Семья

Глава 1

В Предвечной тьме вспыхивают первые огни. Яркие, они рождаются одни за другим, а затем сияют ровно, спокойно.

- Мама, что это?

- Это звезды, сынок. Это просто звезды.

Когда света становится довольно, я, наконец, вижу отца. Он вздымается вверх величайшим из великих и на могучих плечах держит само Небо. Отец с любовью смотрит на нас сверху. Молчит.

- Давайте-ка сделаем боорсоки. – Мама достает тесто, берет немного и начинает плавно раскатывать в смуглых ладонях мягкий колобок. – Дети, смотрите! Вначале было Солнце…

Шар из теста в ее руках растет и светится золотисто-белым огнем.

Теперь я вижу: все мы сидим за каменным столом. Я, мама и мои сестры.

Каждый отщипывает себе теста и также начинает раскатывать в ладонях. Наши колобки меньше маминого, но тоже светятся! И стоит отпустить их – они парят по воздуху. Восхитительно вращаясь, плывут в собственном сиянии! Мы делаем все новые сферы, смеемся. Я упираюсь коленками в стол, ерзаю. Иногда мама наклоняется ко мне и легонько приподнимает за голову – я вытягиваюсь. Расту, с удовольствием тянусь вверх, туда, где отец держит Небо. Мои сестры тоже растут. Мы помогаем друг другу: потягиваем за руки и ноги, чтобы скорей стать удивительно большими.

Вот мои колени упираются в каменный стол как в преграду. Тесно, неудобно сидеть! Я все еще пытаюсь устроиться половчее, остаться в прежнем положении. Балуясь, отправляю сияющие шарики во все пределы Предвечной тьмы, даже туда, где им не следует быть. Но мне уже скучно и внутри летним маревом нарастает томление. Тогда я отталкиваю тесто:

- Не хочу больше это – про Солнце.

Сестры удивленно перешептываются. Мама улыбается, и отец по-прежнему смотрит сверху с любовью. Однако я точно знаю: за пределами Предвечной тьмы – снаружи! – праздник. Прямо сейчас, пока мы тут глупое тесто лепим.

- Я хочу на праздник!

- Хорошо, милый, - мама ласково кивает. – Только там может быть опасно и холодно. Возьми эту накидку. В трудный час она укроет тебя, согреет.

Накидка мягкая, потому что из маминых рук дана. Подбита войлоком. Одна из сестер подносит кожаную сумку на длинных веревочных ручках.

- Возьми и эту сумку. Мы ее для тебя все вместе сшили.

Сворачиваю накидку, кладу в сумку, вешаю на плечо, выхожу из-за стола.

Я иду гулять!

- Ребят, лучше, чем этот праздник, уже не будет, ха-ха-ха!

- И музыка еще, музыка! Вместе с сердцем, понимаете?!

- Фейерверки начнутся, когда стемнеет. Мы не рановато ушли?

На ходу мы заглядываем в окна с восторгом неверующих: неужто и впрямь кому-то интересно не здесь быть и быть не нами?! Дышим допьяна закатом – красным полусладким, мироточим мечтами.

Мне достаточно чуть от земли оттолкнуться, и можно долго-долго не касаться ее вновь. Тем приятней делать вид перед удивленными другими, будто я не замечаю собственного парения: ну да, летаю, конечно. Даже напротив, с еще большим увлеченьем говорю об ином:

- Хочу, чтобы мечты людей сбывались!

Бок о бок идет рыжеволосая девушка. Мы с праздника рядом.

- А я отправлюсь за край мира, и там создам свой мир – новый! Представь?

Но все грядущие пути вдруг мерещатся мне в чуть горьковатой дымке: она уйдет, и я уйду. Каждый с каждым разминется…

Я вглядываюсь в ее лицо, касаюсь рыжих волос. И прогоняю дымку – пускай. Главное сейчас! Вдыхать полнее, слышать больше голосов, охватывать глазами. Больше, глотать, и даже самим голодом не насыщаться!

Вот парень с сумкой, похожей на мою: шагает, улыбается. За каждый шаг Земля благодарно вливает в него сил. Он крепнет на ходу и говорит:

- Мне хочется, чтобы всем всего хватало. Всегда. Думаю, будет здорово. Вот только… вначале за праздник расплатиться бы…

- Я тоже расплачусь, и сразу же отправлюсь к морю! С разбега в волны!

- О! Так наш праздник был платный? – кругом неловко смеются.

- Я там работала, а мне не заплатили, ха-ха!.. Но ведь заплатят?

Все улыбаются, поправляют сумки. Кто-то уже успел свою потерять:

- Вернусь, пожалуй. Там остались вещи.

- Заплатим. Так или иначе. Куда денемся.

- Но хоть валюту можно выбрать самому?

- Да перестаньте вы! Ну правда, надоело.

И вроде мы по-прежнему идем большой компанией. Веселые и пьяные. Мечты с нами, закат стал еще гуще. Но трещиной по стеклу пробежала линия, разделила на «до» - где праздник, и «после» - где мы теперь. Все так явно чуют это, даже неловко друг перед другом. Больше не смотрим в глаза. Как только улыбаемся, тотчас хмыкаем. А если обнимаем за плечи, то теперь с непременным вздохом.

Оттого все встрепенулись, заслышав внезапное:

- Глядите, какой дом! И двери настежь… Заглянем?

Мы разом кидаемся наперегонки, но я успеваю первым. Запыхавшийся, заглядываю через порог, полусогнувшись, с той деланной деликатностью, которая одна только и помогает совладать со смехом. К тому же сзади валятся горячей гурьбой, толкаются под локоть, шепчут, лезут один за другим – головы на вытянутых шеях:

- Дай подглядеть. Подвинься, блин!

- Ну ничего себе хоромы! Я тоже так хочу.

- Пусти меня, и хватит щекотаться!

В доме сумрак. Портьеры. Всюду расставлены причудливые сувениры, там и сям с навязчивым «будто невзначай» обронены книги с яркими обложками. Из переполненного гардероба тянется по полу желтый газовый шарф. Кругом подносы, розетки, чашечки – все с угощеньем, с фруктами, повидлами. Стоят нетронутые. А в углу громоздится невозможная статуя – задвинута туда небрежно, как не оправдавшая надежд.

Я набираю воздуха и пьяно выдыхаю с прорвавшимся весельем:

- Э-эй, хозяева?

В завалах из подушек шевелится грузная широколицая особа – оплывшая как висельник на жаре. Не глядя на нас, она под-ни-и-ма-а-а-ет темный мундштук, затягивается. В кальяне рядом муторно бурлит. Потом тихо. Забвенно тихо. И вот с душной влажностью из ее горячего вялого рта по комнате расползается дым. Повсюду мигом чувствуется сладость перезрелой сливы. Ненужной сливы: такую в руки не возьмешь – расползется меж пальцев липким соком. Хотя курильщице принадлежит весь дом, ей самой тоже ничего здесь не нужно. Совсем ничего.

А подле нее крошечная старушка. Коричневая от времени, она раскладывает халву по розеткам, скребет ложечкой, перекладывает плоды, чтоб к глазу – соблазнительной стороной. Хлопочет, семенит. Рассусоливает.

- Такой красивый дом! Можно пройти?

- Желательно через второй этаж, ха-ха!

Курильщица не оборачивается даже:

- Идите. Через любой.

Мы входим, топчемся, хихикаем. Среди завалов всевозможных развлечений перебираемся к лестнице. Старушка мимоходом улыбается нам, но больше занята сервизами и сластями:

- Доча, видишь, к тебе гости. Может, поднимешься, угостишь их чем-нибудь? Ну же, такие хорошие ребята! Они о празднике расскажут.

Курильщица в ответ выдыхает равнодушное облако приторного дыма.

Ступени уже скрипят под нашими ногами. Вполголоса я спрашиваю:

- Почему она такая? Ей не хватило праздника?

Рыжеволосая толкает локтем в бок и увлеченно шепчет:

- Тот, кто держал ее Небо, умер.

- Не может быть. Такого не бывает!

- Да, а еще говорят, она потом видела, как Небо упало.

От этих слов я не запоминаю остаток лестницы, не помню первых комнат. Возвращаюсь в себя от чужого смеха. Пьяные и веселые – валяются на коврах, копаются в комодах и шкафах, примеряют чужую одежду. Моя рыжеволосая с каким-то парнем: он чистит зубы чужой щеткой, она же напустила в раковину воды – на пол льется – и хохочет.

- Так нельзя! Это же не наш дом! Ребята!

Тем смешнее становится, ведь тут совсем некому нас наказывать.

- Идите лучше сюда! Давайте все через окно вылезем!

Снова хохот, толчея у подоконника. Можно спрыгнуть на зеленую колонну кипариса, оттуда на струю фонтана и по мосту из радуги от водяной пыли сбежать на улицу. Но, боже, до чего смешно лезть из окна!

Вот мы на улице. Дом забыт, остался только смех. И нас самих осталось меньше. Рыжеволосая касается плеча, где больше нет сумки:

- Чего-то не хватает. Или кого-то.

Да, в самом деле. Все разбрелись. Вон на углу еще виднеются их спины. Оставшихся так мало... Мы снова пробуем – о мечтах, о планах. Но вдруг на синем бархате, где звезды, - фейерверк! Треск, грохот! Россыпи огней!

- Да-да! На празднике же обещали!

- Бежим, оттуда лучше видно, скорей! Ура!

Я тоже за угол, потом в соседний переулок. Запыхался. Быстрей бы миновать деревья, что заслоняют вид. Снова поворот. И вот раскинулось все небо: пурпурные цветы, дым, млечный путь до горизонта из золотых и серебряных ливней! Да, это лучший праздник. Все как обещано, все вдосталь, все с избытком! Я, запрокинув голову, дышу и не могу представить лучшей ночи, чем эта. Которая сейчас прямо, вот.

Последний яркий всполох. Небо гаснет. Но где-то еще слышится «Ура!», раскаты. Кроны деревьев озаряются издалека, однако отсюда уже ничего не видно. Я опускаю голову. Пьяный и веселый бреду вперед.

Темно. Прохладно. Сверху звезды. А рядом – никого.

Надо идти. Нельзя же оставаться здесь. Улыбаюсь, стремясь приободриться. Но я уже не пьяный. Понимаю: тут не безопасно. Да и вообще…

Я ускоряю шаг. Чужие переулки, свет в окнах за решетками. Наверное, там хорошо, уютно, а здесь все холоднее и холоднее. Почти бегу, чтобы согреться. Асфальт, брусчатка, плиты – озаряются иногда всполохами с неба. Только теперь отчего-то одними лишь красными, тревожно-алыми.

Вдруг в переулок скользнул горбатый силуэт. Нагой, дрожащий, он крадется вдоль кирпичных стен, таится за деревьями. Вот уже близко, можно разглядеть: вся серая голова как будто смята, колени тощие. Согнувшись, пугливыми пальцами прикрывает лысое темя. Подманивает шепотом:

- Ты здесь один? Жить надоело?!

- А что случилось?

Он озирается, но переулок стоит пустой и темный. Только под фонарями реют мошки. Успокоившись, фыркает с видом знатока:

- С праздника? Понятно. Решил, тут фейерверки до сих пор?

- А разве нет?

Он замирает, вслушивается чутко. И говорит быстрее, все быстрее:

- По-твоему, остались только красные? Очнись! Какие фейерверки?

- А что это тогда за вспышки, что за грохот?

- Дурак. Стреляют не фейерверки, а – по нам.

- Кто?! – оглядываюсь на приближающийся странный шум.

- О господи! Запомни: красным отмечают! Беги!

Он бросается вниз по улице, прихрамывая и прикрывая размозженную голову. Я слышу нарастающий рокот. Вот мимо проносятся ревущие мотороллеры с темными седоками. Тускло-желтые фонари на рулях хищно высвечивают спину беглеца, пока он не скрывается за поворотом. Преследователи не отстают. Без криков, без «Постой!» или «Держи!». В молчании давят на педали газа. В неумолимом стремлении настичь.

Я тороплюсь уйти. Быстрей, пока те не вернулись. Ведь в самом деле, а вдруг потом займутся мной? Нет, лучше побежать. Подальше оказаться от этой улицы, от места где стреляют, от красных вспышек. Бежать!

Кривые переулки, заборы, ворота на засовах. Собаки надрываются, гремят цепями. Изредка то там, то здесь – неподалеку, в соседних улочках, и мельком! – я вижу тех, с кем был на празднике когда-то. И все бегут. Бегут под грохот красных всполохов. И страшно всем.

Из подворотни за мной увязывается мелкая дворняжка. Давится сердито-смелым лаем и мчится следом. Пытается схватить за пятки, хрипит.

- Фу! Пошла вон!

Лишь бы в ногу не вцепилась. Иначе я остановлюсь. А тогда…

Перевожу взгляд с беснующейся собачонки на дорогу впереди, боясь споткнуться на бегу, и вижу: навстречу летит громадный серый пес. Настоящее чудовище. Морда тонкая, совсем не по-собачьи длинная. Хорошо хоть, он нацелился на забывшуюся в погоне дворняжку.

Я ПЕРЕПРЫГИВАЮ зверя – тот проносится темной грудой подо мной. Тотчас слышится позади обреченный визг гадкой собачонки. Похоже, с ней покончено. Вот только пес теперь заметил и меня.

Нет, не удрать. Даже пытаться не стоит.

Взлетаю на черемуху. Ломая тонкие ветки, - труха, кусочки коры летят в глаза, сыплются на голову – карабкаюсь все выше, чтоб серое чудовище не смогло меня достать. Оно пытается! Ревет внизу, сечет когтями древесный ствол, роняя в пыль мутную слюну.

Сквозь ветви я вижу вдали великана. Под красными огнями в небе он приближается, шагает мерно и тяжело – даже дерево, куда я забрался, вздрагивает. Вот он совсем близко. Громадной рукой раздвигает крону:

- Что, испугался? Не бойся.

Он наклоняется к земле. Подбирает серого пса и говорит ему:

- Тебе тоже надо дружить. Хотя бы с кем-то.

Зверь, который недавно пытался меня сожрать, в исполинской руке – точно в ковше экскаватора – поднимается ко мне. Ломает ветки, все ближе, ближе.

- Понюхай, сынок. Понюхай хорошенько. Чуешь?

Пес тянется ко мне длинной-длинной мордой и шумно втягивает ночной воздух черным носом. Как же страшно он нюхает! И стоит шевельнуть рукой, чуть поудобней поставить ногу, как чудище утробно рычит.

Ладно. Вишу. Не двигаюсь.

- Да брось ты. Хватит дичиться.

Великан вдруг прижимает голову пса к моей голове вплотную. Сдавливает нас в ладони вместе с деревом. Господи, зверюга сейчас взбесится от такого обращения! И полетят мои клочки по закоулочкам! Вот-вот, теперь!..

Однако вскоре я перестаю бояться, ведь пес спокоен. Мне даже кажется понятным это: чего уж злиться там, когда тебя так тискали, уже привычно все, уже «обмялись» друг об друга.

Наконец, великан снимает нас обоих с дерева, ведет за собой.

Мы приходим в дом.

Под высоченным потолком висят лампочки на старых проводах. В их желтоватом скупом свете видны скамьи, темные гири, гантели, холодно блестят грифами штанги. По голым стенам до половины – краска цвета хаки, затем тянется побелка. Нет, это не дом. Хотя снаружи так казалось.

Внезапно пес поднимается на задние лапы. Шерсть облезает с него, валится на пол пепельными клочьями. Вот передо мной уже стоит ровесник. Такой же рост, такой же цвет волос, но он гораздо мускулистей.

- Ну что там встали? Давайте за работу. Вон гири, ага, вот эти. Сюда их.

Великан с сыном грохочут металлом, скрипят зубами от натуги – работают до пота. Мне же неловко быть здесь: я такой худой и слабый, как бестелесный дух. Зато они кажутся плотными, тяжелыми. Зачем я тут?

- Эй, новобранец. Ты долго там стоять собрался? Вперед. Жим лежа.

- А-а… Это где?

- Да вон, скамья же стоит. Здесь слабаков не водится. Понятно?

Пока я примеряюсь к снаряду, с плеча соскальзывает одна из веревочных ручек сумки. Великан презрительно хмыкает:

- Что там у нас? Тепленькое? Небось мамочка передала? – он швыряет гирю на пол. – А вот этого здесь не надо. Ясно? Таких вещей тут не держат. Вынеси и выброси. Или выметайся сам.

Сын великана испуганно кивает мне, мол: «слушайся!», ведет к дверям. А вслед мы слышим лязг, пыхтенье и надсадный голос хозяина:

- Тепленькие, да. Они такие все… Как кошки. И сбегают так же... Вчера под вечер случайно попалась мне одна.... Уж я-то разобрался с ней как подобает...

Мы снова оказываемся на улице. Под красными огнями. Оборотень говорит:

- Отец не терпит ничего теплого.

- Как же ты живешь?

Он оглядывается за спину и шепчет:

- А у меня есть сердце. Я иногда выношу его – подышать.

В янтарных глазах виден золотисто-белый отсвет, который о чем-то мне напоминает. Оттого и сам оборотень кажется родным.

Над крышей соседнего дома внезапно взмывает алый фейерверк. С сухим треском рассыпается. Я слышу приближающийся рокот.

- До сих пор преследуют? Никак не рассчитаешься за праздник?

Шумит мотор и на меня падает тусклый луч от фары. Едва успеваю отскочить! Как тотчас в стену на всей скорости врезается гремящий мотороллер. В дребезг. Вместе с седоком. Груда красного металлолома.

Подхватываюсь с земли и понимаю, что даже на «пока» нет времени. Скорее прятаться! Тем более, погоня где-то рядом: в соседних переулках уже ревут моторы – меня там ищут.

Полу бегу, полу крадусь в ночи. Вдоль стен, оглядываясь поминутно. Поскорей убраться бы от красных вспышек, от преследователей и, может, от самого себя – тогда за праздник станет не с кого взыскать.

У перекрестка в зарослях кустов чернеет брошенный вагон-бытовка. Наполовину оплетенный колючей ежевикой, он заколочен наглухо и пахнет дегтем в темноте. По ржавой еле видной лесенке я забираюсь на крышу и там почти ложусь, чтоб оставаться незаметным. Стараюсь не дышать.

Вот мотороллеры гремят все ближе, ближе. По кирпичной стене напротив ползет пятно тусклого света. Преследователи здесь. Отчего-то медлят продолжать поиски в другом месте, точно чуют мою затаенность.

Наконец потянулись в соседнюю улочку: светят фарами по кустам, приглядываются к каждой тени, осматривают заборы – нет ли где лазейки?

- Что там темное лежит в канаве? Не он?

Когда отдаляются достаточно, я поднимаюсь на вагончике во весь рост. Наверняка выделяюсь силуэтом на фоне звездного неба, но уже не важно.

Теперь-то ясно все. Я узнал голос! Девчонка, что работала, а ей не заплатили. Выходит, все мы с праздника – и преследователи, и преследуемые. Нас просто разделил тот долг, который не прощают.

О, да, они не угомонятся! Будут выслеживать до самого конца. Значит, есть лишь один способ не угодить к ним в плен – бежать быстрее всех. Как ветер. Быть легким и свободным. Что мне мешает?

Сумка. Веревочные ручки плечо натерли. А главное, из-за нее легко задуматься и остановится. Да что в ней? Вот бы вспомнить… Как будто теплое в ней было, родное что-то. Ага, вот я уже задумался – это опасно!

Так. Сумку надо оставлять. И все-таки в ней было нечто важное... Не бросишь за спину как мусор. Тогда я говорю во тьму перед собой:

- Пожалуйста! Присмотрите кто-нибудь за моими вещами!

С плеча снимаю ручки, и теплую, словно живую, сумку отделяю от себя. Кладу ее на ржавую, омытую дождями крышу брошенного вагона.

Темно. Во тьме мне кажется, будто рядом есть человек, который берет сумку. Он ничего не обещает. Молчит. Он, может быть, тоже прятался, да вот услышал просьбу. Или я себя так успокаиваю? Не знаю.

Я спрыгиваю вниз. Теперь только бежать. Как никогда прежде.

Мчусь, не чувствуя земли под ногами. Стылый ветер упруго давит в лицо, сопротивляется. Как холодно бежать так быстро!..

Да, мотороллеры отстали, и красных фейерверков больше не видно. Но разве стало легче? Нет. Стало тяжелее, в сотню раз опасней.

На этой скорости споткнуться, значит, сразу умереть. Разбиться можно – обо что угодно. А вместо прежних врагов явились новые.

Деревья с бумажными листьями. Стоят склонившись у обочины, опасно замерев. Нельзя шуметь! Иначе ветки со свистом хлещут воздух, пытаются схватить. Притом каждая развилка на дереве подвижна как сустав. Не угадать, куда изогнется древесный силуэт в следующий миг.

За безобразными деревьями ворочается невдалеке гора из самоцветных камней и медной руды. Это в соседнем квартале дремлет тролль. Ухом он прижимается к земле, чтоб уловить чужие шаги и проснуться. Любой его удар смертелен. А значит, во время бега можно приземляться только на самые кончики пальцев, и никак иначе.

Молчаливый и беззвучный кто-то мчится за мною следом. Изредка оглядываюсь: в темноте виден только горб и серебряные когти-крючья. Да, теперь любое промедленье гибельно.

На новых скоростях – новые взиматели долгов!

Тут вспоминаю: когда-то я умел парить. Да-да, отталкивался от земли и мог так долго не касаться ее снова! Что ж, пускай это умение спасет мне жизнь.

Я больше не бегу – лечу. Быстрее и быстрее. Оказывается, земли касаться и не надо было вовсе. Зачем? Здесь важен только дух, стремящийся вперед.

Холод становит лютым. Точно плещет навстречу полынья. На мне нарастают сосульки. Синеватые и белесые – позванивают в волосах, удлиняются. Зато деревья, тролль, когтистый монстр с горбом – они теперь за мной не успевают. Остался лишь один противник.

По небу безобразно то скачет, то плывет красноглазый лягушонок Чань Чу. Вытягиваясь в каждом прыжке, блещет голым мокрым пузом, показывает скользкую спинку. И бахвалится-клокочет:

- Я владыка этой ночи! Ни края, ни предела у нее не будет! Что вам светит?

В самом деле: вместо луны в небе неподвижно висит громадная монета. Одна сторона у нее золотая – для дня, а другая серебряная – для ночи. Вот только гадкий лягушонок так хитро подвесил монету, чтобы ночь не закончилась никогда. Оттого и он сам до сих пор остается лягушонком, хотя уже давным-давно должен был умереть дряхлой жабой.

Среди созвездий Чань Чу скачет до невидимости быстро. Однако я не уступаю ему в скорости. И тогда мне открывается темная тайна: можно не только убегать, но и убивать.

Я откалываю сосульку, намерзшую на локоть. Прицеливаюсь и кидаю. Белесым призраком она пронзает тролля насквозь. Рев, грохот, тролль опрокидывается навзничь, разваливается на куски! Обломками крушит деревья. Я победил впервые! Наполняясь багровой радостью, метаю ледяные копья во всех, кто попадется. Ликую.

Выслеживаю лягушонка, который мечется средь звезд. Бросаю одно копье, второе. Мимо. Откалываю от себя новый ледяной пилум. Ухватываю поудобней. Бросаю с упреждением. Попал!

Лягушонок вскидывает бледную ручонку к голове:

- Ах! Не может быть! – и падает куда-то за дома, за крыши, за дальние деревья, за чердаки, за трубы, дряхлея на лету и рассыпаясь.

Вдруг измеритель времени – монета – срывается с небосклона, падает следом. Конечно, ведь именно Чань Чу подвесил ее!

Приближаясь к земле, она становится все больше, больше.

Весь мир подскакивает от ее падения. Рухнув ребром, монета катится. В пыль крушит дома, прокладывая просеки средь живого города, грохочет. И оставляет за собой черный разрыв в мирозданье - залитую тьмой трещину, которая ширится. Разверзается. Режет мир надвое.

Монета катиться все дальше, грозит отрезать от той жизни, где осталась моя сумка, где был когда-то праздник, от юности – от всего!

Может, получится вернуться, перепрыгнуть разрыв? Нет, я бежал так быстро, что оказался слишком далеко от края. Теперь уже нельзя обратно!

Останавливаюсь. Смотрю, как у самых расходящихся краев некогда целого мира теперь частицы выбирают, на какой стороне им быть. Блошками прыгают, летят через пропасть, иные падают во тьму безвозвратно.

А что на этой стороне? Только пологие холмы, покрытые инеем – белые волны пустоты. Неотличимые, безликие.

Не верю собственным глазам: преследователи на мотороллерах все-таки перебрались сюда! В ночь смерти мира они решили по-прежнему взимать долги, без оглядки бросились на другую сторону, откуда не вернуться. К тому же теперь стреляют – палят из пистолетов наугад, не целясь. Лишь бы достать. Что за безумие владеет ими? Неужто мне опять бежать? Какая плата, если праздник навсегда остался там – по другую сторону?!

Я замечаю, как навстречу бредет фигурка. Прихрамывая, волочет что-то, зажимает рану, стонет. Пытается – как я – сбежать от неумолимых гонщиков среди безжизненных холмов. Зачем?

Вот подошла. Тотчас опускается на землю от измождения. Средь колтунов, пыли и грязи я вижу пряди окровавленных волос. Нет, цвет их рыжий сам по себе! Не может быть…

Она, слабея, шепчет:

- Что ж, вот я и за краем мира… Возьми. Я принесла… - протягивает ношу из последних сил, потом роняет руки на колени.

Это сумка. Знакомо кожаная, с веревочными ручками. Моя.

- Так ты взяла ее и сохранила? Родная!

Я обнимаю рыжеволосую как на забытом празднике – сердцем больше, чем руками. На короткий миг мы становимся не просто вместе, а едины. Но пули взбрасывают фонтанчики земли то тут, то там, у наших ног. Холмы пусты и бесприютны, а гонщики все ближе.

Я не хочу бежать, она – не может. Как тут искать спасенья? Где? Заглядываю в сумку. Там всего лишь сверток. Ну да, конечно – моя накидка детская. Выходит, вырос и сейчас умру, ни разу так и не надев.

Вот встряхиваю за капюшон накидку. Ох, нет, она большая! И белая, совсем как здешний иней… Разве можно было все это предугадать?

Подобно взмаху крыльев, раскидываю ткань. Укрываю нас белым куполом – последнее, что можно сделать. На крохотную толику мне менее страшно, когда сам страх не виден. Вдруг нас потеряют среди волн-холмов? Вдруг, если нас не видят, то не помнят? Вдруг?

Темно. Пули прошивают накидку насквозь. Я вздрагиваю всякий раз, через прорехи эти вижу тусклый свет, слышу гром моторов. Вот ранят и меня, но я стою. А чтобы быть смелее, улыбаюсь рыжеволосой, которая лежит внизу.

Да, гонщики палят, однако, кажется, вслепую. Как будто сбились со следа. Кружат неподалеку. Я слышу шорох ткани, стон. Внезапно раздается чистый невероятный в этом сумасшедшем мире голосок:

- Смотри, мам! Папа держит Небо!

Рыжеволосая находит силы сесть. Вот, привалившись теплым окровавленным затылком к моим коленям, с улыбкой шепчет:

- Давай-ка испечем с тобою каравай. Бери, бери еще… Так, молодец. Теперь гляди внимательней, котенок: вначале было Солнце…

Я наблюдаю за ними сверху.