль… Ну, в Канны нас не позовут, но пока рейтинг такой высокий, есть смысл продолжать. К восьмому сезону все готовы?

Режиссер. Все, кроме Сервантыча. Он и седьмой-то сезон еле-еле написал, а дальше вроде как совсем не собирается.

Табаков. Ничего, если что, я опять сыграю перед Сервантычем роль Голоса. Напишет.

Продюсер. Значит, новому сезону – быть!

Все вместе: Новому сезону – БЫТЬ!!!

Конец пьесы