Сенс

1

– Привет, ты помнишь, где моя машина стоит? – Ну… – У неё багажник не запирается, просто открой крышку, справа лючок в углу, там запасной ключ с брелком, отключишь сигнализацию, потом сядешь на водительское сидение, слева кармашек пришит, там техпаспорт, а справа такой же кармашек, там ключи от квартиры, зайдёшь в хату, код от сигнализации – Её год рождения. Под телевизором – комод из ротанга, в нижнем ящике справа – коробочка, в ней касса. Доллары там, евро, сколько-то тысяч, не знаю. Забери, пусть у тебя полежат. – Чё за нах? – Меня забрали родину любить. – В смы-ы-ысле? – В прямом, бля. Уже в автобусе. – Так ты ж… – Ты хочешь об этом поговорить? Телефоны, вроде, не забирают пока, но сколько эта лафа продлится, я не знаю. Если шо, бабки и машину родителям отдай, сейчас пока не торопись, лишний раз волновать не надо, они ещё не знают. Сам как-нибудь сказать попробую. Наверное. – Она в курсе? – Она меня везде забанила. Спасибо заранее, в общем. Будет возможность – напишу. Да, аккумулятор, падла, сел, кажется.

Так, теперь – на работу. – Добрый день. – Добридень, Ви сьогодні віддалено? – Да, блин, до конца войны віддалено. – Тобто? – Я теперь ваш захыснык. Материалы по проекту в папке «Работа» на рабочем столе. Пароль айтишники знают. Мы служите, вы нас подождём, труба трубит, откинут полог. Всё, пока.

Пейзаж за окном довольно мерзкий. Голые деревца лесополос, слякоть, пятна серого снега на мокром жирном чернозёме – моя зэмля, яку я маю захыщаты. С неба сыплется какая-то гадость, капли соскальзывают по стеклу, оставляя на нём тонкие полоски. Зажужжал поставленный на беззвучный режим телефон. Вряд ли ему придётся в ближайшее время работать на полную громкость. Звонок с работы.

– Слушаю. – Олександре, – вот же ж бесит меня это «Александр», на «Вы» и без отчества, – чи то правду мені сказали, що Вас взяли до війська? – Угу, взяли. С поличным. – То Ви шуткуєте чи що? – Благодарю руководство предприятия за высокую оценку моего чувства юмора, но нет. Отдельно благодарю за оформление брони. – Ну ми ж розмовляли на цю тему. В Вашому віці та з Вашими медичними показниками… – Вы же понимаете, что от мата меня сейчас удерживает я даже не знаю, что. Уж точно не врождённая интеллигентность. Вы звоните уточнить, можно ли на моё место кого-то брать? Берите. – Ну, в нас є певні фонди… – Вы хотите выкупить меня из учебки? – Ні, то мабуть неможливо, – ага, значит, чувство юмора здесь только у меня, – ми можемо придбати якесь спорядження, – а вот это, кстати, мысль, нужно её подумать, не родителей же просить меня экипировать, а тут хоть какая-то польза, – звісно ж не зброю, але… – Я почему-то уверен, что мне обязательно понадобятся хорошие ботинки. У меня сорок третий. И спросите кого-нибудь из взрослых, какая ткань лучше для портянок, а то, боюсь, мне сейчас носков выдадут. Про пару тельняшек не прошу, хрен вы их найдёте, может быть, правильную лопатку сапёрную. – Ок, а ми ще й комплект термобілизни для Вас знайдемо, як Варениці Івану зробили, він був задоволений. – Шо, уже «був»? – Та ні, він живий, зараз в шпіталі з контузією, дівчата до нього їздили, він всім привіт… – Ко мне, если шо, ездить не надо. – Мне жаль, что мы с Вами расстаёмся при таких обстоятельствах, – внезапно перешёл с солов’їної на русский мой директор, – искренне надеюсь, что мы ещё увидимся, напишите, когда будет возможность, куда всё это привезти или отправить. – Спасибо. Без обид, – кажется, экипировался.

В моей прошлой жизни уже был автобус, везший меня к новым впечатлениям, тогда в окно светило ласковое солнце, искрящееся в самом синем Чёрном море, на коленях лежала бескозырка, а впереди ждали два года службы империи. О таблетках тогда мыслей не возникало. Кстати, да, через пару-тройку дней я начну сходить с ума от головной боли и через недельку меня ждёт изжога. Вряд ли эти автоматчики на заднем сидении знают, есть ли там аптека. Ладно, от того, что я всё выясню уже на месте, ничего не изменится.

Нас привезли в какой-то пионерлагерь, не знаю, как они сейчас называются. На въезде – пятиметровая стела с портретом Гагарина, почему-то на фоне жовто-блакытных прапорив. Освещения на территории нет. При свете фар автобуса нас провели в крупное здание, служившее, вероятно, в своё время клубом. Там наша группа столкнулась с упитанным военным лет сорока. Разобраться бы ещё с этими знаками различия. Увидев меня и ещё пару человек моего, примерно, возраста, он начал орать на привезшего нас «покупателя»: – Ти нащо мені їх привіз?!!! В мене тут, бля, не хоспіс! Що я буду з цими дідами робити? Мало мені, що молоді всі хворі?! – Старий кінь, пане підполковнику, борозни… – Ти в мене сам зара конем станеш! Я тебе з ними на нуль відправлю! Збирай всіх в залі, нах! – Всі вже тут, чекали лише наш автобус.

В зале, кроме нас, было сотни три народу. Подполковник поднялся на сцену и произнёс: – Слава Україні! – Героям слава, – вразнобой промычали мужики. – Вітаю вас в нашому учбовому центрі. Наше завдання – зробити з вас справжніх воїнів, тому готуйтеся до навантажень, які збережуть ваші життя. На этом торжественная часть была окончена, появились какие-то люди в камуфляже, начали делить нас на группы и выводить на свежий воздух.

Если бы у меня была возможность собраться по-человечески, ложку и кружку я бы привёз свои, а так у меня не оказалось даже зубной щётки. Я вообще редко выхожу из дома укомплектованным для призыва на воинскую службу. А сегодняшний день просто не задался. С утра убежал кофе, потом отказался заводиться персональный автомобиль, пришлось ехать на маршрутке, которую тормознули на блокпосту и всех мужчин пересадили в автобус, сразу же поехавший в военкомат, «ТЦК» по-новому. Врачи, стараясь не смотреть в глаза, написали каждый своё «придатний» и вот я в новом коллективе.

Ещё во время той службы я часто задумывался о причудах судьбы, соединившей на два года под одной крышей людей, которые при других обстоятельствах на одном поле срать бы не сели. А тут в приказном порядке их вдруг связало воинское братство. И ведь, что характерно, самые лучшие друзья именно оттуда, да и с остальными рад встретиться при случае. Теперь вот снова мужские игры на свежем воздухе.

На нашем корпусе висела табличка «Отряд № 1», причём, возрастом она была как бы не старше меня. Я сначала подумал, что сюда соберут самых древних молодых бойцов, но, вероятно, в армейском юморе многое изменилось или просто сотрудники учебного центра не успели побывать пионерами.

Любое объединение мальчиков в группу приводит к мерянию пиписьками. Кому-то не терпится стать неформальным лидером, кто-то ищет, под чей авторитет прибиться, кто-то уже всё это давно пережевал и выплюнул, поэтому просто смотрит, как резвится молодняк. Какие-то подъёбки начались ещё при развязывании шнурков. Собеседник из меня всегда был хреновый, я не настолько люблю людей, чтобы вступать в общение, но просто отмолчаться в некоторых ситуациях невозможно. – А скікі Вам років, діду? – Пять лет до дембеля, внучек. – Який я тобі внучек, старий? – Маленький и тупенький, – ответил я с табуреткой в руке, – и не советую дёргаться. На меня такие люди наезжали, что ты б уссался сразу. А ещё вспомни, что мы тут на войне, а я уже старенький, поэтому драться с тобой не буду, а вот рука при стрельбе дёрнуться может. Не знаю, куда тебе попадёт – в башку тупую или яйца отстрелит, чтобы не размножался. Дедушка старый, ему всё равно. Смысл улавливаешь? Иди спать, малыш, завтра форму выдадут, станешь таким, как все, я тебя не узнаю и не вспомню. Склероз. Пара парней с подобием интеллекта на лицах подошли к нам и молча утащили внучка в другой угол. Поскольку претензий на лидерство, как и желания хоть кому-нибудь подчиняться, я не выказывал, интерес ко мне, если у кого и был, основывался на чистом любопытстве: «Сколько он тут протянет?»

Пару дней нас особо не трогали, вероятно, ждали ещё кого-то, не знаю, не пересчитывал, потом началось то, что должно было бы меня напугать, если бы я не знал, зачем все эти тяжести в ученьи. Правда, всё с поправкой на возраст, заметную одышку и явную неготовность делать утренние марш-броски. Но этого и не требовалось. Учили окапываться, перемещаться по полю боя, пользоваться содержимым индивидуальной аптечки и стараться заметить беспилотник до того, как он долетит. Какие-то потрёпанные жизнью вояки рассказывали, в какие ситуации они попадали и как нужно реагировать, если свистит или жужжит. В общем, из того, чему учили меня, в современной военной науке остались только техника углубления в землю и необходимость открывать рот во время стрельбы.

Вопрос с таблетками решился просто – чувак, которого называли старшиной, согласился зайти в аптеку и обеспечил мой организм на ближайшее будущее нормальным давлением и возможностью есть, что дают. Через несколько дней меня вызвали на КПП, там стоял разъездной внедорожник с последнего места работы. Не знаю, кто, дай бог ему здоровья, консультировал директора, но сапёрная лопатка была той, что надо. С отштампованным годом выпуска – 1943. Не подвели и с тканью для портянок – два комплекта летних и два комплекта зимних. В каждый ботинок был засунут свёрнутый валиком тельник. По виду – один в один уставные. А сами ботинки… Дело в том, что я уже месяц пытался заставить себя купить жёлтые тимбы. Причём главным аргументом было «сколько там той жизни», а это был тот же Тimber, только коричневого цвета.

Делиться новым статусом с тремя жизнерадостными ушлёпками, которых я называю своими друзьями, меня не тянуло. Общаемся мы редко, обычно – на уровне пересылания картинок и анекдотов. Выслушивать от них, что именно мне не нужно было подписывать, нет ни малейшего желания. Особенно после того, как я с удивлением обнаружил у себя в личном деле запись о принятии украинской присяги.

Через месяц, за который я узнал о войне больше, чем за те два года, поздно вечером меня вместе с ещё парой десятков свежеобученных солдат ВСУ усадили в обычный гражданский автобус и повезли куда-то туда. Этот пионерлагерь назывался «Гвоздика», автобусы прибывали один за одним, стараясь до рассвета успеть избавиться от пассажиров и отъехать как можно дальше. Снова клуб, снова на сцене мужик в камуфляже.

– Ви прибули до нашої окремої механізованої бригади, – интересно, я тут один вспомнил анекдот о всемирно известном струнном квартете, который ищет двух скрипачей и виолончелиста, – я ваш командир, моє прізвище –полковник Кузнєцов, – хорошо, хоть, молодым пополнением не назвал, – бойові традиції… – а мы же, наверняка, не первое пополнение, – незламність… – время завтрака, вообще-то, – після сніданку вас розмістять по казармах». Мысли прям читает полковник Кузнецов.

2

– Саенко! – Га? – В жопи нога! Як отвечаешь?! – А я могу вообще не отвечать. У меня в медицинской карте должно быть записано, шо я нэдочуваю. – Шо? – Вот, записано должно быть у меня, а переспрашиваете Вы, панэ майстэр-сэржант. Слух у меня плохой ещё с прошлой службы. – Там тэбэ до майора клычуть. – Скажи, что я согласен прийти. – Шо?! – Передай, что военнослужащий Саенко скоро прибудут. – Та як ты… – Да так. Я как раз бриться собираюсь, не пойду же я к целому майору небритым. Давай, иди, докладывай.

Я действительно побрился, посмотрел в зеркало на свой висок, с которого за неделю до поездки в маршрутке удалил какую-то бородавку. Усмехнулся отсутствию смысла этой процедуры. Ну да, она меня бесила, но если б я знал, что уже через несколько дней единственным человеком, которому будет дело до моей внешности, окажется старшина учебки и то лишь в части соответствия количества рук количеству выданных перчаток, стал бы тратить деньги на такую ерунду? А на что их вообще стоило тратить? Она за границей, ходить на работу каждый день в новом свитере бессмысленно… – Саенко! – Твою мать… Шо? – Тебе майор чэкае! – Можешь идти докладывать о прибытии.

Я так и не нашёл в себе желания изучить штатное расписание воинской части, в которую попал. Майор этот был кем-то вроде особиста или замполита, в любом случае, я старался держаться подальше от панов офицеров, а они точно не стремились пригласить меня к ужину. – Бажаю здоровья, панэ майор, Саенкы мы. – Проходьте, солдате, сідайте, маю до Вас декілька запитань. – Пытайтэ, панэ майорэ. – У Вашому військовому квитку вказано, що Ви – матрос. – Да. – Але Ви служили два роки. – Флотский стройбат, панэ майор. – А чому тут вказано «стрелок»? – А у меня кум был писарем, вот он и вписал. Что ж я детям буду показывать, что был оператором совковой лопаты? – Добре, а значок «Парашютіст-отлічнік» Ви де отримали? – В ДОСААФе, а кум вписал его в военник. Кстати, воин-спортсмен – тоже не про меня. Посмотрите, якый я спортсмэн, я – потомственный алкоголик, да и воин из меня никакой, не лежит душа к этому делу. – Вы долго ещё дуркувать планируете, Саенко? Тут номер части указан. Она до сих пор существует и сейчас воюет с той стороны. – И кто из нас дуркует, товарищ майор? Вы же сами начали с поцелуев в плечо. Расстреляйте меня нахрен, если видите в этом какой-то смысл и не тратьте своё время. Уверен, – Вас ещё на свете не было, когда меня из этой части выгнали домой. – Я не можу зараз прийняти ніякого рішення, бо Ви служили в тій частині ще до створення нашої незалежної держави, але я буду вимушений стежити за Вами та повідомити про Вас контррозвідку. – На этой майорской ноте разрешите откланяться, панэ майорэ. – Йдіть, Саєнко, та подумайте, чим Ви можете допомогти батьківщині проти Ваших колишніх співслужбівців. – Обовъязательно, панэ майор.

На выходе я столкнулся с мастер-сержантом. – Нехорошо подслушивать, когда говорят взрослые, панэ майстэр-сэржант. – Ничого я нэ пидслушував, а тоби я зараз допоможу знайты, чым занятыся. – Поздно, пан майор вжэ нашёл. Мне думать идти нужно, а в этом Вы мне точно не поможете. Доброго дня, панэ майстэр-сэржант.

Время было послеобеденное, погода плохая, поэтому все, кому было нечем заняться, сидели или валялись в казарме. Ветераны части, прослужившие уже по полгода и больше, травили байки для озабоченно глядящих на них вновь прибывших. Озабоченность эта была вызвана самими старослужащими, вернее, их количеством. Нас, духов, было в несколько раз больше. Даже самый тупой понимал, что остальные не по домам разъехались. Но те уже привыкли, что их штык не берёт. Говорят, что при нахождении в постоянной опасности инстинкт самосохранения притупляется.

Особенно шумным был Зорян Вичук – добродушный двухметровый детина откуда-то с Закарпатья. Отсутствие врагов в естественной среде обитания сформировало у него полное неприятие каких-либо поведенческих условностей. То есть такие опции, как «говорить шёпотом» и «уступить дорогу» в базовой прошивке не значились. Тем не менее, ему удалось пережить бои под Бахмутом, куда он попал прямо из учебки, побывать под Марьинкой и в Авдеевке, обойдясь одной контузией и парой царапин. Когда он подошёл знакомиться, я отметил, что с таким прекрасным именем ему и погоняло не нужно. – Яке погоняло? – прогрохотал он со своей высоты. – Позывной, блин. Колян, Толян, Зорян. – Тому мені позивного й не надали, бо ж я один Зорян на всю бригаду.

Зоряна можно было считать этническим меньшинством, так как основная масса мобиков, вроде меня, была с юго-восточной Украины. Трое харьковчан, два одессита, парень из Херсона, моих лет мужик из Новой Каховки, сразу четверо из Запорожья, двое славянских и это – только те, кого я слышал в курилке. Серёга из Бахмута рассказал, что его забрали в Прилуках, куда он ещё весной двадцать второго родителей вывез.

– Серый, а как правильно – Ба́хмут или Бахму́т? – Правильно – Артёмовск, блин. От его дома ничего не осталось. «Пианино, – говорит, – сестрёнке аж из Краматорска привезли, она с год побаловалась и надоело, а оно полкомнаты занимало. Покупать никто не хотел, и даром забирать тоже, а теперь вопрос решён». Глядя на эту географию, в голову лезут мысли, что в прифронтовых городах повышенная квота на мобилизацию, чтобы, в случае их сдачи, у семей было больше ненависти к новым хозяевам. Ну и мотивация у человека, чьи дети по нескольку раз в день бегают в убежище, должна быть выше.

Нашему ротному было лет тридцать пять. Командовал он нами в чине старшего лейтенанта. Учился на офицера, скорее всего, давно на военной кафедре, а вот доучивался, по слухам, уже в этом году где-то за границей. – Мені потрібно призначити тобі позивний. – А смысл? – Не придурюйся, майор мені сказав, що ти дещо розуміешь. О! До речі, цей твій смисл, то ж сенс по-нашому. ­– Вообще-то не столько по-нашему, сколько на латыни, но, учитывая, что римляне произошли от нас… – То будеш Сенсом. – Да хоть Ланосом.

Смысл и бессмысленность в этой войне стоят друг друга. Причём то, что выглядит для многих полной бессмыслицей, имеет глубокую смысловую нагрузку для посвящённых. Удержание ценой сотен жизней какого-нибудь хутора підкреслює нашу незламність в глазах людей, выделяющих средства. А разрушение до состояния щебёнки целых городов заставляет переосмыслить многие, казавшиеся незыблемыми, ценности, среди которых недвижимость уже не значится. Да и какие ценности вообще имеют смысл? Хорошая работа и деньги, которые она приносит? В деньгах есть смысл, если их есть с кем тратить. Да, когда жизнь уже в своей второй половине, понимаешь, что радость от покупки новой машины, квартиры, часов уже была и, купив ещё, ты этих эмоций больше не испытаешь. А вот, если деньги позволяют дарить радость близкому человеку, смысл появляется и в том, что их приносит. Эта радость почему-то не приедается. Мы вообще осознаём ценность конкретной женщины в нашей жизни через собственную жадность. Если на ней хочется максимально сэкономить, то и сходить от неё налево не составит труда, а если идёшь за мамонтом, чтобы всего приволочь именно к ней, она – та единственная, которую найти удаётся не каждому.

Да, стал замечать, что мои реплики в разговорах с окружающими, как красная тряпка на корриде. Почему-то в каждом вижу быка. Хорошо это или плохо? Это – так. После того, как мои девчонки уехали в Данию, поговорить, а особенно пошутить, стало не с кем. Мои шутки понятны не всем. Старый фрезеровщик на пальцах одной руки может пересчитать этих немногих. А Она шутит точно так же. Ценно ли это? Если сомневаетесь, значит никогда не шутили по-настоящему.

3

Выдали автомат. У нас эту модификацию АК-74 называли «веслом». Нет, в учебке тоже давали, чтобы пострелять, но это были какие-то случайные, мимолётные железки, а этот официально стал моим, пока смерть не разлучит нас. Судя по внешнему виду, я у него не первый. Таких отношений в моей жизни не было уже лет тридцать пять, поэтому сразу захотелось узнать о нём побольше. Пододвинул табуретку и к неполной разборке приступил. Руки не забыли. Скорость, конечно, уже не та, что на уроке НВП, но теперь его можно почистить, что с ним давно не делали. Я не сразу заметил, что был единственным, кто чистил свежеполученное оружие. «Флотский стройбат», – говоришь? Ну-ну…

Когда руки заняты, между ушами становится больше места для мыслей. Хотя мысль всё равно только одна: «Как они там?» И ведь, действительно, ничего больше не интересует. Раньше можно было уйти с головой в работу, то есть часов десять-пятнадцать в день насильно делать мозг условно занятым. Он у меня, конечно, способный и, стоит прикрыть глаза, сразу выдаёт Её изображение, но на совещаниях с закрытыми глазами не посидишь, поэтому не могу сказать, что мы ни на секунду не расставались. У военного же в башке традиционно пусто. И если в восемнадцать-двадцать лет для юного балбеса эта пустота была нормальным состоянием, то сейчас ощущение такое, будто внезапно выключили звук. Был рой мыслей от «чего пожрать?» до «когда лучше подойти к генеральному?», а тут вдруг резко ни о чём не нужно задумываться. От меня ничего не зависит, меня снабдят одеждой, накормят и организуют ночлег. Такая вот интересная форма свободы. Свободы думать о чём угодно. Или о ком.

Целиком наша бригада в бой не ходила, то ли командиров был некомплект, то ли ещё чего, но роты, а иногда, говорят, и батальоны убывали «на ноль» постоянно. Их прикомандировывали к другим частям для усиления или своего рода ротации. Такая скамья запасных или источник донорских органов. Руководство этих других частей без особой заботы относилось к понаехавшим и ставило их на самые опасные участки. Поэтому такие убытия постоянно приводили к убыли личного состава. Зато эти командировки всегда были временными, то есть имелась возможность вернуться обратно в «Гвоздику», а не сидеть месяцами в одном и том же блиндаже. Вскоре пришла очередь нашей роты. Мы получили патроны и выдвинулись куда-то в ночь, только уже не на автобусах, а на БМП.

Военная техника создаётся не для уюта, но солдаты ухитряются спать в любых условиях, в том числе и в десантном отделении боевой машины пехоты. Наша машина в предрассветных сумерках остановилась у обочины просёлочной дороги в паре километров от точки сбора. Мы проснулись и выбрались размяться. Пока расстёгивал-застёгивал штаны, разглядел в кювете танк с оторванной правой стороной. Не то, чтобы как ножом отрезано, но гусеницы и всего, что приводит её в движение, не было. Неповреждённая башня, целая пушка, экипажу, скорее всего, удалось уцелеть, а машина самостоятельно передвигаться уже не может. Сразу вспомнил, как встретил на Крещатике парня в инвалидной коляске. У него не было обеих ног и правой руки по локоть. На лице только один глаз и тот смотрел куда-то в сторону. Коляску толкала симпатичная дивчина, судя по всему, жена. Я подумал, что смысла оставаться в живых у этого хлопца не было, потому что смыслом жизни для молодой красивой женщины теперь будет уход за инвалидом. Десятки лет. И неизвестно, кто из них первый сойдёт с ума – она, ежедневно трудясь санитаркой в собственном доме или он, понимая, на что обрёк любимую. Тогда же вспомнилось, – почему-то всегда думал, что, если пуля попадёт не в голову, а в сердце, умирать будет не так больно.

«Хлопцы, швыдше, бо нам ище бэху нашу до рассвету трэба закопаты, – взбодрил нас командир машины, сержант из херсонского села Бургунка, – вона ж днём, як чирь на пузи. Прылетыть – ходыты пишкодралом будэтэ». Из-за отстреленного под Кременной уха, он получил несколько неожиданную для этой социальной группы кликуху Вангог, что его нисколько не смущало. – А скажи мне, художник, винзавод в вашей Бургунке есть? – Та так, шоб завод, то ни, но вына купыты можна.

Нам повезло. Так как мы приехали первыми, смогли занять уже готовый окоп, оставшийся от какого-то танка. Наша бэха спряталась в нём целиком, мы только натянули масксеть и забросали её ветками. «Оно блиндаж, ховайтеся й чекайте на команду», – распорядился Вангог и первым спустился внутрь.

Я решил, что сейчас самое время немного переодеться. Она мне как-то пригрозила, что, если посмею не дожить до ста лет, похоронит меня не в тельняшке, а в вышиванке. Как сейчас помню, насколько мне не хотелось Её расстраивать и оставлять раньше срока. Новый тельник можно надеть только раз. Каноль, муха не сидела. Даже свежевыстиранный не даёт того ощущения. Не знаю, с чем сравнить, господа молчащие гусары. Мне говорили, что, когда я весь такой полосатый, у меня даже осанка меняется. Живота точно нет.

Напротив на лавке клевал носом Зорян. Его огромную грудь украшали две висящих на чём-то гранаты и рукоятка пистолета, торчащая из складок непонятно как налезшей на него разгрузки. – Э, Рэмбо! – я легонько тронул его ногой. – Чого тобі, Сенсе? – А шо то у тебя между сиськами? «ПМ»? Ты мента ограбил? – Та ні, в москаля відібрав. – Да ладно! И шо он тебе сказал? – А що він скаже, він вже мертвий був, йому той пістолет до сраки. – Так ты мародёр, Зорян? – Який я тобі мародер?! То трофей. Я його додому заберу, нехай в скрині лежить. – И шо, там и патроны есть? – Спочатку не було, але ж Зорян – дитина в матері хазяйська. Назбирав. Навіть запасного магазина купив. – Ладно, хер с ним, с пээмом, сиськи у тебя на чём висят? – На кільцях. Я в кіно таке бачив. Хапаєш і вона відразу готова, як жіночка на танцях. – Хлопче, если тебе везло с бабами, это не значит, что повезёт с гранатой, а ты ж тут не один, если она на ходу отвалится, ты нас всех в машине похоронишь. – Чого вона має відвалитися? В неї ж вусики з дроту. – Вичук, Сенс дило говорыть, – вмешался Вангог, – выйдэш в полэ, чипляй хоч на яйця, а поки серед людей – познымай вид грэха. – А вони тут мертво закріплені, кільця на мені залишаться. К нам подошёл Серёга из Артёмовска. Я не заметил, откуда у него в руках появился нож. Молча и без лишних движений он перерезал нитки, которыми дитя гор пришило кольца к ткани, аккуратно взял гранаты в руку и так же молча засунул одну в кармашек разгрузки Зоряна, а другую – себе в подсумок. После чего нож куда-то исчез. – Ось, тепер можна поспати бэзопасно, – подытожил Вангог и отошёл в угол, где лежали масксети. – Пичку не пидпалюйтэ, бо найдуть по дыму, – добавил он, сворачиваясь калачиком.

Мы тоже поустраивались на горизонтальных поверхностях в ожидании чего-то. – Сенс, ты ж меня лет на двадцать старше? – Серёга сегодня был вездесущ. – Да, рекламу водки «Распутин» ты, пожалуй, не помнишь. – Понимаешь, Сенс, какая штука, я отсюда надеюсь живым выбраться, а жил ведь до сих пор балбесом. Там поднял, тут опустил… Такое. Ты, я вижу, мужик тёртый, толковый, расскажи, как там во взрослой жизни? Есть смысл доживать? Ну, там, бабла если срубить, короче, оно по жизни пригодится или тупо пробухать? Цацки всякие были у меня, тачка нормальная, а вот война и хули толку? Ни хаты, ни семьи нихрена. Кенты тоже куда-то все делись. Ну и тоже, оно ж как с кентами – сегодня ты при бабках, они с тобой. Прибухнуть, там, на шару, туда-сюда, а завтра бабок нет, и ты какой-то сразу одинокий такой. Я родителей вывозил когда, мне тачку угнать пришлось, моя без мотора стояла в ремонте, а кенты все свинтили втихую. – Похоже, Серёга действительно искал возможность поговорить, я вспомнил, как несколько раз за последние пару дней он оказывался рядом и теперь понял, что ему было не так просто начать разговор. Признать чьё-то старшинство и спросить совета, причём без шуточек, а на полном серьёзе. В нормальных условиях такое происходит где-то к середине второго стакана, только окончания беседы обычно никто вспомнить не может, – помнишь, как в кино, Сенс: «В чём сила, брат?» Вот и я хочу понять, в чём смысл. Вот для тебя. Он у каждого свой, наверно, но мне чё-то кажется, что твой мне понравится, что ли, или поможет как-то, не знаю.

Я молчал. Не люблю говорить с посторонними, а других вокруг меня в последнее время не было. Самый длинный диалог за это последнее время состоялся тогда с майором. С другой стороны, это же буддисты, кажется, учат: «Не просят – не помогай», а тут человек пришёл просить и пришёл с уважением. Парень, вроде, с понятиями, может быть, и правда прислушается, и хотя бы моих ошибок не наделает, своими обойдётся. – Понимаешь, Серёга… смысл и правда у каждого свой. Есть люди, которые не столкнулись с тем, с чем столкнулся ты и они уверены, что главное – деньги, бизнес, друзья. Некоторые в фейсбуках пишут, что главное – семья, дети там. Некоторым нужно, чтобы их кошки не болели. И я не берусь их судить. Я сам так раньше думал. А не так давно понял, что главное – человек, который тебе дорог. Понял, когда этого человека нашёл. Или Она меня нашла. Да, скорее, так. Мы же все в говне всю жизнь копаемся, кенты, как ты говоришь, движуха всякая. И вот в этом всём вдруг находишь такой брюль в кулак размером. Смотришь на него и думаешь: «Херня, так не бывает». Не, сполоснёшь его, конечно, на полку бросишь и продолжаешь фигнёй маяться, копейки какие-то сшибать. А потом вдруг доходит: «Я ж писец богатый! Это же настоящий камень, как ни у кого», а нет его больше, он с полки завалился куда-то, и ты всю хату разбираешь, людей расспрашиваешь. Понимаешь, да? Вот же он был в руках, и это ты, дебил, не верил, что он настоящий, даже пыль с него ни разу не вытер. – В бабах смысл, получается? – Не в бабах, а в человеке. Одном. Понимаешь, те, кто говорит, что главное – семья, они молодцы, но у них это, как правило, потому что надо. То есть вот жена и дети, и я должен то и то. И он всю жизнь это делает, жалуется мужикам в гараже, какая она дура – опять за крышку унитаза пилит.Уже через несколько лет спит с ней, потому что супружеский долг. Так надо. И дети свои, родные, но нужно их куда-то на английский водить, потому что так надо. А надо, вот действительно надо – чтобы хотелось. Спать с ней, потому что хочется.Да потому, бля, что больше ни с кем не хочется. – Это, типа, любовь, получается? – Если получается любовь, ты уже счастлив. И вот то, что у тебя получится и будет смыслом. Пока у тебя живчики в яйцах наружу рвутся, и ты хочешь перетрахать всё, что шевелится, это непонятно. Ну скажи, как может баба, с которой ты всё это вытворяешь, быть смыслом жизни? И – обратно в своё говно, там привычно и понятно. У тебя было когда-нибудь желание оценить то, что женщина для тебя делает? Я сейчас не про полтинник за минет. – Да у меня такой женщины и не было никогда, я на них так не смотрел. Ну да, были там разные… Но они что делали? Ну минет, ну борщ там, одна картошку вкусно жарила. В хате убирали. А что она такого ещё может? – Она может жизнь твою бестолковую в постоянную радость превратить. Она создаёт для тебя уют. Вот просто поверь, самой себе ей пыль вытирать так же влом, как и тебе. Она хочет родить тебе ребёнка. Она, в конце концов, готова каждый вечер слушать, что там у тебя на работе. Просто потому, что это у тебя. И она что-то такое делает, что тебе хочется бежать домой. Тебе правда интересно, как у неё дела и ты сам начинаешь внимательно слушать, что она видела в гастрономе. При этом тебе важна не сама информация, а то, что она рассказывает об этом именно тебе, а ты можешь положить ей голову на колени и тащиться от звука её голоса. И я вижу, что ты не это ожидал услышать, но ты просил про моё понимание смысла жизни рассказать. Могу ещё рассказать, что чувствуешь, когда смысл жизни пропадает. Нет, не буду.Не могу. Тебе сейчас совершенно необязательно мне верить. Можешь даже расстроиться из-за того, что зря потратил время. Но я почему-то хочу, чтобы у тебя такой потери смысла не было. И желаю тебе дорасти до своего счастья. Дети вырастут, кенты разбегутся по бабам или сопьются нахер, а человек, которого хочется держать за руку, будет рядом с тобой. Вы будете вместе валяться на берегу океана или тырить друг у друга печеньки в Козодуйске, блин, но вам будет похеру, чем заниматься, главное, чтобы вместе. – Ты знаешь, Сенс, я правда ни о чём таком не думал. Я думал, ты сейчас про бизнес что-нибудь задвинешь или про семью, а ты вот, вроде и про семью, но как-то через я не знаю. Наверно, я зелёный ещё, чтобы на вещи так смотреть. Но вот тебя слушаю и понимаю, что, если такое случится, это нельзя просрать, зубами держаться нужно. – Навіть мені закортіло, щоб мене так накрило, – прогремел вдруг сбоку Зорян. – Подрасти сначала. Ладно, парни, ну вас на хер, неизвестно, когда ещё поспать получится, а я с вами трещу.

Через несколько часов в блиндаж просочился боец. – Хто старшой? – Вангог, тут к тебе. Сержант потянулся, зевнул: – Шо там? – До штабу, командир кличе. Минут через пятнадцать он вернулся. – Выходымо, парни. Зорян, прыгныся, твою мать! Дывыться – оно лесополоса, – на горизонте виднелась сизая полоска, – йидэмо йии воюваты. Задача – закрипытыся, окопатыся й триматися. Збырайтэ барахло, хвылын чэрэз дэсять по машинах.

4

Командиру____окремої механізованої бригади

п-ку Кузнєцову

Рапорт

Доводжу до вашого відома, що 18 лютого 2024р. військовослужбовці 2 механізованої роти під час відрядження для підсилення флангу десантно-штурмової бригади, задіявши БМП з бортовим номером 223, висунулися на визначену позицію. За даними відеоспостереження з беспілотника, після відкриття десантних дверей, солдати Вичук і Саєнко першими висадилися на ґрунт, відразу після чого натрапили на міни. Вичук загинув на місці, Саєнко отримав мінно-вибухову травму обох нижніх кінцівок. Ліву ногу відірвало вище коліна, праву – посередині гомілки. Після отриманих поранень Саєнко не втратив свідомості й почав накладати турнікет на ліву ногу, після чого його та тіло Вичука затягли до БМП і машина вирушила з місця, бо командир машини прийняв рішення про припинення операції в зв’язку з виявленням мінного поля. Під час руху Саєнку була надана первинна медична допомога. По прибутті в місце тимчасової дислокації солдат Саєнко був мертвий. В нього було виявлено кульове поранення в області серця, несумісне з життям. Після огляду десантного відділення машини було знайдено пістолет Макарова і стріляну гільзу калібру 9 мм.

19.02.2024 Командир 2 МР 2 МБ ст. л-т Марцинюк