Сентиментальные истории

ВЕРИТЬ В ЧУДЕСА...

— Ребята, надо верить в чудеса... — двенадцать голосов слаженно выводили старую песню. Аромат хвои, апельсинов и еще доброго десятка запахов огромного стола приятно щекотали ноздри. Мягко звенели струны гитары и огоньки свечей отражались в нарисованных завитках папоротников никогда не замерзающих окон. В хрустальных бокалах пенилось шампанское. Таинственно поблескивал в серванте дорогой чайный сервиз на двенадцать персон. Вечер был добр, весел и приятен, как бывают приятны праздники, пока они еще не успели утратить непринужденность и легкость в многочасовом бдении за столом.

Наверное, в этот вечер и в эту ночь нужно было петь иные песни, но Лариса и Андрей не могли похвастаться знанием традиций. Точно так же как и их родители. Точно так же как и их друзья. Когда-то, когда Андрей был еще очень мал и не ходил в школу, деревенский дед Андрея уверял, будто в старину в эту ночь взрослые и дети с песнями ходили по избам, выпрашивали у хозяев угощения и загадывали им загадки, поздравляли с Рождеством щедрых и пугали страшными масками жадных, а над их головами на длинном шесте красовалась большая звезда. Однако Андрей не без основания полагал, что в его лета, да к тому же в огромном городе возрождение подобных обычаев будет выглядеть слишком старомодным. Да и само Рождество для Майоровых было только поводом лишний раз встретиться с друзьями, и потому они пели песни, которые были ближе всего их душе — песни юности, студенческих отрядов и научных экспедиций, песни времени простого, но на удивление веселого.

Лишь одну традицию полузабытого прошлого хозяева праздника все же соблюли — установили под елкой маленький вертеп. До этого всю неделю под пушистыми, сплошь увешанными игрушками ветками стояли румяные и веселые Дед Мороз со Снегурочкой, но незадолго до прихода гостей их сменила крохотная колыбелька с младенцем и Марией и Иосифом над ней. Фарфоровый вертеп был привезен с горнолыжного курорта Австрии и привлек внимание Ларисы не столько красотой или чувством глубокой веры, сколько трогательным младенцем в люльке — вершине всех ее мечтаний. Хотя, конечно, вертеп был очень красив и очень дорог. Если бы мысли Ларисы не были заняты другим, она непременно обратила бы внимание и на тонкую прорисовку лиц святого семейства, и на изящество каждой линии их фигур. Юная и прекрасная Мария с нежностью смотрела на младенца и прижимала руки к груди, словно боялась, как бы от счастья ее сердце не выскочило наружу; старый Иосиф как добрый дедушка умильно любовался матерью и ребенком, и все трое были объединены таким чувством наивной и всепоглощающей любви, что сердце Ларисы кольнула невольная горечь. Они с Андреем до сих пор были лишены счастья иметь детей. Уже семнадцать лет!.. К чему было обладать просторной квартирой, двумя машинами, загородным домом и участком земли, если стены их дома и квартиры никогда не слышали детского смеха? К чему было достигнутое ими благополучие, если оно не могло служить малышу?

— А без детей на свете было б очень тяжко жить, — пропели гости. — И серым стал бы даже алый парус!

Лариса вздрогнула и почти испуганно подняла взор на гостей.

Нет, показалось. Их друзья были тактичны и деликатны и никогда не напоминали Майоровым о несчастье. И всегда делали вид, будто не знают о существовании в их квартире самой светлой, самой просторной и красивой комнаты, стены которой были украшены веселыми обоями с разноцветными собачками, лошадками и котятами.

Лариса никогда не входила в детскую, точно так же как и ее муж. Только пожилая домработница раз в неделю убирала совершенно пустую комнату, тщательно сметала с подоконника пыль, протирала стены, паркетный пол и со вздохом любовалась потолком, на котором сияли звезды.

Ирина Сергеевна от души жалела Ларису, и временами от этой жалости Ларисе хотелось выть. Долгие годы лечения, постоянные анализы, две операции, тщательно скрываемые от друзей поездки в Питер в НИИ акушерства и гинекологии убедили Ларису, что она никогда не сможет забеременеть. Но даже этот приговор не до конца убил в ней надежду. Медицина в наше время творит чудеса...

— ... медицина в наше время творит чудеса, — подтверждали доктора. — Вы не можете зачать ребенка естественным путем, однако есть и другие методы. Вы когда-нибудь слышали об ЭКО? Иными словами, о ребенке из пробирки?

В первый миг Лариса растерялась. Потом ощутила чуть ли не отвращение к идее, наконец, удивление и недоверие. Ребенок из пробирки... Да разве такое возможно? И потом — она всегда хотела родить ребенка сама!

— Именно это мы вам и предлагаем, — невозмутимо пояснили врачи. — Медицина поможет вам только зачать.

Длинные объяснения, труднопроизносимые термины почти не доходили до сознания Ларисы, однако желание иметь ребенка было слишком велико, чтобы она могла остановиться на полпути.

— Я согласна.

— Однако должен вас предупредить — благодаря этому методу у вас может родиться не один ребенок, а сразу двойня. Или даже тройня...

— Да разве это так страшно? — поразилась Лариса. — Ведь я... я так надеялась... — ее голос сорвался, на глазах выступили слезы.

— Далеко не все относятся к этой возможности так же как вы, — мягко заметил врач. — И все-таки наша методика дает женщинам почти полную уверенность в рождении ребенка.

— Почти? — Лариса вновь испугалась. — Значит, этот ваш метод... может и не сработать?!

Врач вздохнул и повертел в руке карандаш.

— Конечно, стопроцентной гарантии успеха не даст никто. Но, в конце концов, существует еще и сурогатное материнство. Ну что вы, что вы, не стоит так негативно к этому относиться, — успокаивающе проговорил доктор. — Генетически, рожденный таким образом ребенок будет именно вашим отпрыском — вашим и вашего мужа, а вы при этом будете избавлены от всех тягот беременности. Возможно, это даже более благоприятный метод, чем ЭКО, так что обдумайте все как следует...

На Ларису обрушился длинный перечень фактов, примеров, рассказов из индийской мифологии и медицинской практики. Она даже слегка заслушалась импровизированной лекцией, но единственное, что ей удалось понять, так это то, что врачи почти не сомневались в успехе, полагали, что так или иначе, но ребенок у нее появится, лишь бы им с Андреем хватило на это средств.

И все-таки, не смотря на уверения врачей, Лариса не могла избавиться от сомнений. Прежде всего, она не верила, будто деньги решают все. И уж во всяком случае, не могла допустить, чтобы какая-то другая женщина носила ее ребенка, испытывала все тяготы и счастье, связанные с беременностью, тяготы и счастье, в которых ей было отказано, а потом оставила бы малыша и, не оглядываясь, ушла.

Нет, первое предложение врачей нравилось Ларисе гораздо больше, и после нескольких дней раздумий она все же решила вновь отправиться в Петербург. Если "ребенок из пробирки" был ее последней надеждой, она должна была этой надеждой воспользоваться. В письме доктора Корсака приезд Ларисы был назначен на апрель, и со дня получения письма она не могла найти себе места от нетерпения.

Может быть, именно волнение было тому причиной, или же Андрей был прав, и дело было в нелепой случайности — в конце концов она всегда очень аккуратно водила машину — но, подъезжая к любимому магазину, Лариса чуть не задавила бродячую собаку. Резко затормозила, так что шины протестующе взвизгнули. Выскочила из салона автомобиля, отчаянно пытаясь вытащить из-под колес грязного и сырого пса.

Наверное еще никогда посетителям уютной частной ветеринарной клиники не приходилось видеть, как одетая в дорогую куртку женщина прижимает к груди грязного и насквозь промокшего бродячего пса. Женщина была на грани истерики. Пес, казалось, пребывал в некоторой растерянности, но был абсолютно цел и невредим. В последнее мгновение ему все же удалось увернуться от колес и спрятаться от нежданной опасности под машиной.

— Сделайте с ним что-нибудь, — молила Лариса. — Он попал под колеса моего автомобиля!

Ветеринар озадаченно смотрел на посетительницу, мучительно пытаясь понять, что именно надо сделать с лохматым чудовищем. Он привык иметь дело с собаками и кошками, чьи родословные были много длиннее, чем родословные королей, и потому совершенно не представлял, что может понадобиться обеспеченной женщине от грязного бродячего пса.

— Он не умрет? — с беспокойством спрашивала Лариса, приходя в ужас от одной мысли, что ее неосторожность могла оборвать чью-то жизнь — пусть даже это жизнь бродячей собаки. — Он серьезно ранен? Ну, сделайте что-нибудь!..

— Единственное, что ему необходимо, так это избавление от блох, — проговорил пришедший в себя ветеринар. — Да не волнуйтесь вы так, ради Бога! Сейчас проведем дезинсекцию, сделаем прививку... И надо будет купить ему ошейник... И не забудьте беднягу накормить. Больше вашему найденышу не требуется ничего. Он здоров, не ранен, разве что излишне худ, но уж это дело поправимое. Подождите, я напишу, как его кормить.

Таким образом, в доме Майоровых появился нелепый лохматый Подарок. Как заметил Андрей, больше всего найденыш напоминал дикую помесь пуделя, фокстерьера и французского бульдога. При других обстоятельствах Андрей ни за что не согласился бы завести подобного уродца, но спокойствие любимой жены значило для него больше, чем появление в доме неуклюжего лохматого пса. В конце концов, в их квартире хватило бы места и для десятка подобных существ. А если Подарок способен был перебороть волнение Ларисы перед поездкой в Питер, так его и вовсе стоило кормить самыми лучшими костями и кусками мяса.

Лариса и вправду успокоилась, приобрела уверенность, от которой давно отвыкла. Сама мысль, что с Подарком все в порядке и что его жизни и благополучию ничего не угрожает, наполняла сердце молодой женщины странной надеждой. В самом деле, разве можно надеяться дать жизнь ребенку и при этом отнять жизнь у другого существа?

"Тот, кто позаботиться об одном из малых сих..." Лариса плохо помнила цитату, но к обязанностям хозяйки собаки отнеслась с трогательной серьезностью. Лохматый Подарок, долго не способный взять в толк, что перемены в его жизни случились всерьез и навсегда, в конце концов догадался, что жизнь не так плоха, как ему казалось. Каждодневные длительные прогулки, всегда в одно и то же время, вкусный корм, удобная лежанка, обязательное расчесывание густой шерсти превратили худого и неуклюжего задохлика в симпатичного и забавного пса.

И все-таки, если кто-нибудь думал, будто заведя смешную собачонку Лариса забыла о своих мечтах, он ошибался. "Мы в ответе за тех, кого приручили", — эту истину Лариса помнила лучше кого бы то ни было. Но также знала, что никакая собака не заменит ей родное дитя...

...За окном в небо взмыла зеленая ракета и разлетелась снопом сияющих иск. Потом еще одна и еще. Веселая молодежь с песнями водила хороводы вокруг заснеженной елки; кто-то жег бенгальские огни; кто-то, поминутно падая, пытался резать коньками восьмерки на льду; кто-то с хохотом летел с высокой горы прямо в сугроб, так что там мигом образовалась многоного-руко-головая куча мала; а кто-то учил мальчишек пускать ракеты. Люди веселились за окном и в комнате, и Лариса не сразу почувствовала, как ей в ноги ткнулся холодный и влажный нос. "Я устал, — уверяли огромные и как всегда немного грустные собачьи глаза. — И разве ты не пойдешь со мной утром гулять?"

Лариса опомнилась. До утра оставалось не так уж и много времени, а собаке действительно стоило поспать. Также как и ей. Если кто-то и мог позволить себе лечь в полшестого утра, так это не она — в шесть ей положено было гулять с Подарком.

Тихо подняться из-за стола, ласково коснуться плеча мужа, смущенно извиниться перед гостями и отправиться спать. Подарок боязливо скользнул в спальню и воровато запрыгнул на кровать. За свою недолгую жизнь он успел невзлюбить праздничные ракеты и веселые толпы людей на улице, и потому постарался занять самое безопасное место в доме, которое только знал, — в ногах хозяйки.

Установить будильник на шесть утра, скользнуть под одеяло, сосчитать до ста и постараться как можно скорее уснуть. Подарок тесно прижался к ногам Ларисы, согревая ее своим теплом, и вот уже ей казалось, будто это она младенцем нежится в детской кроватке, а мама поет колыбельную и ласковой рукой покачивает люльку.

Когда будильник тихонько затарахтел, а Подарок принялся теребить Ларису за руку, она поняла, что в мире что-то произошло. Темное небо сияло тысячами ярких точек звезд и одна звезда показалась Ларисе особенно яркой. Воздух был чист и свеж, и его свежесть прогнала из души молодой женщины последние остатки горечи. На душе, как и на улице, было тихо, мирно и легко. Свет фонарей отражался от свежевыпавшего снега, и он переливался синими, фиолетовыми и розовыми искрами, исчезал в лиловых тенях, манил, завораживал, словно волшебная перина. Подарок приглашающе вильнул хвостом и затрусил по направлению к ближайшей аптеке.

Ну да, почему бы и нет? Пожалуй, и для Андрея, и для гостей это будет не лишним.

— Пожалуйста, аспирин, — вежливо проговорила Лариса в окошечко дежурной аптеки. — И... и тест на беременность.

Аптекарь ошеломленно уставился в окно. Чего только не просили его за эту длинную и шумную ночь. Аспирин — очень часто. А еще гель против ожогов для незадачливых любителей пускать ракеты и жечь бенгальские огни. Но, пожалуй, чаще всего просили противозачаточные средства. И вот, пожалуйста — тест на беременность. Удивительное дело — праздничная ночь!

Лариса вернулась домой в радостном и непривычном ожидании. Нет, это было нелепо. Стоило подождать до весны. Ведь медицина в наше время творит чудеса...

Подарок ткнулся носом в колени хозяйки и нетерпеливо передернул ухом. "Ну, что тебе стоит? Попробуй! Ты же ничего не теряешь. А апрель в любом случае придет..."

Глаза пса были столь выразительны, что Лариса решилась. Главное было не запутаться в инструкции.

Вопреки опасениям инструкция оказалась простой, и все-таки Лариса не сразу поверила своим глазам. Две полоски... Две! Значит, она беременна... Лариса вытерла слезы, прижала к себе ничего не понимающего Подарка, всхлипнула, засмеялась и, наконец, разрыдалась от счастья. Семнадцатилетнее ожидание закончилось.

Ларисе хотелось пуститься в пляс, запеть, немедленно разбудить мужа, сообщить о своем счастье всему свету или, по крайней мере, всем уснувшим в доме гостям. Но она сдержала этот порыв. Утром, когда встанет солнце, она поделиться радостью с Андреем, а пока стоит приласкать принесшего счастье в их дом пса.

— Это ты, лохматый, это ты все устроил, — шептала она, почесывая Подарка за ухом. — Других малышей приносят в клюве аисты, а наш приедет верхом на тебе.

Добродушный Подарок завилял хвостом, всем своим видом выражая согласие на роль ездовой собаки.

Лариса подошла к окну. Высоко в небе ярко сияла утренняя звезда.

— Здравствуй, утро! — прошептала Лариса. — Здравствуй, Чудо! Здравствуй, Жизнь!

ИДЕАЛ

Какое сообщение за неделю до праздников может получить деловой человек? Отчет об успешных предпразничных распродажах? Новые предложения от деловых партнеров? Требование немедленно доставить заказанный накануне товар куда-нибудь в Малайзию или Испанию? Или новый заказ, вызванный внезапно возникшим у кого-то желанием сделать подарок даме сердца? Конечно, суматоха предпраздничных дней может принести немало самых разных и подчас самых странных посланий, однако сообщение, настигшее Жан-Батист Берто вечером в четверг, было самым неожиданным, самым невероятным и при этом самым желанным из всех. "Ликуй! -- взволнованно вопил в трубку старый университетский приятель господина Берто. -- Я нашел девушку твоей мечты! И она не замужем..."

Если кто-то совершенно точно сможет описать свой идеал -- цвет и выражение глаз, черты лица, волосы, рост, телосложение, характер и даже род занятий -- его с полным правом можно будет счесть шутником или обманщиком. Если же мужчина потратит половину жизни на отыскание подобного идеала, многие люди сочтут его безумцем. И однако Жан-Батист Берто делал именно это. Двадцать лет искал хрупкую маленькую девушку с пепельными волосами и небольшими серыми глазами, девушку, которую никогда в жизни не видел наяву, но которую считал счастьем своей жизни. Девушку тихую, скромную и любящую. Не испытывающую ни малейшего пристрастия к шуму и суете современного мира, к повсеместно модным нынче джинсам и майкам, гамбургерам, пиццам и хот-догам и не чуждую высокому искусству. Короче -- Идеал, который, как известно, недосягаем.

Нельзя сказать, будто Жан-Батист Берто был мечтателем, романтиком или поэтом. Нет, он всегда твердо стоял на ногах, был человеком трезвомыслящим и даже расчетливым, как и положено отпрыску старой протестантской торговой фамилии. В двадцать три года он унаследовал почтенное и приносящее немалый доход дело, за каких-то шесть лет смог втрое его расширить, в последующие пять лет начал поставлять товар туда, куда прежде не дотягивались руки его отца и деда, а в тридцать восемь лет увеличил свое состояние до миллиона.

И при всем том Жан-Батист был уверен, что только привидевшаяся ему в юности девушка сможет составить его счастье, и только этой девушке сможет дать счастье он. Два неудачных брака, так и не принесшие ему детей и особой радости, лишь укрепили Жана-Батиста в этом мнении, так что господин Берто готов был перевернуть небо и землю в поисках идеала.

Первоначально друзья и родственники Жана-Батиста лишь посмеивались над тем, что они называли "блажью гения", затем стали пожимать плечами, наконец, преисполнились сочувствия к человеку, чьи поиски не могли увенчаться успехом. Не раз и не два они предлагали Жану-Батисту несколько снизить свои требования, удовлетвориться какой-нибудь одной чертой прекрасного видения -- к примеру, схожим цветом волос или глаз, небольшим ростом или хрупким сложением, а также внимательнее присмотреться к студенткам различных искусствоведческих колледжей. В глубине души они были уверены, что некоторые качества бессмертного идеала совершенно бессмысленно искать в нынешний век цинизма и дурного воспитания, лишь по какому-то недоразумению именуемого "свободой". Они даже пытались довести все эти идеи до сведения Жана-Батиста и тем самым облегчить ему поиски.

Зря.

Господин Берто более не желал идти на компромиссы. Он и так упрекал себя за то, что интересы дела дважды заставляли его заключать браки, бывшие чисто деловыми сделками, упрекал тем основательнее, что вынужденные союзы так и не принесли ожидаемого результата -- сердцу, как выяснилось, не прикажешь -- так что решил хранить верность Идеалу, свято веря, что когда-нибудь встретит девушку своей мечты.

"Ждать и надеяться!" стало его девизом, его философией, его верой. В конце концов он заразил своей верой и других. Стоило родственникам и друзьям Жана-Батиста оказаться в незнакомом месте, как они начинали внимательно приглядываться ко всем встречным молодым женщинам, посещать концерты, выставки и прочие места большого скопления людей, ворошить газеты, подчас, не понимая ни слова из напечатанного в них текста, но зато самым тщательным образом рассматривая фотографии. Они беспрестанно бродили по сайтам Интернета, вглядывались в лица сотен и тысяч женщин, но ни газеты, ни компьютерные сети, ни деловые поездки не помогали Жану-Батисту и его близким отыскать Идеал. "Слишком жесткие условия поиска", -- неизменно отвечали поисковые системы Интернета и предлагали на выбор данные с "нестрогим соответствием". Господин Берто бросал на эти данные рассеянный взгляд и упрямо возобновлял бесконечные поиски.

Временами близкие Жана-Батиста уверяли, будто упрямство их друга и родственника было связано с его делом, в котором искусство значило ничуть не меньше, чем торговые и финансовые интересы. Дело в том, что господин Берто торговал не компьютерами и не автомобилями, не строительными материалами и не земельными участками. Он торговал коврами, точнее, гобеленами -- прекрасными, вытканными вручную картинами из шерсти и шелка. Жан-Батист знал о гобеленах все. Он был влюблен в свое дело до безумия. Он знал всех лучших художников, по картонам которых мастера создавали бесценные произведения искусства, знал всех лучших мастеров, всех талантливых учеников. Он был самым строгим ценителем в своем деле, гораздо более строгим, чем его многочисленные клиенты, и потому мог ли быть менее требовательным к своему идеалу, чем к тканым шерстяным и шелковым полотнищам?

И все же случались минуты, когда даже Жан-Батист Берто начинал сомневаться в успехе затянувшихся поисков. Бывало, ему казалось, что его прекрасная мечта успела покинуть этот свет или же только должна была родиться -- в любом случае, он боялся, будто разминулся со своим идеалом во времени. В такие минуты Жан-Батист становился непривычно задумчивым и меланхоличным, а служащие начинали ходить вокруг шефа на цыпочках. К счастью, время неуверенности и меланхолии господина Берто никогда не длилось более четверти часа, а по прошествии пятнадцати минут он с неуемной энергией возвращался к своему прерванному делу и к поискам, более не сомневаясь, что обязан преуспеть.

И вот после двадцати лет поисков перед предпринимателем забрезжила надежда -- раздался долгожданный телефонный звонок. Он воспламенил Жана-Батиста, придал ему исполинские силы, однако какой бы восторг не испытывал господин Берто от новости, он никогда не забывал и о практической стороне дела. Перво-наперво недоверчивый предприниматель осведомился у возбужденного собеседника, где тот находится и почему так уверен, что поиски завершены.

Старый друг, известный во Франции искусствовед, звонил из России, из города с трудно произносимым названием "Нижний Новгород". О том, что в России по улицам больших городов бродят белые медведи, Жан-Батист был наслышан немало. О том, что Нижний Новгород является третьим по величине городом страны, господин Берто не слышал ничего. Впрочем, белые, черные или бурые медведи были безразличны Жану-Батисту. Свой идеал он готов был искать повсюду -- хоть в Арктике, хоть а Антарктике. Главное, чтобы это и вправду был его идеал, и уж в этом вопросе господин Берто намеревался проявить всю присущую ему осмотрительность.

Верный друг только усмехнулся на осторожные расспросы Жана-Батиста и предложил старому приятелю принять факс. Когда из факсимильного аппарата медленно пополз темный лист бумаги с нечеткими буквами, плохенькой черно-белой фотографией и еще худшими репродукциями, Жан-Батист охнул и понял, что это его судьба.

Ирина Еремеева, двадцати девяти лет от роду, жительница Нижнего Новгорода, выглядела в точности так, как представлял себе Жан-Батист. Даже отвратительная фотография не могла этого скрыть. А еще Ирина была художником. Если бы господин Берто мог видеть подлинники ее картин, а не дрянные черно-белые репродукции самодельного буклета, он был бы поражен яркими праздничными красками изображенных Ириной сцен. Молодая художница беспрестанно писала Нижний Новгород, но это был не совсем тот Нижний, к которому привыкли нижегородцы. Это был на удивление радостный, праздничный и красивый город, с нарядными смеющимися людьми, неправдоподобно большими цветами, декоративно яркими деревьями и неизменно улыбающимся солнцем. Кому-то творения Ирины могли напомнить праздничные процессии на картинах итальянских художников пятнадцатого века, кому-то -- веселые росписи прялок, выходившие из-под рук городецких мастеров, но что бы не вспоминали посетители первой Ирининой выставки, у них оставалось чувство радости и неожиданной для зимы бодрости. Картины Ирины так и просились стать образцами для какого-нибудь ковра, и когда искусствовед из Арля случайно забрел в маленькую художественную галерею, он просто остолбенел. Сначала от вида сияющих праздничных полотен, затем -- от облика молодой художницы. Впервые в жизни почтенный профессор понял, что чудеса возможны, надо только уметь ждать.

К сожалению, Жан-Батист не мог оценить всей красоты полотен, и все-таки даже смазанные темные репродукции что-то всколыхнули в его душе. Он плотнее прижал трубку к уху и замирающим голосом спросил:

-- А ты можешь их сфотографировать? Ее и картины?

-- Попробую, -- неуверенно пообещал искусствовед. Он не знал ни слова по-русски, потерял где-то своего переводчика и успел сообразить, что Ирина, в свою очередь, не понимает ни слова по-французски. Выбранный по необходимости английский язык также мало удовлетворял собеседников, однако если люди непременно хотят друг друга понять, им это, как правило, удается. Так что вечером на столе Жана-Батиста Берто лежали цветные распечатки прекрасных цифровых снимков, и счастливый предприниматель понял, что действительность превзошла самые смелые его мечты.

Через неделю после знаменательного дня в квартире Ирины Еремеевой появился новенький факс, а также прекрасный альбом с репродукциями французских ковров. Как объяснил заезжий профессор-искусствовед это был дар господина Жана-Батиста Берто, призванный поддержать и вдохновить молодой талант.

Сначала Жан-Батист и Ирина отправляли друг другу послания раз в неделю (Ира была очень скромной и вежливой девушкой и, конечно, не могла не поблагодарить господина Берто за поддержку). Потом послания стали отправляться чаще -- два раза в неделю, три раза в неделю, четыре, наконец, каждый день. И Ирина, и Жан-Бастист больше не могли обходиться без этих писем. Ира не только писала, она рисовала свои послания. Жан-Батист не только расспрашивал Ирину о ее творчестве, но и сам рассказывал о чудесном искусстве создания гобеленов, о французских и фламандских шпалерах, о знаменитых художниках и ткачах. Через четыре месяца заочного знакомства Ира пошла на курсы французского языка, а еще через три месяца письма из Франции в Россию и из России во Францию стали отправляться два раза в день.

По прошествии год после начала необычного знакомства господин Берто устроил Ирине трехнедельную стажировку во Франции в мастерской одного из своих знакомых художников. Жан-Батист с неподдельным восторгом рассматривал картоны Ирины, давал ей советы, ничуть не хуже руководителя стажировки, показывал достопримечательности и музеи -- прежде всего музей шпалер в Анжере и музей шелка в Лионе, а потом вручил небольшой шелковый гобелен, сделанной по Ириному эскизу.

Через месяц, когда Жан-Батист и Ирина поняли, что созданы друг для друга, господин Берто отправился в Нижний Новгород знакомиться с родителями невесты. Над городом висели тяжелые тучи, готовые разверзнуться то снегом, то дождем, но в душе Жана-Батиста царил май. Предпраздничные хлопоты, знакомство с родственниками и друзьями Ирины, две свадьбы -- сначала в Нижнем Новгороде, а затем в Лионе -- стали достойным венцом двадцатилетних поисков господина Берто и немало порадовали новых родственников.

Строго говоря, на этом можно было бы закончить историю надежды, веры и любви. Жан-Батист по прежнему торгует коврами, Ирина по прежнему пишет, а за пять совместных счастливых лет супруги Берто обзавелись двумя очаровательными детьми: мальчиком и девочкой. Девочка очень любит рассматривать папины ковры, мальчик обожает мамины краски, и Ирина и Жан-Батист верят, что их дело в надежных руках. И все же, это не конец истории, хотя бы потому, что истории счастья не имеют конца. Время от времени Жан-Батист и Ирина Берто оправляются в аэропорт встречать студентов из России. Помогают им обустроиться, устраивают их стажировки, обеспечивают праздники и отдых. Они приезжают отовсюду: из Москвы и Самары, из Грузии и Белорусии, с Украины и Казахстана. Из всего бывшего Союза, который Жан-Батист по привычке называет Россией.

Жизнь продолжается.

МАДОННА С ЦВЕТКОМ

Рождение нового существа -- всегда праздник. Рождение человека -- праздник вдвойне. Самые строгие люди умиляются, видя что-то лепечущих на своем детском наречии малышей, но очень редко могут это наречие разобрать. Еще бы, ведь дети -- маленькие странники из полузабытой страны детства, и только любящим мамам дано их услышать и понять...

Когда Маша впервые увидела новорожденную дочь, она поняла, что ее малышка -- просто чудо. Густой темный пушок на голове, огромные голубые глаза, нежная кожа. Маша готова была любоваться на свою дочку день и ночь, и только больничные правила мешали ей предаваться этому занятию с утра и до вечера. Маме казалось, будто она знает каждую черточку на личике крохи, каждую складочку на ее ножках и ручках, помнит каждую ресницу и каждый волосок. Правда, день ото дня маленькая Женя все больше менялась. Ее волосики распрямились и стали гуще, голубые глаза превратились в светло-карие, словно орешник, малышка подросла и потяжелела, но Маша никогда не спутала бы дочку с другой девочкой, даже если бы ручки малышей не были помечены бирками с именами. А когда новорожденные плакали, Маша узнавала голос своей дочурки среди десятков голосов других малышей, хотя крохи плакали все разом, чем-то напоминая многоголосый хор. Голос Женьки при этом выделялся среди голосов других малышей, ибо был громче, ниже, требовательней и, как казалось маме, музыкальней.

Когда Маша с дочкой вышла из роддома, совершенно незнакомые люди то и дело останавливались рядом с коляской, желая полюбоваться малышкой, и уверяли, будто девочка так забавна, что им так и хочется поцеловать ее маму. Маша краснела и смущалась, а Сережа, Машин муж и Женькин папа, гордо выпрямлялся и самодовольно оглядывался вокруг, довольный тем, что в его доме обитают две такие замечательные девочки.

Дом Маши и Сережи был большим и очень старым, зато двор и сад словно специально были созданы для того, чтобы там могли играть маленькие дети. Зимой во дворе можно было строить снежные крепости, кататься на лыжах и даже на коньках, а летом там росла такая густая и мягкая трава и желтело так много одуванчиков, что обитатели дома время от времени удобно укладывались на покрывала, принимая солнечные ванны.

Маша старалась, чтобы маленькая Женька как можно больше времени проводила на солнышке, подальше от толстых и холодных стен, потому что только так малышка могла вырасти здоровой и крепкой девочкой. Но когда погода на улице хмурилась, Маша брала в руки книжку со сказками и принималась ее читать, на разные голоса изображая зайчиков, медведей, хитрых лисиц и ежиков. Сережа иногда подсмеивался над женой, полагая, что Женька слишком мала, чтобы что-либо понимать в сказках, однако Маша уверяла, будто кроха прекрасно все понимает, только пока не говорит. Что поделать -- Маша мечтала, чтобы ее девочка выросла не только здоровой и крепкой, но и умной, так что старалась как можно больше с ней разговаривать, ставила ей пластинки с музыкой и сама пела свои любимые песни. Может быть, именно это и помогло малышке произнести первое слово и сделать свой первый шаг гораздо раньше, чем это делали другие дети.

Первое пожелание, высказанное Женькой вслух, было пожелание иметь "паанино, афу и зонтик". Как выяснила Маша, "афа" оказалась "арфой", и купить ее не представлялось ни малейшей возможности. Даже если бы у Маши и Сергея были лишние деньги, они не могли представить, где бы в их крохотной квартирке поместилась такая махина. Так что вместо арфы Маша отыскала в одном из журналов большую цветную фотографию арфистки, перебирающей струны, и с помощью Сергея повесила фотографию над кроваткой дочери.

К счастью зонтик в семье уже был. Он был большим, таким большим, что под ним могли спрятаться и Маша, и Сережа, и маленькая Женька, и даже большой дворовый кот Тимофей. Однако Маша решила, что черный цвет зонта совершенно не подходит для ее веселой дочурки и потому постаралась отыскать для Женьки игрушечный зонтик, радующий взгляд всеми цветами радуги.

Желанное "паанино" стоило несколько меньше "афы", но для Маши с Сергеем это не имело значения. Бывают случаи, когда между тремя сотнями и тремя тысячами рублей нет никакой разницы, особенно если люди не могут собрать хотя бы одну лишнюю сотню. Однако любящая мама всегда сможет отыскать достойный выход из любой ситуации. В магазине детских игрушек Маша купила маленькое игрушечное пианино в три актавы, так что через некоторое время Женька легко выучила все ноты и смогла одним пальчиком наиграть мелодию про двух веселых серых гусей.

К пяти годам благодаря стараниям мамы Женька не только знала все буквы алфавита, умела читать коротенькие сказки и писать бабушке поздравительные открытки к праздникам, но и могла сыграть для мамы с папой веселую песенку на своем маленьком пианино, умела различать на картинках с десяток птиц, знала все стихи, которые полагается знать маленьким детям, наизусть рассказывала в детском саду истории про Маугли и Конька-Горбунка, а также знала все деревья и цветы, которые можно найти в большом городе. Конечно, временами на Женьку нападала страшная и очень вредная фея Лень или не менее опасная фея Проказливость, и тогда девочке не хотелось играть в азбуку, собирать свои игрушки, вовремя чистить зубы или ложиться спать. Добрая Маша в такие минуты становилась на редкость строгой и неулыбчивой, и тогда даже заступничество папы не помогало. Девочке приходилось ложиться спать, не услышав обычную мамину колыбельную или любимую Женькину сказку про цветы.

Цветы были особой любовью девочки. Как только в магазинах и на рынках появлялись цветы, Маша покупала небольшие розы на коротких стеблях -- они стоили гораздо дешевле огромных и пышных цветов -- и укладывала их в большую миску с водой, чтобы розы могли как можно дольше освежать благоуханием холодную и сырую квартиру. А летом под окнами Женьки цвели рыжие лилии и ярко-синие колокольчики, под окнами других квартир красовались огромные золотые шары и мальва, а во дворе на большой старой клумбе цвели тюльпаны, гвоздики и ноготки.

Клумба не была особенно красивой и богатой. Старожилы уверяли, будто когда-то -- так давно, что они сами этого не видели, а только слышали от родителей -- клумба была не клумбой, а большим фонтаном. Старое полуразвалившееся каменное ограждение подтверждало рассказы стариков, а Маша даже вспоминала, что в своем собственном детстве видела остатки ржавых труб, ведущих к бывшему фонтану.

Женьке клумба совсем не нравилась. Первое время она и вовсе казалась ей уродливым и страшным каменным замком из сказки и, только чуточку вытянувшись, малышка смогла разглядеть над этими полуразрушенными камнями беспорядочно растущие цветы. Мальва, лилии, колокольчики и золотые шары нравились Женьке гораздо больше чахлых, растущих на камнях тюльпанов или гвоздик, а уж одуванчики и вовсе казались волшебными. Вначале они походили на маленькие солнышки, отдыхавшие в траве, а потом, в какой-то миг, превращались в пушистые шарики, которые разлетались по саду крохотными парашютиками, стоило только подуть слабому ветерку. Но самое главное, одуванчики можно было рвать, плести из них венки, пояса, браслеты и ожерелья. Все дети старого дома владели искусством плетения венков. А также их мамы. И бабушки. И, должно быть, бабушки бабушек. Вспоминая, как она сама украшала себя в детстве цветами, Маша привязывала к венкам дочери разноцветные ленты, и Женька бегала по саду, а ленты трепетали за ее спиной.

И только старая баба Шура не одобряла подобного баловства. Баба Шура была человеком очень серьезным, и совершенно точно знала, что нужно людям для счастья. Она давала советы молодым мамам, как варить кашу и печь пироги, следила за поведением подростков, а если кто-нибудь из жильцов дома слишком усердствовал, справляя праздники, начинал шуметь, ругаться и бить посуду, баба Шура немедленно бросалась в бой, стремясь навести порядок. И странное дело, при одном виде маленькой, сухонькой старушки буяны затихали, забивались в угол и бормотали, будто их неправильно поняли. Не один и не два раза баба Шура отчитывала молодых мам, утверждая, будто они не умеют подбирать для детей косыночки, панамы, платья или носки, не умеют готовить обед и развешивать постиранное белье. Как шепотом уверяли обитательницы дома, баба Шура умела все и при желании могла даже ловить мышей, однако вслух это никто не говорил, опасаясь обидеть старушку.

Клумба в фонтане была любимым детищем бабы Шуры и она все время боялась, как бы на цветы кто-нибудь не покусился. А привычка Женьки и других детей плести венки из одуванчиков вызывала в ней особое подозрение. Как утверждала баба Шура, все проступки начинаются с малого. Сначала ребенок рвет одуванчики, затем гвоздики и тюльпаны, а потом... даже страшно подумать, что может случиться потом, -- качала головой старушка. Впрочем, не смотря на все страхи бабы Шуры, цветы мирно росли в своем каменном заточении, и только на следующей день после пятого дня рождения Женьки со старой клумбы пропал тюльпан. Возмущенная баба Шура ринулась к Маше.

-- Но почему вы решили, будто цветок сорвала Женя? -- мягко поинтересовалась Женина мама.

-- А кто же еще? --удивилась старушка. -- Она все время рвет одуванчики и плетет из них венки...

-- Но ведь одуванчик -- сорняк, и это никому не приносит вреда, -- возразила Маша. -- И потом, каким образом Женя могла бы дотянуться до тюльпанов? Она же маленькая.

-- Ваша Женя -- это какой-то попрыгунчик, ртуть, ванька-встанька. Ей ничего не стоит залезть на клумбу и даже на дерево. На прошлой неделе я сама видела, как она сидела на вашей вишне. У вас под окном. Видите, к чему приводит потакание детским шалостям?

-- Но Женя уже сказала, что не рвала цветок...

-- Вы просто не умеете разговаривать с детьми, -- живо возразила баба Шура. -- Позвольте, я сама поговорю с Женечкой. Вот увидите, она скажет мне всю правду.

Маша задумалась. Баба Шура пользовалась в доме большим авторитетом и трудно было найти человека, который решился бы ей возразить. И все-таки Маша сомневалась.

-- Женечка, деточка, --торопливо заговорила баба Шура. -- Ведь это ты сорвала тюльпан? Говори, не бойся. Тебя никто не накажет.

Женька помотала головой и спряталась за маму.

-- Ну, что ты, деточка, ты же любишь цветы? Разве тебе не хотелось бы получить большой и красивый тюльпан?

-- Конечно, хотелось бы, --удивилась несообразительности бабы Шуры Женька.

-- Вот видишь, хотелось бы... А теперь расскажи, как все получилось. Ты залезла на клумбу и сорвала тюльпан. Разве не так?

-- Не так, -- покачала головой Женька.

-- Ах, Женечка, как нехорошо обманывать старых людей, -- укоризненно покачала головой баба Шура. -- Разве тебя не учили уважать старших?

Женя задумалась. Уважать старших ее учили, но она никак не могла понять, чего хочет от нее баба Шура. Может быть, она хочет подарить ей тюльпан?

-- Разве ты, Женечка, не любишь цветы? -- продолжала допытываться баба Шура.

-- Люблю, -- с готовностью подтвердила Женька. -- Я люблю одуванчики и золотые шары, и лилии, и колокольчики, и розы... -- принялась загибать пальцы девочка.

-- А тюльпаны? -- постаралась перевести разговор на более важную для себя тему баба Шура.

-- Я все цветы люблю, -- вновь удивилась Женька. -- И тюльпаны тоже.

-- Ну так скажи, Женечка, правду, -- попросила старушка. -- Доставь старой бабушке удовольствие. Ведь это ты сорвала мой тюльпан?

Женька окончательно растерялась. Баба Шура так просила, так уговаривала ее доставить ей радость, что девочка просто не могла расстраивать седенькую старушку.

-- Угу, -- потерянно подтвердила она и кивнула. Маша вздохнула и покачала головой.

-- Что ж, я так и знала, --заключила баба Шура. -- А теперь, деточка, извинись.

Глаза Женьки широко распахнулись.

-- А за что?! -- в полном недоумении спросила она.

-- Но ведь это ты сорвала мой тюльпан? -- строго проговорила баба Шура. -- Значит, ты должна извиниться. Разве тебя не учили извиняться?

-- Женя, а зачем тебе понадобился этот тюльпан? -- неожиданно спросила Маша и присела рядом с дочкой на корточки.

-- Да, правда, зачем ты сорвала мой тюльпан? -- сердито тряхнула головой баба Шура.

Женя озадаченно молчала. Иногда очень трудно объяснить причины своих поступков, но еще труднее объяснить поступок, который ты не совершала. Однако бабе Шуре и маме так хотелось все узнать... Женька задумчиво сунула палец в рот, поковыряла носком сандалии поли, наконец, заговорила:

-- Я хотела посмотреть на Дюймовочку.

-- На кого?! -- в потрясении ахнула баба Шура.

-- На Дюймовочку, -- чуть более уверено повторила Женька. -- Я хотела узнать, а вдруг в тюльпане живет такакя ма-а-аленькая девочка. Может быть, у нее там комнатка и она поет песенки...

Женька оживилась и даже принялась напевать свою любимую песенку-бессмыслицу. Баба Шура остолбенело смотрела на малышку и только через пару минут смогла сообщить Маше, как вредно читать детям устаревшие сказки.

-- Ну, что ж, Александра Ивановна, теперь вы сами видите, что Женя не рвала ваш цветок, -- уверенно произнесла Маша.

-- Но ведь она призналась!-- возмутилась баба Шура.

-- Нет, она только повторила ваши слова, -- твердо ответила Маша. -- А теперь, извините, но у нас дела.

Вечером, когда Женька укладывалась спать, и мама прочитала ей на ночь несколько страниц из книжки про девочку Элли, Женя сонно потянулась и спросила:

-- Мамочка, а как ты догадалась, что я не рвала этот цветок?

Маша улыбнулась и погладила дочку по темным волосам.

-- Ты слишком красиво все придумала, цветик. Слишком красиво, чтобы это было правдой.

... В альбоме Рафаэля можно найти репродукцию картины юной мадонны с младенцем на коленях. Мадонна улыбается и держит в руке цветок.

ОДНОЛЮБ

Вика отложила инструкцию и вздохнула. Она всегда дивилась на эти книжонки, созданные словно нарочно для того, чтобы отравлять людям жизнь. Вика подозревала, что инструкции пишутся несчастными, претерпевшими от мира какую-то несправедливость и теперь жаждущими жестоко отомстить. В глубине души она была уверена, что вздумайся мстительным бедолагам написать руководство по правильному хождению и большинство людей немедленно разучатся переставлять ноги, а их сил едва хватит на то, чтобы доползти до ближайшей кровати, оглашая воздух воплями и мольбами немедленно призвать к одру болезни врача. Впрочем, вопреки всем страхам и опасениям инструкция, изученная Викой, оказалась на удивление четкой и понятной. Вот только уверенности это не добавляло.

"Ну что, жаждешь попробовать еще раз?" -- его взгляд был холоден и насмешлив -- как и вчера, как и два дня назад, как и всю последнюю неделю. Красные огоньки неисправностей ровно горели на контрольной панели.

-- Да, хочу! -- громко произнесла Вика и вызывающе вскинула голову. Решительно вскрыла кожух аппарата. Краска, пленка, регулятор толщины бумаги. Все в норме. Огоньки неисправностей пылали, даже не думая затухать.

Вика упрямо выгрузила в лоток бумагу, тщательно выровняла стопку и -- вспомнив Всевышнего и всех его святых -- нажала кнопку "Пуск".

Он недовольно заворчал, нахмурился и, в конце концов, издевательски чихнул ей прямо в лицо.

"Не надоело? Может быть, уйдешь, подобру-поздорову? Пока не стало хуже... Полагаешь, я не умею быть гадким?"

-- Умеешь, умеешь, -- бормотала Вика, подбирая выплюнутые листы без единой буквы на изжеванной поверхности. -- Ты все умеешь... даже работать иногда...

"Ну уж, во всяком случае, не для тебя", -- усмехнулся он. Аппарат заревел словно раненный бык на корриде. Сквозь щели кожуха проступили черные масленые кровоподтеки. "Растяпа безголовая! -- разозлился он. -- Хочешь запороть механизм?!"

-- Я все делаю по инструкции! -- огрызнулась она.

"По инструкции," -- желчно усмехнулся он. Огоньки неисправностей заливали комнату малиновым светом. "Ты знаешь, кто пишет инструкции?"

-- Да, знаю я, знаю, так что помолчи! А впрочем, говори, если хочешь. Просто так люди ничего писать не станут.

"Ха! Веришь печатному слову? Может быть, ты и газетам веришь? И рекламе?!"

Вика устало опустилась на стул, против воли вспомнив броскую рекламу копировального аппарата. "Высокое качество... полноцветная печать... Гарантия на миллион копий". Увы, миллион копий он так и не отпечатал, уже вторую неделю отказываясь что-либо делать.

-- Между прочим, мог бы и помочь, -- неожиданно для самой себя попрекнула его она.

"А зачем? -- искренне удивился он. -- Назови хотя бы одну разумную причину".

-- Да хотя бы наш новый заказ! -- чуть ли не сквозь слезы выкрикнула Вика.

"Ну, знаешь, такой глупости я не ожидал даже от тебя, -- с издевкой фыркнул он. -- Собираешься множить идиотские инструкции и рекламы? "Если телевизор не работает -- значит он не включен"... "Нажмите на кнопку, и мы сделаем за вас все остальное!" "Наши простейшие самые простые в мире"... Браво, брависсимо, продолжай в том же духе".

-- Прекрати издеваться! И потом, неделю назад тебя это не занимало, -- с сарказмом заметила Вика.

"Неделю назад... А, впрочем, тебе этого не понять!" -- на этот раз он разозлился всерьез. Еще один алый огонек вспыхнул на контрольной панели. "Ну вот, доигралась, у тебя теперь краска закончилась", -- злорадно сообщил он.

-- Какая краска! -- Вика коршуном бросилась к аппарату. -- Ты же у меня ни одной буквочки, ни одной запятой не напечатал!

"Ну, так смотри сама!" -- в его фырканье слышалось нескрываемое презрение. Вика чуть ли не с головой залезла под кожух, чтобы с потрясением разглядеть выпачканный краской вал и черную лужу у основания аппарата.

-- В инструкции об этом не говорилось... -- в растерянности сообщила она.

"Не говорилось, -- согласился он. -- А когда там говорится о чем-либо действительно важном? Впрочем, инструкции мы уже обсуждали, -- высокомерно заметил он, -- так что сделай одолжение и оставь меня в покое. Краски у тебя все равно нет."

-- Но это же была новая туба! -- возмутилась Вика, ошарашенно вытаскивая наполовину опустевший контейнер с краской. -- Ты что же, хочешь меня доканать?

"Наконец, догадалась, -- с издевкой подтвердил он. -- Ты надоела мне хуже бракованной бумаги!"

Вика собиралась было всхлипнуть, но раздавшийся звонок, прозвучавший для нее как трубы Страшного Суда, помешал ей предаться столь приятному и безобидному занятию.

-- Алло... Да... Нет... Конечно... Я стараюсь... -- жалко лепетала она в ответ гневно рокочущему басу. Неожиданно в ухо ей ударил сухой щелчок, словно на том конце трубку со всей силой швырнули на рычаги.

"Прекрати хлюпать носом! -- брезгливо скомандовал он. -- И возьми, наконец, тряпку. Может быть, тебе нравится сидеть с ног до головы в грязи, но я этого не люблю".

-- Ты сам этого хотел! -- наконец-то разозлилась и Вика, однако от тяжелого запаха типографской краски у нее разболелась голова, так что она торопливо схватила тряпку и принялась старательно вытирать густые черные подтеки.

Через полчаса усиленных трудов и еще четверти часа, убитого на попытки отмыться, Вика решительно достала из коробки непочатую тубу краски и вставила ее в аппарат вместо наполовину опустевшей.

-- Вздумал надо мной издеваться, -- гневно шипела она. -- Вздумал шутки шутить... Не выйдет, голубчик, не выйдет. Я буду не я, но заказ мы выполним сегодня... и в срок...

Он наблюдал за ее стараниями с холодным безразличием, но при этом не забыл зажечь на панели еще один алый огонек.

"Господи, и послал же Бог такую разиню, -- лениво зевнул он и подмигнул ей алым глазом. -- Эй ты, упрямая, не суетись, лучше послушай: у тебя ведь уже и пленки нет".

-- Как нет пленки?! -- взвилась она, но почти сразу же прикусила язык. Довольно, больше она не скажет ни слова. Много чести! Караван лает, собака идет... Или там было наоборот?!

Стиснув зубы, Вика вытащила из аппарата не понравившийся ему рулон и сняла с полки новый. Конечно, она могла бы сказать ему многое. Например, что пленки в аппарате хватило бы еще на десяток подобных заказов, или что его капризы ей осточертели, но какой смысл сотрясать воздух? У него была удивительная способность выворачивать наизнанку все, что бы она не говорила и не делала. Так что пока лучше помолчать.

"Полагаешь, тебе это поможет? -- не унимался он. -- Нет-нет, кто я, чтобы тебе мешать, однако, может быть, ты все-таки взглянешь на контрольную панель?"

Вика взглянула и устало опустилась прямо на пол. Алый огонек, еще мгновение назад сообщавший об отсутствии в машине пленки, потух, зато теперь загорелся другой.

"Я всегда был уверен, что ты неумеха, -- самодовольно сообщил он. -- И сейчас рад, что не ошибся. Ты неправильно вставила пленку".

-- Я все делаю по инструкции, -- попыталась оправдаться она.

"Это ты уже говорила", -- неумолимо заметил он.

-- Ты прав, -- покорно согласилась Вика.

"А я всегда прав!" Сдаваться он явно не собирался.

-- Так что же мне делать? -- жалобно спросила Вика, признавая, что кроме него самого никто иной помочь ей уже не в состоянии.

"Читай инструкцию", -- издевательски посоветовал он.

-- Но я читала! Там сказано...

"Можешь не повторять, -- презрительно хмыкнул он. -- "Накиньте конец пленки на вал..." -- непередаваемым тоном процитировал он. Если бы словами можно было убивать, Вика уже валялась бы бездыханной. "А скажи мне, пожалуйста, дорогая, твои мудрые составители инструкций не объяснили, каким образом можно выполнить данное распоряжение?"

-- Нужно, чтобы конец пленки не был слишком длинным... -- послушно перечитала она нужный параграф инструкции.

Он расхохотался, выплюнув на пол несколько изжеванных листков.

"Что значит "слишком"? Что это -- пять сантиметров, десять, двадцать, полметра или же метр?"

-- Но метр туда не поместится, -- строптиво заметила Вика, до глубины души оскорбленная его покровительственным тоном.

"Ага, кажется, какой-то здравый смысл в твоей голове все-таки есть, -- снисходительно признал он. -- За неделю даже такая идиотка как ты что-то да поняла. Но все же, ты можешь мне ответить -- "слишком длинный" это пять сантиметров или же пятьдесят?"

Вика надолго задумалась, так надолго, что минутная стрелка часов успела совершить полный круг. Еще раз сунула голову под кожух машины, повертела рулон так и эдак и, наконец, сдалась.

-- Твоя взяла, я не знаю. Подскажи мне, как надо. Помоги же в конце-то концов!

Он молчал, делая вид, что рядом никого нет.

-- Но ведь ты в этом тоже заинтересован, -- вкрадчиво заговорила Вика, изо всех сил стараясь достучаться до его разума. -- Если мы не выполним заказ... что ж, меня уволят, можешь радоваться, но вот тебя... тебя-то разберут на детали... или же вовсе выкинут на свалку.

Он презрительно фыркнул, не удостоив ее ответом.

-- Или ты думаешь, что можешь получать лучшую краску и пленку просто так? За красивые глаза? Нет, голубчик, за еду надо платить! Даже тебе!

Он плюнул в нее краской, закатил глаза под потолок и замкнулся в гордом одиночестве. Дурман краски становился все тяжелее. Вику замутило и она стремительно подбежала к окну.

"Закрой форточку, -- буркнул он. -- Мне холодно".

-- Я задыхаюсь... -- попыталась было спорить она.

"Ну так иди дышать на улицу", -- отрезал он.

-- Но там же дождь!

"А меня это волнует?"

Вика выскочила за дверь, обещая себе больше не перечить ему и вообще ни о чем с ним не говорить. Он ее не любил, это было ясно, неясно было только, за что. Разве она каждый день не протирала его влажной тряпочкой? Разве не приносила ему лучшую бумагу? Разве не была с ним почтительна, как ученица перед учителем?

Вика нехотя вернулась в свою комнату и испуганно шарахнулась от некстати зазвонившего телефона.

-- Нет, я не буду снимать трубку, -- дрожащим голосом объявила она.

Он презрительно хмыкнул, насмехаясь над ее трусостью.

-- Я не буду снимать трубку, пока ты не выполнишь работу. Ну, может, попробуешь? Хотя бы сегодня? -- просительно пробормотала она. -- Всего одну рекламку и две инструкции? Ну что тебе стоит, а?

Он молчал, рассеянно перемигиваясь сам с собой лампочками, с нетерпением ожидая окончания рабочего дня, гневных упреков хозяина и даже неизбежной после недельной забастовки свалки.

Вика вздохнула, безнадежно перебрала стопку бумаги, выбросила в мусорную корзину несколько неровно обрезанных листов и в подробностях сообщила ему все, что думает о производителях некачественной бумаги. Совершенно напрасно. Ее мысли волновали его не больше, чем дождь на улице.

Она еще раз проверила машину: краска, пленка, регулятор толщины бумаги, безупречно ровная стопка ярко-оранжевых листов. Все в норме. Он молчал, не снисходя даже до насмешек. Стрелки часов неумолимо приближались к пяти.

-- Все, я так больше не могу! -- в отчаянии выкрикнула она. -- Завтра с утра к тебе придет прежний мастер!!

Он ликующе завопил, так что Вика подскочила, чуть было не выронив потрепанную инструкцию, обернулась и не поверила собственным глазам. Огоньки неисправностей с минуту празднично мигали, чем-то напоминая гирлянду на новогодней елке, а затем разом погасли. Аппарат радостно зарычал, рассмеялся, с легкостью подхватил тяжеленную стопку бумаги, что-то зажевал, сглотнул и, неожиданно, выплюнул ненужный ему кусок пленки.

Ровный гул удовлетворения заполнял комнату. С аккуратностью часового механизма аппарат выбрасывал нарядные рекламные листы, пахнущие свежей типографской краской. "Если вам нужны кухонные плиты -- магазин "Эскалибур" всегда придет к вам на помощь!" -- печатал он.

Он дрожал от предвкушения завтрашней встречи, он старался, он спешил. Он был счастлив и хотел, чтобы все были счастливы вокруг.

Что поделать, но РИЗО-4050 был однолюб.

РЫЖИЙ ПЕС ПЕСОЧНОГО ЦВЕТА

— Вы не видали рыжего пса? — вопрос задала девушка лет двадцати-двадцати двух, невысокая, стройная и взволнованная. — Большого такого, нет-нет, больше овчарки. Говорите, таких не бывает? Да нет, он рыжий, а может, скорее песочный, или желтоватый что ли! Ну какая разница?! Значит, не видали... Потерялся? Нет, то есть, да... то есть, он не мой... Не знаю я чей! Извините, я вовсе не хотела грубить, просто я немножко нервничаю. Да, конечно, но знаете, это очень трудно не принимать все близко к сердцу. Да-да спасибо, я уже успокоилась, в конце концов он знает, как меня найти... Что вы сказали? Нет-нет, они всегда ухитряются меня находить, что кошки, что собаки. Да нет же, я же сказала, что они не мои, просто они всегда меня выбирают. Сами, понимаете ли. Вот-вот, видите? Видите? Нас же шестеро здесь стоит, а котенок подошел ко мне! Иди, дурочек, ты что не чувствуешь, от меня собакой пахнет? Иди-иди!.. Глупый какой-то, а может у кошек нюха нет, как вы думаете? Ладно уж, пусть сидит, — она машинально почесала котенка за ухом и вздохнула.

— Это все со мной со школы творится. Знаете, до школы мне было далековато идти, улица длиннющая, так все дворовые собаки шли со мной, а после занятий провожали домой. Не поверите, но целая свора. Ко мне чужие подойти-то боялись. Да что подойти, слово грубое сказать не смели! И так каждый день... Нет, не давала я им кости. И котлет не носила. Это они сами так решали. И тот пес тоже. Выбрал он меня, понимаете? Как? Да очень просто! Я на работу, а он за мной, не отстает. Перейду, думаю, дорогу, она у нас оживленная, собаки побаиваются таких — так нет же, за мной бежит! Так и дошел до остановки. Нас на работу на автобусе возят — удобно знаете ли! — так он занервничал, вокруг забегал, когда я в салон поднялась, скулить начал. Мне неудобно, собака не моя, а вроде как и моя теперь, шуму много, коллеги хихикают, а пес скок, и за мной в автобус. Подошел спокойно, забрался под сиденье, только нос да лапы торчат. Люди смеются, только водитель ничего не поймет, что за хохот и почему. Ну, объяснили ему, что у нас новый сотрудник объявился, и ему это, конечно, не понравилось. «Шуганите-ка его отсюда» , — говорит. Шуганешь его, как же. Так он и послушался. Ну, водитель тогда сам в салон вошел. «Иди, — говорит, — подобру-поздорову, гуляй, пока можешь». Пес посмотрел на него (с сожалением, я бы сказала), вздохнул грустненько, и вылез. Только хвостом вильнул на прощанье. Так и поехали. Ну, все, думаю, отвязался. Стоит у обочины, не скулит, бежать за мной не порывается. Все вроде хорошо. Только ничего хорошего. Вечером приезжаю, а он уже на остановке ждет. Хвостом туда-сюда машет. Старается. Как только хвост не оторвался, не знаю. Я даже попятилась от неожиданности. А он ничего, не смущается. Подходит ко мне и нагло так ставит свои передние лапы мне на плечи. Вот мол я, жду не дождусь, когда домой пойдем. Тут уж я рассвирепела. Совесть все-таки надо иметь даже собакам! «Уйди, — говорю, — сейчас же!» и лапы его с плеч сбрасываю. Да нет, не укусил он меня. Меня вообще собаки не кусают. Даже эти, как их, пит-були, уж не знаю почему. Ну, стоит он, всем своим видом симпатию изображает, ждет, когда домой пойдем. Что тут можно сделать? Мне же тоже домой хочется. Ужинать, между прочим. И пошла я ужинать с предварительным походом по киоскам в поисках чего-нибудь съестного. Он за мной. Как привязанный. У дома-то я спохватилась. Ногами топаю, гнать пытаюсь, все напрасно. Он головой вежливо кивает, хвостом машет, но не уходит. Шаг в шаг за мной следует. Я в подъезд, он тоже. Не удалось мне дверь перед носом его нахальным закрыть. И в лифт заскочить успел, ничего не поделаешь. А уж в квартиру войти, так это самое легкое оказалось. Сами посудите, пока с сумками замки отпираешь, отпихивать от двери теленка грязного уже не получится. Так что он первый в комнату и вошел. И не захотел уйти. Пинками вышвыривать как-то жалко, веником не убедительно (маленький он у меня и легкий), других же способов выгнать его мне в голову не приходило. Все, думаю, он же весь мой ужин сожрет! Караул! Схватила я сумки и на кухню бросилась. А он ничего, сидит у двери и ждет. Не лает, не скулит, кажется, даже вовсе не шевелится.

— Ужинала я как-то странно, не чувствуя вкуса еды. Все боялась, вдруг он на кухню рваться начнет, на ужин мой покушаться. Не начал. Вежливый все же, если не считать его наглого вторжения. Насытилась я, и тут уж меня совесть замучила. Сидит ведь животина голодная, есть не просит, только скромно ждет, когда же я опомнюсь, да про него вспомню. В общем, приготовила я ему поесть. Нет, не мясо, мясо я бы и сама съела, а так каша геркулесовая (я ее терпеть не могу, даром что полезная!) и еще что после меня осталось. Миску железную взяла, вывалила все это варево и ему даю. «Погоди, —говорю, — пока не остынет, а то обожжешься». Он подождал, степенно, словно и правда по человечески понимает. А потом все умял. Я даже опомнится не успела, только смотрю, он миску вылизывает, да так, что она засверкала. Ну и ну, думаю, чем же я его завтра-то кормить буду? Беда просто. А он опять хвостом так из стороны в сторону повел, «спасибо» вроде сказал и посреди комнаты разлегся. Тут я опять разозлилась. Что же это делается, мало того, что без спроса ко мне вломился, так еще и со всеми своими блохами на чистый ковер улегся? «Иди, — говорю, — в прихожую, там лежи!» И что вы думаете? Встал он и отправился в прихожую. Морду на лапы положил, исподтишка на меня через дверь поглядывает. Сама скромность просто! Опять мне стыдно стало, что на скотину бессловесную нашумела. Ему ведь тоже с людьми общаться охота. Так и вечер прошел — он в прихожей, а я в комнате перед телевизором. Только не заметила я, чем же наше телевидение нас порадовало. Может и ничем. Это даже скорее всего. Вижу только, этот пес рыжий передо мной стоит и внимательно на меня смотрит. «Ну и что, — спрашиваю, — стряслось?» Он зевнул и что-то вроде «Мммнн» промычал. «Пить что ли?» Он радостно вскакивает, вроде как правильно я его поняла, и к кухне направляется. Тут уж мне возразить было нечего. Собакам же всегда надо воду ставить, а я в расстроенных чувствах об этом забыла. Нехорошо как-то вышло. Налила я ему воду, он попил, вновь благодарно хвостом вильнул и в прихожей улегся. Приличный все же пес, пусть и беспородный. Лапы крепкие, хоть и исхудал весь, морда умная, а уж глаза... Ладно, не буду я про глаза. А то совсем тошно делается.

— Проснулась я ночью, потому что рядом чесался кто-то. Смотрю, а это он на ковре лежит прямо перед моим диваном и с остервенением шкуру лапой скребет. «И не совестно, — спрашиваю, — мне на ковер блох разбрасывать? А ну брысь в прихожую!» Он послушался. Нет, странный все таки пес: нахал нахал, а по человечески понимает. Вновь я уснула, а через час опять все повторилось. Час ночи, спать хочется, а он у самого дивана лежит и преданными глазами меня ест. В общем, не было у меня сил с ним ругаться, хочет на ковре спасть, бог с ним, пусть спит, только меня пусть не будит. Он и не будил. До пяти утра. А впять бесцеремонно затеребил меня за руку, опять свое «Мммнн» проворчал и одеяло стащил. Мол гулять хочу, самое время по улице пробежаться.

— Как мне спать хотелось, и не сказать! Пять утра, самый сон, а этому нахалу гулять захотелось. И ведь ничего не поделаешь. Кто ж его знает, вдруг он решит все свои дела прямо у меня на ковре сотворить? Встала я, дверь ему открыла, «Гуляй», — говорю. А у него настроение прямо как у школьника на каникулах. К лифту вприпрыжку подскакивает, хвостом крутит, того и гляди из себя выскочит. Только на меня оглядываться не забывает, головой мотает, вроде как приглашает, сходим, мол, погуляем, погода в самый раз! «Да ты что, — зашипела я, — совсем сдурел? Я не сумасшедшая в пять часов утра по улицам разгуливать! Отправляйся ко без меня». Он мгновение подумал и затрусил по лестнице вниз. И больше не вернулся.

Она помолчала, а затем жалобно спросила:

— Вы его действительно не видали? Совсем?

Мы не видали. Совсем. И, признаться, не очень то во всю эту историю верили.

Девушка вздохнула:

— Ну, ладно. Так даже лучше, а то чем бы я его кормила? Он ведь такой большой. Но все же нехорошо получается! Пришел как к себе домой, а потом с концами. Не по-человечески как-то. Да понимаю я, что он пес, а не человек, но чем, спрашивается, пес хуже? Да и улица у нас тут оживленная, всякие мысли нехорошие в голову лезут. Что ему трудно забежать было, все, мол, в порядке, волноваться не о чем, возвращаюсь в вольной бродячей жизни. Ведь знает нахал дорогу!

Мы молчали, не зная, что ответить на странное предположение.

— Ну, спасибо за помощь, — девушка развернулась и решительно зашагала вдоль улицы. Игривый котенок, что вертелся у ее ног, вприпрыжку помчался за ней, не отставая ни на шаг, словно и впрямь был привязан. Из-под ближайшей подворотни вылез лохматый черный пес и усиленно завилял хвостом, норовя заглянуть девушке в глаза. Огромный дог, привязанный у магазина и только что угрожающе рычащий на каждого прохожего, вдруг вскочил и, по щенячьи подпрыгивая, попытался лизнуть ее в руку. Девушка машинально потрепала его по голове. Она шла по улице, и вся четвероногая живность принималась вилять хвостами, мурлыкать и радостно повизгивать. Девушка подошла к мороженщице, и мы догадались, какой вопрос она задала:

— Вы невидали здесь рыжего пса песочного цвета?

ТРИ ЧАСА

Свет фар беспрестанно танцевал по стеклу, слепил глаза и Олег отвернулся от окна. Голые стены, одинокая лампочка под потолком, простой дощатый пол, с которого четыре года назад содрали ковровое покрытие, вернули его квартире облик обычной "хрущевки". Хотя нет. Вложенных в свое время средств оказалось достаточно, чтобы превратить жалкую "хрущебу" во вполне сносное жилье. Сносное, конечно, для тех, кто не мог позволить себе ничего лучшего. Или для тех, у кого не было Мечты. У Олега мечта была, может быть, и скромная, но зато конкретная; мечта, заставившая его изменить всю жизнь, стать удачливым бизнесменом, человеком, от которого зависели судьбы других людей.

Олег мечтал вырваться из "хрущебы", забыть ее как страшный сон. Нет, крепкий пятиэтажный дом ничем не напоминал развалюху где-нибудь на окраине, он стоял чуть ли не в самом центре города, однако именно это и делало его таким ужасным. Олег всегда хотел жить на тихой, спокойной улочке в небольшом особняке среди высоких и тенистых кленов. Неделю назад пошел пятый год, как он смог осуществить свою мечту, и с тех пор он не переставал удивляться самоуверенности иных архитекторов, всерьез уверявших, будто "хрущебы" можно переделать в модное элитное жилье.

Бизнесмен был уверен, что люди, любящие порассуждать на эту тему, никогда не жили в подобных домах и потому не могли даже представить, что это такое. Низкие потолки, совмещенные санузлы, тесные комнаты и узкие коридоры, крохотные лестничные площадки и прекрасная слышимость всего, что говорилось в соседних квартирах... А еще колонки. Будучи маленьким, Олег боялся находившуюся на кухне колонку чуть ли не до смерти, и как уверяли его родители, пытался запугать это жуткое существо, рыча на него и даже лая.

За минувшее четырехлетие, проведенное в небольшом трехэтажном особнячке на тенистой улице, Олег впервые смог насладиться уютом и тишиной, и почти забыл о принадлежащей ему хрущевке и связанных с нею кошмарах. Забыть о старой недвижимости полностью мешала налоговая инспекция. Раз в год Олег был вынужден вспоминать об опостылевшем ему жилье и платить за него налоги -- что, конечно, немало раздражало удачливого бизнесмена. Его агент, четыре года тщетно пытавшийся продать квартиру, уверял, будто дом является худшим из всех домов города, ну, возможно, за исключением двух-трех еще более кошмарных зданий. Олег склонен был с ним согласиться. Он уже давно созрел для того, чтобы продать квартиру за чисто символическую стоимость, однако с подобным развитием событий не желал смиряться агент. Символическая цена подразумевала и символические комиссионные, а молодой человек потратил слишком много усилий, чтобы остаться ни с чем. Временами Олег мечтал и вовсе отдать свое старое жилище, но не знал никого, кому можно было бы подарить подобное "сокровище".

К счастью, четырехлетние поиски в конце концов подошли к концу, посредник со вздохом сожаления согласился умерить аппетит, а Олег с ликованием понял, что через несколько минут перестанет быть обладателем ненавистной собственности. Энергичный и амбициозный агент не напрасно целый час заливался соловьем, а решившийся на трату покупатель не напрасно тот же час рассматривал окна, абсолютно не продуваемые и абсолютно звуконепроницаемые. Олег мог бы сказать, что окна были единственным достоинством жилья, обитать же в "хрущебе" без них было почти непереносимо. Мало радости изо дня в день и из ночи в ночь слышать несущиеся с площади рев моторов и визг тормозов, завывание сирен и разговоры прохожих. А уж этой "радости" за двадцать шесть лет проживания в квартире Олег хлебнул вдоволь.

Агент торопливо пододвинул к клиентам тщательно составленный договор, и продавец с покупателем с еще большей торопливостью чиркнули свои подписи. Возможно, покупатель тоже боялся, как бы продавец не передумал.

-- Ну, а теперь за успех сделки. И за удачу!

Счастливый Олег отхлебнул припасенное агентом шампанское и заторопился прощаться. Зимой темнеет рано, а он и так потратил на это дело слишком много времени. Олегу уже надоело вытаскивать из кармана сотовый и просить приятелей подождать. В конце концов обмыть сделку он предпочитал в веселой компании в любимом баре, а не в опостылевшей квартире.

Телефонный звонок разорвал тишину и агент по продажам снял трубку.

-- Алло. Что?.. Нет-нет, не он. Я сейчас позову... Олег Дмитрич, да, подождите, это вас!

Олег медленно повернулся и недоверчиво уставился на темно-красный аппарат. Звонить сюда... сейчас... немыслимо и глупо. Он здесь не живет. И даже не бывает. И вообще, давно не считает эту квартиру своей. И теперь на законных основаниях. И все же, будучи уверенным в чьей то ошибке, бизнесмен поднес трубку к уху и был почти оглушен женскими рыданиями:

-- Олежек, помоги... пожалуйста... я... я не знаю... кого просить...

-- Простите. Я с кем говорю?

-- Это я... Алена...

-- Алена?!. Боже, Аленка, как ты меня нашла? Уму непостижимо!..

-- Но... твой телефон...

-- Да я четыре года тут не живу! Квартиру продал. Я вообще случайно сюда зашел... Вот ведь везение...

-- Олег... -- Аленка рыдала неостановимо. -- Помоги по... по... пожалуйста... У меня кот умер...

-- Какой кот? -- опешил бизнесмен.

-- Твой... Которого ты мне... подарил... Его хоронить надо... А я... не могу...

-- Ладно -- ты где?

-- Дома... у себя... ты... забыл?

-- Да. Нет!.. То есть, я сейчас буду. Жди.

Олег выскочил на улицу и поежился под пронизывающим ветром. С отвращением посмотрел на гудящую дорогу. Автомобили шли стальным потоком и Олег спустился по скользким ступеням в подземный переход. Он ненавидел этот переход почти так же сильно, как и свое старое жилье, и площадь, однако перебегать дорогу перед самым носом мчащихся машин было глупо.

Большой мрачный дом, знакомый подъезд, этаж, звонок...

-- Ну, вот и я. Где хладное тело?

Аленка вновь всхлипнула и Олег мысленно обругал себя за бестактность.

-- Да, перестань, малыш, все хорошо. Тринадцать лет для кота не шутка.

-- Они и дольше... живут... только он простудился... воспаление легких... Представляешь?

-- Угу, -- кивнул Олег. -- Ладно, давай его сюда. У тебя лопата найдется?

-- Найдется... кажется... и... я с тобой...

-- Только этого не хватало, -- возмутился Олег. -- Тоже хочешь простудиться? На улице, между прочим, зима. Ты мне лучше коробку найди.

Хорошо одетый мужчина рассеяно смотрел на лопату и коробку с дохлым котом в своих руках и чувствовал себя полнейшим идиотом. Пару раз ударил лопатой по мерзлой земле и с досадой сплюнул. Все, на радостях помешался... Сбрендил! А, может, молодость вспомнил... По опыту студенческой поры Олег знал, что работа дворника тяжела, но не смертельна. Однако, не в таком же виде!.. Бизнесмен решительно огляделся и забросил коробку с котом в ближайший мусорный бак.

-- Все, котяра, спи спокойно, похороны завершены...

Глянул на часы. Возвращаться к Алене через пять минут после ухода было бы некрасиво, мерзнуть под ее окнами -- нелепо. Разумнее всего было подождать в кофейной, успокоить друзей. Сотовый телефон, так и не дождавшись, пока он наберет номер, сам затянул нечто классическое.

-- Привет... Да-да, скоро... Только поминки по коту справлю и приду... Да нет, по коту... зверюга такая домашняя: голова, хвост, четыре лапы и усы... Потом расскажу... длинная история.

Они не виделись с Аленкой десять лет, почти с самого университета. Что тогда между ними было? Да ничего, совсем ничего. Кроме кота. Он подарил ей эту несчастную животину, а потом они разбежались, вроде, даже глупо разбежались, из-за какой-то чепухи. Он так и не понял, что тогда произошло. Кажется, он начал зарабатывать и у него совсем не было времени. И... нет, все случилось слишком давно.

В воспоминаниях время пролетело незаметно и Олег решительно встал. Двадцать минут прошло -- можно возвращаться. Отыскать спрятанную в кустах лопату, постараться не расцарапать ветками физиономию и отчитаться за проделанную работу. В самых возвышенных и трогательных тонах.

-- Проходи, ты, наверное, замерз. Садись к столу. Я сейчас что-нибудь соображу.

Слова падали, почти ничего не знача. Пара вежливых фраз, дежурный чай -- и он сможет идти. Олег зашел в комнату и остолбенел.

За десять лет в квартире Алены не изменилось ничего. Та же ореховая мебель, тот же старинный резной шкаф, старое-престарое пианино с подсвечниками, выступавшие из полумрака маски, милые безделушки, привезенные Бог знает из каких краев. Олег вдруг вспомнил, что родители Аленки много ездили. Кажется, они были геологами или нет -- нефтяниками!.. Альбомы, целая стена книг -- все то, от чего он отвык за последние восемь лет. Лишь компьютер с огромным монитором нарушал царящую в комнате гармонию и Олег с неожиданной досадой пожалел, что технике не умеют придавать благородный вид антикварной мебели.

На кухне тревожно захлопали дверцы шкафчиков и Олег догадался, что что-то идет не так.

-- Я чай забыла купить, -- смутилась под вопросительным взглядом старого знакомого Алена. -- Я сейчас.

-- Подожди, -- Олег сорвался с места, накинул на плечи пальто. С удивившей его самого скоростью добежал до кофейной. -- Пачку чая, белого... -- пять сотенных бумажек небрежно брошены на стол. -- Сдачи не надо, я спешу.

Священнодействие заваривания чая. Тонкий, изысканный аромат и рука сама тянется к полке. От потрясения Олег чуть было не выронил чашку. Осторожно поставил ее на стол. Он все помнил. Помнил, не смотря на десять прошедших лет. Тонкие фарфоровые чашечки, изящные блюдца, маленькие ложечки... И то, где все это найти. Казалось, он ушел из этой квартиры только вчера. Или не уходил вовсе.

-- Ты сейчас где?

-- Так, у меня дело, -- и мучительное чувство будто он сказал что-то не то.

-- Так ты бизнесмен?

-- Предприниматель. Знаешь, это слово мне нравится гораздо больше. А так -- все как у всех. Лучше расскажи, как ты.

-- Да все как у всех. Работаю в конторе. Здесь, через дорогу. Очень удобно. Разрабатываю дизайн кухонь...

-- Ты?!

-- Я. А что в этом такого?

-- Нет. Ничего. Все хорошо...

Приглушенные звуки города... Тихое бормотание радио... Неуловимый уют любимого хозяйкой дома... Черт! О чем ему говорить?! Ну и влип! Хоть беги отсюда... Сотовый вновь затянул свою бесконечную мелодию и Олег с раздражением выхватил трубку.

-- Да... мне некогда... Я же сказал, у меня дело!

-- Ты, наверное, занят, -- Алена зябко закуталась в пуховую шаль и виновато улыбнулась. -- Ты иди. И пожалуйста извини меня. Я просто... растерялась.

-- Да брось ты...

-- Нет-нет, спасибо тебе. Я так благодарна...

-- Что за чепуха! Звони, если что надо, -- Олег чувствовал себя мошенником, который словчил и неожиданно получил за это орден. -- Ах да, у тебя же нет моего номера. Вот -- моя визитка. Ты главное, не стесняйся.

Олег дружелюбно кивнул и вышел на лестничную площадку. С силой потер лицо. Нет, и с чего он вообразил, будто Аленка несчастна? Право слово, смешно. Алена неплохо устроена в жизни и надо думать, зарабатывает немало. Да и квартира у нее -- каких поискать. А то, что мебель не изменилась за прошедшие десять лет, так только идиот будет менять антиквариат девятнадцатого века на современные поделки.

Тонкие пальцы... Густые ресницы... Странный, не из этого века взгляд... Хватит, довольно воспоминаний, его полдня ждут приятели и шикарные женщины. К чему лишние сложности? Его жизнь хороша и без ненужных исканий. Он осуществил свою главную Мечту -- приобрел желанный особняк и избавился от ненавистной квартиры. Его подружки безупречны словно породистые кобылы. Такие же статные и холеные, и он знает их назубок. Как давно почитанную и давно надоевшую книгу. Где все просто. Где все понятно. И смертельно скучно.

Олег стремительно выскочил из подъезда и чуть не задохнулся от холодного воздуха. С трудом перевел дух. Приподнял воротник, изо всех сил стараясь прикрыть лицо от колючего снега. С минуту постоял, стараясь припомнить направление. Собрался идти. И встал.

Жалобный писк, такой слабый, что Олег с трудом его расслышал, донесся откуда то из-за помойки. Котенок -- маленький, страшненький, жутко худой -- отчаянно пытался спрятаться от ветра между огромными мусорными баками. Ноябрьский ветер не хотел отступать, и котенок пятился все дальше и дальше в щель. Хлопья снега ударили ему в нос и бедняга с каким-то безнадежным всхлипом чихнул.

Высокий мужчина в дорогом пальто просунул руку между бачками, осторожно вытащил котенка наружу и усадил на ладонь. Бережно прикрыл от злого ветра. Удивленно огляделся вокруг. Тишина. Непривычный покой. Мир. Ветер сдался, убрался прочь, словно нашкодивший пес.

Олег улыбнулся и повернул назад. Знакомый подъезд, этаж, квартира... Звонок.

ЧУДО СВЕРШИЛОСЬ В ПОЛНОЧЬ...

Дом был стар, как и его хозяин, но в отличие от хозяина любил вздыхать и жаловаться, как могут жаловаться только деревянные дома. Он скрипел некрашеными половицами, утомленно хлопал перекосившимися дверями, пыхтел невысокой печной трубой и вздрагивал, когда сильный злой ветер пытался пробраться к самому его сердцу. Дом был стар и совсем не красив, как бывают красивы почтенные столетние особняки, и все же проезжающие мимо в автобусах туристы удивленно качали головами и говорили: "Посмотрите, какой очаровательный домик, как он мил, можно подумать, он попал сюда прямо из сказки!"

И правда, глядя на деревянный домишко под большим корявым кленом, трудно было поверить, что всего в двух улицах от него кипит жизнь большого города, сияют витрины магазинов, мчатся автомобили, сыплются искры с троллейбусных проводов... Дом казался милым и уютным, потому что улочка, на которой он стоял, никогда не знала шумных, спешащих по делам толп, а в самом доме с недавних пор поселились два колокольчика, два маленьких сердечка, две крохотные девочки с пушистыми головками, которых хозяин дома называл смешными прозвищами Мышонок и Ольгастик.

На самом деле Мышонка и Ольгастика звали Мария и Ольга, но с самого рождения малышек их никто так не называл. Девочки были внучками хозяина дома и с их появлением и дом, и его хозяин преобразились. Вечерами, когда все дела бывали сделаны, заботливый дедушка надевал очки с толстыми стеклами и читал своим внучкам сказки, а его дом старался как можно меньше жаловаться на судьбу и в его скрипе появилось нечто добродушное и даже веселое. Дом старался как можно лучше противостоять ветру, дождю и снегу, как можно тише хлопать дверьми и не трясти перилами старой лестницы, хотя его натруженные руки дрожали и болели от старости и сырости, совсем как руки людей. С удивлением дом чувствовал, что с каждым днем становится все счастливее и счастливее, и потому не хотел даже вспоминать о том времени, когда они с хозяином жили в одиночестве словно два бобыля.

Еще совсем недавно Ольгастик и Мышонок жили с мамой и папой, и так часто переезжали с места на место, что не всегда успевали запоминать дома, квартиры и комнаты, в которых им приходилось обитать. Им случалось жить в больших городах и в маленьких поселках среди голой степи, в горах и у моря, в краях очень жарких и очень холодных, а однажды даже поселиться в огромной гулкой бочке. Папа девочек носил красивую пятнистую форму и лихо заломленный берет, а мама -- белоснежный халат и такую же белоснежную шапочку. Она лучше всех умела лечить насморк, кашель и даже больной живот, а когда делала Мышонку и Ольгастику уколы -- это было совсем не больно.

Однажды рядом с домом, где жили Ольгастик и Мышонок, собралось много незнакомых людей, заиграл военный оркестр, и какой-то человек в такой же форме как у папы сказал, что папа и мама Оли и Маши умели выполнять свой долг. Потом было много речей,цветов и слез, и Мышонка с Ольгастиком забрала к себе соседка. А еще через несколько дней приехал дедушка и сказал, что девочки будут жить вместе с ним в большом и красивом городе. Только папа и мама Ольгастика и Мышонка так никогда и не вернулись домой.

Первое время, когда дедушка привез девочек в свой дом, он не знал, как развеселить внучек. Малышки грустили и всерьез уверяли дедушку, будто старый дом очень ворчлив и сварлив, и они его немножко боятся.

Дому было обидно слышать такие слова, ведь он не меньше дедушки привязался к девчушкам, так что, желая понравится крохам, решил сделать малышкам подарок. В сенях, под крутой и скрипучей лестницей дом хранил сокровище -- старые елочные игрушки. Когда Мышонок с Ольгастиком первый раз открыли крышку запыленного ящика, они так и ахнули от восторга. В пожелтевшей от времени вате лежали огромные переливающиеся шары, в которых сияли разноцветные звезды, таились пингвины и длинношеие лебеди, красовались гроздья винограда, яблоки, земляника и огурцы, прекрасные танцовщицы и мавры с изогнутыми саблями, разноцветные сосульки, снежинки, грустные ослики и забавные гномики в капюшонах и пелеринах, крохотные фонарики, рыбки, лисята и удивительная многолучевая звезда...

Маша и Оля никогда не видели таких игрушек -- они были совсем не похожи на те, что сначала зимы выставляют в витринах больших магазинов. Игрушки были сделаны из стекла и фарфора, из картона и ваты, из разноцветных лоскутков и ореховой скорлупы, и хранились в ящике даже не годами, а десятилетиями. Мышонку и Ольгастику очень нравилось их разглядывать, осторожно разворачивать старую вату, в которую игрушки были завернуты, вдыхать слабый аромат давно выброшенной ели. Да-да, в ящике можно было уловить запах настоящего елового леса, а среди ваты то и дело попадались старые еловые иголки.

Елочные игрушки стали любимой забавой Ольгастика и Мышонка. Конечно, не все из них сохранили свой прежний нарядный вид, некоторые оказались надтреснутыми, некоторые -- слегка замусоленными, картонный крокодил основательно расклеился, а доброго вола с разноцветными глазами-пуговицами кто-то явно пытался попробовать на зуб. Больше всего Мышонку нравился большой мухомор, сделанный из ваты, а Ольгастику-- странный человечек с двумя зонтиками, черным и цветным. Черный зонтик человечек держал под мышкой, а разноцветный приподнял над головой словно жезл тамбур-мажора, так что ручку зонтика можно было зацепить за елочную ветку. К сожалению, дедушка не мог купить внучкам елку, но пообещал развесить игрушки на суровой нитке в большой комнате, чтобы девчушки как и все могли встретить праздник.

И все-таки дедушка был озабочен. Он и дом были старыми друзьями, но сейчас дедушка не мог не признать, что без его помощи дому стало слишком трудно защищать его внучек от дождя, ветра и холода, а ему стало слишком трудно дому помогать. Раньше, когда дедушка был моложе и сильнее, он заботился о доме, чинил ему крышу и крыльцо, настилал новый пол и затыкал щели в стенах, даже самые крохотные. Но что он мог сделать теперь, когда его глаза и руки ослабли?

И тогда дедушка вспомнил о людях, в чьи обязанности входило заботиться о старых и новых домах, об их обитателях и их удобствах. Эти нужные и очень занятые люди работали в громадных зданиях, где было много длинных, похожих на лабиринты коридоров, больших приемных, комнат для секретарей, и где с утра до вечера толпились посетители с кучей бумаг и справок.

Несколько дней дедушка ходил от приемной к приемной, выстаивал длинные очереди, писал заявления, запасался справками и отвечал на вопросы строгих и всем недовольных секретарей. Наконец, на шестой день хождения по коридорам дедушка смог попасть на прием к одному очень важному и занятому человеку. Паркет в его приемной был светлым словно мед, блестящим будто зеркало и скользким как лед. Дедушка даже испугался, что может поскользнуться.

-- Крыша? -- удивленно переспросил хозяин кабинета, когда дедушка изложил свое дело и выложил на стол целую стопку справок. -- Щели в стенах? Дорогой мой, да разве это масштаб?! Что такое одна крыша? Что такое пара щелей в какой-то жалкой стене? Знаете ли вы, как много я делаю для нашего общества? И знаете ли вы, как мало у меня времени? Я по двенадцать часов провожу на работе, я даже дома работаю. Полагаете легко организовать праздничный банкет на триста персон? А новогодние торжества?! А Рождество?! У меня просто нет времени заниматься какой-то старой крышей! Крыша нужна только вам троим -- а фейерверк может порадовать многих!.. -- гордо закончил обитатель кабинета.

-- Но мои внучки маленькие, -- постарался напомнить дедушка.

-- Боже мой! --укоризненно покачал головой занятый человек. -- Разве можно думать только о себе? Лучше подумайте, какие преобразования мы провели в нашем городе за последние годы и какие еще проведем... Мы возродили рождественские балы в старых дворянских особняках. Представляете, что будут писать о нас в газетах и как нам будут завидовать в Москве?..

Хозяин кабинета даже встал со своего места, готовясь произнести длинную, прочувственную речь. Он уже представлял себя на экранах телевизоров и потому постарался принять, как можно более эффектную и импозантную позу. Однако дедушка не стал слушать о балах и фейерверках.

-- В нашем доме то и дело идет дождь, -- сообщил он и протянул хозяину кабинет нужную справку.

-- Что за нелепость! -- с досадой воскликнул занятый человек и обиженно сел на место. -- Какой может быть дождь зимой? Вот увидите, скоро все подморозит, так что ваш дождик прекратится сам собой. А теперь извините. Вы отняли у меня целых пять минут данного мне законом времени. У меня начался обед. Полагаю, вы то сами обедаете регулярно?

Когда дедушка вернулся домой, дом сразу понял, что хозяин пришел ни с чем. Тот грустно сидел за столом, задумчиво потирая подбородок, его внучки тихонько пристроились рядом, а старый дом сокрушенно вздыхал, чувствуя себя бесполезным и никому ненужным. Только странный игрушечный человечек с двумя зонтиками лукаво посматривал на Мышонка и Ольгастика и протягивал им свой веселый пестрый зонт.

-- А праздник у нас все равно будет! -- неожиданно заявил дедушка, а потом подмигнул внучкам и лежащей на столе игрушке.

Целых два дня после неудачного похода дедушки Ольгастик и Мышонок отмеряли нужной длины нитки, выбирали самые забавные и красивые игрушки, а дедушка, время от времени крякая от натуги, лез под потолок и протягивал толстые нитки через всю комнату.А еще ему приходилось сгибать и разгибать канцелярские скрепки, чтобы сделать из них надежные елочные крючки. Эти крючки нравились дедушке больше всего, потому что были достаточно большими, и он мог не опасаться, что уронит хрупкую игрушку на пол.

Даже старый дом, удивленный случившимися с ним переменами, перестал жаловаться на злую судьбу и подбросил своим друзьям коробку со старинными праздничными открытками. Дедушка повесил открытки на нитки словно флажки, и они почти полностью скрыли безобразные подтеки на потолке и стенах дома.

Тем временем в просторной квартире важного и очень занятого человека тоже готовились к празднику. Уже сияла огнями большая пушистая елка, уже были сложены под ней самые модные и самые дорогие подарки. Только многочисленные гости занятого господина почему-то не спешили расставаться с теплыми шубами и зимними пальто. Они так зябко кутались в меха, с таким недоумением смотрели на ярко пылающий в камине огонь, на утепленные полы и стены, что даже сам хозяин праздника ощутил смутную тревогу.

-- Как здесь холодно, -- пожаловался один из гостей и поспешил вновь надеть свою шубу, которую только что опрометчиво снял.

-- Это невыносимо! -- воскликнула какая-то дама и сразу же спрятала озябшие пальчики в меховые перчатки.

-- Простите, мой друг, но мне ни в коем случае нельзя простужаться, -- пробормотал третий, торопливо направляясь к выходу.

-- Встретимся в следующий раз, -- прогудел четвертый, боясь высунуть нос из-за высокого воротника.

Некоторые гости, чуть более терпеливые, чем эти четверо, попытались было завязать светскую беседу, однако холод оказался сильнее вежливости и желания получить подарки. Занятый господин и глазом не успел моргнуть, как его промерзшие гости разбежались, кто куда.

"Скоро все подморозит... Ваш дождик прекратится сам собой..." – произнес чей-то самодовольный голос. "Что такое крыша... что такое пара щелей в какой-то стене?" Занятый господин даже обернулся в недоумении, но увидел лишь свое расплывчатое отражение в покрытом инеем зеркале.

Его сердце кольнуло, он попытался кого-то и что-то вспомнить, но очень быстро забыл, что хотел припомнить и зачем. Сердце занятого господина оледенело, он спокойно взял в руки бокал с шампанским, и шампанское сразу же перестало пениться и сгустилось, будто тоже заледенело, подобно сердцу равнодушного господина.

А в деревянном домике под корявым кленом царил праздник. Грянувший к вечеру мороз в один миг остановил потоки недавнего дождя, украсил дом тоненькими сосульками и они заискрились всеми цветами радуги, превратив старый домишко в маленький дворец. Елочные игрушки слегка покачивались на своих нитках, задевали сияющие льдинки и по всей комнате раздавался веселый праздничный перезвон "Динь-динь-динь!"

Ольгастик и Мышонок с восторгом слушали тихую мелодию. Их любимые игрушки улыбались и казались совсем новыми -- даже древний расклеившийся крокодил, даже облупленный надтреснутый лебедь. Крохотный разноцветный зонтик медленно вращался под потолком... Как настоящие оттягивали нитку игрушечные гроздья винограда...Ласково качали головами маленький ослик и добродушный разноглазый вол... А высоко над всеми ними сияла путеводная звезда.

Дедушка довольно смотрел на своих внучек, а старый дом был так счастлив их счастьем, что впервые в жизни захотел петь. Должно быть его желание было столь велико, что кто-то из веселящихся на улице людей удивленно показал на старый дом и воскликнул:

-- Посмотрите, как он красив!

-- Просто сказка! -- согласились другие.

Они окружили старый дом, желая рассмотреть это чудо поближе. Пели веселые песни, плясали и жгли бенгальские огни, а обрадованный дедушка разрешил внучкам плясать вместе со всеми, а потом пригласил нежданных гостей в свой старый дом, и они пели под ледовый перезвон до самого утра.

Снежные хлопья медленно опускались на землю, заботливо укутывая ее мягким одеялом. Дедушке, внучкам и их дому было тепло и уютно. Только утром, когда усталые и счастливые малышки уснули в своей комнатке, а первые солнечные лучи выбрались из-за тяжелых снежных туч, гости догадались, что гостеприимный дом был очень стар и очень нуждался в помощи.

-- Мы сейчас,-- тихо, стараясь не мешать сну малышек, прошептал один из веселых молодых людей. -- Вы только не волнуйтесь -- мы мигом все устроим.

-- Прямо сегодня, -- шепотом подтвердили новые друзья.

А занятый господин провел весь вечер за пустым столом, пытаясь в одиночку съесть праздничный ужин. Расставленные перед ним яства почему-то не имели вкуса, но он размерено двигал челюстями, а потом рано пошел спать. Когда же пришло время отправляться на службу, многочисленные посетители огромных приемных и роскошных кабинетов шарахались при его приближении в стороны и жаловались, будто там, где проходит этот важный и занятый человек, становится холодно и пусто.

Старый дом отвык от ворчания и ласково встречал своих новых друзей, гостеприимно распахивая перед ними двери.

Важный занятый господин более не был занятым и важным. Он одиноко сидел в своем пустом кабинете, и ни один посетитель, ни один журналист не пытался открыть его дверь. Даже секретари больше не приносили ему горячий кофе.

Добрая, чудная ночь...

Чудо свершилось в полночь...