Семьи и символы

Гамаюн

Говорят, что у рода Гамаюн есть алфавит, которым они записывают песни. Он одновременно выражает и ноту, которую нужно взять и слово, соответствующее сочетанию рядом стоящих нот. Запись такой песни начинается с особого Ключа, подобного музыкальному. Иногда первым идёт ключ с треугольной головкой и двумя бороздами. Иногда, с круглой головкой и одной бороздой. А иногда их перекрестие, ставшее со временем родовым знаком Гамаюн.

Если бы я был Гамаюн, я бы наверняка знал, что это могло бы означать в каждом случае.

Творчество

В день Иоанна и Павла мальчик по имени Ганс увидел на стене своего дома нарисованный ключ. Ганс был смышлёным, поэтому сразу понял, что стены, на которой ключ нарисован, нет, а за стеной находится Страна Чудес, поэтому он проткнул пальцем стену, прямо через головку ключа, и повертел пальцем в дырочке. Мальчишка немного отвлёкся, и не заметил, что дырочка уже не та, что он думал, и что он уже некоторое время ковыряется в пуговице жилета одетого в цветастое платье мужчины. Мужчина держал в руках дудочку и ждал, пока Ганс заметит его. Наконец, это произошло.

— Как пройти к вашему магистрату? — спросил мужчина у мальчика.

Голос мужчины был подобен пению флейты. Если бы маленький Ганс тогда знал, что его неделя закончится в Трансильвании, и что он (как и все дети города) станет учеником этого цветастого флейтиста, он бы, возможно, ещё немного подумал и не ответил бы на вопрос незнакомца.

Интуиция

В неделю Яблочного Спаса трое детей Василицы Гамаюн отправились за грибами в лес. Мать дала им в путь три луковицы, три фляги с водой, одну корзинку и каждому по две палочки, вместо трёх ножей. Дети ушли с утренними петухами, а вернулись к вечеру, вместе с коровами и пастухом. Дети еле тащили тяжёлую корзинку, постоянно меняясь, когда уставали. Пастух было хотел им помочь, но дети отказались. Тогда пастух попросил их показать, каких же грибов они насобирали, если корзинка такая тяжёлая. Дети снова отказались. Тогда пастух спросил, а грибы ли в корзинке. На третий раз, известно, врать не принято, и дети ответили, что нет. Ведь мать им не дала ножей грибы срезать, а дала по две палочки. Разве с палочками грибы найдёшь? Четвёртый вопрос задавать было не принято, и пастух замолчал.

...на то золото Василица дом выстроила с тремя этажами, а дети красок себе купили и стены расписали. На первом этаже были зайцы и ежи по кустам. На втором этаже тигрицы и кетоврасы средь дерев. На третьем этаже птицы райские в кронах небес гнёзда свили.

Инициация

В день воскресный на исходе весны сватались к Огнянке Гамаюн четверо женихов, и ни один ей не нравился.

Первого звали Дадан, и ему его красная рубашка не шла. Огнянка всё думала, почему, когда на него пристально смотрела. А он посчитал, что ей полюбился, и поближе подошёл. Тут-то девица и увидала, что у него пуговицы из горошин, и все петельками запутаны-перепутаны. Вот она смеялась!

Второго звали Елисей, и у него всегда было на две мысли о себе больше, чем об Огнянке. И как она одни прогоняла, так сразу новые появлялись. Так Огнянка на то разозлилась, что в последний раз вместе с лишними мыслями и жениха со двора прогнала.

Третьего звали Илия, он был Огнянки на две головы выше и втрое в талии шире. Улыбался Илия так, что мог бы солнце съесть, да не дотягивался. Огнянка испугалась, и говорить к нему не вышла.

Четвёртый жених звался Танас и был Огнянки моложе на четыре года. Он расплакался, она пожалела, у них не сложилось.

Как ушли женихи, Огнянка стала сама на себя злее, чем отец. “Вот я придира да капризуля, в девках так и буду сидеть!”, — подумала она. Но сразу после подумала: “Нет, всё-таки, пожалуй, нет”. Из окна с левой ноги вышла и по ветру пошла. Тот ей мужем и стал, и дети их тоже были ветра те ещё.

Перерождение

Как-то раз на Пасху в монастыре святого Христофора голуби запели. Чисто-чисто выводили они “Христос анести”. У каждого голубя была ноша на крыльях, как будто весь мир держали. Когда они на следующий день улетели, то стало заметно, что весь двор истоптан глубоко-глубоко. Оказалось, что у голубей средний коготь треугольный.

С тех пор повелась добрая традиция в настоятели монастырей никого из Гамаюнов не брать.

Кралевич

Говорят, что король Марко пришёл в Београд пешком, оставив свою армию за тридевять земель. При короле был кошель с золотыми монетами. Марко вышел на площадь и стал в её центре. Когда люди подходили ближе, чтобы рассмотреть незнакомца, он кормил их золотом, и всяк был сыт, кроме Аглаи Кипринич, которой золото было не по вкусу. Её король Марко взял в жёны. После этого армия короля вошла в город и расквартировалась для жизни.

Власть

Ходишь, бывает, по городу, и всякий тебя спросить норовит:

- А ты со своим народом или нет? (Вопрос с подвохом: сказать “нет” ну никак нельзя!)

- Ты милосерден или жесток? (И сразу понимаешь: нашкодили, братья).

- Ты когда себе жену выберешь? (Этот вопрос сложнее всего).

Тогда ты в ответ молчишь, чтобы лишнего не сказать, а о тебе молва впереди бежит. Мол, пригорюнился, о судьбе Родины размышляет, нуждается в одиночестве, суров, требователен к себе, одет с иголочки.

А бывает, идёшь, по городу, и спрашивают тебя: “Будешь?..”, и ты сразу в ответ: “Конечно же, буду!”.

Так и понимаешь, что спишь.

Манипуляция

...тут Красная Голова и спросила витязя, что тот выбирает: девять лет без памяти или один год без ответственности. Витязь задумался так глубоко, что про всё забыл, кроме вопроса Красной. Год в раздумьях просидел, а потом встал, отряхнул сюртук, саблю о штанину протёр, дунул, плюнул, и ушёл восвояси.

***

В восьмой год от битвы на Пятидесятницу сидела Красная Голова на крыльце и мужа поминала. То порыдает, то проклятьями обсыплет. Всякий, кто мимо проходил, Голову жалел и ей цветы оставлял. Цветы Голова посадила за домом и стала поливать каждый второй день. К зиме цветы начали песни петь, и так пели красиво, что кто их песни слышал, тот клал монету в цветочный горшок и до земли кланялся. На то Голова и жила.

Рациональность

Бабушка Владислава рассказала мне, а я вам расскажу.

Раз за зиму, но никогда не угадаешь, когда именно, но уж точно тогда, когда наступает ночь, идёт по Београду краля. Каблучки в снегу тонут, юбка красная, на плечах боа из вороновых перьев, берет набок французскый. В одной руке краля та держит бутылку красного, а в другой узду от саней. На санях стоит гроб, в гробу страдалица: на голове корона из цигарок дымящих, в ногах цветы поющие романсы. И везде шелка, шелка, дух кутежа!

Так вот, вы когда такое видите, то главное ничего не говорите. Пускай краля мимо проходит. Мало ли кого она идёт казнить?..

Эгоизм

Жил Бойко Кралевич и управлял городом дольше некуда. Никто не мог его с правления сдвинуть. Секрет Бойко крылся в том, что было у него особое губернаторское кресло. Стояло оно в доме так, что в любое время суток от него тень не падала, отчего не мог Бойко, пока тот кресло занимал, никто предать, подставить или обмануть.

Как о кресле проведали, так стали его пробовать украсть. Даже пол с первого этажа фигурно выпиливали, но три пилы поломали, а с местом угадать так и не смогли. Кресло всё держалось, как и Бойковское городское самодержавие.

Так и правил бы Бойко по прозвищу Упырь в Београде, если бы в солнечное затмение тень на весь город разом не пала, и его бы не съела. Тёмное было дело, запутанное. Но потом, как солнце вышло, всё снова стало хорошо.

Сребрович

Говорят, что как-то раз святой Иоанн Богослов понял, что все его проблемы от того, что он не может залечь на дно. Тогда он отправился в Эфес вместе со своим учеником Прохором. В Эфесе божьи люди купили по лопате и, отойдя от города на расстояние ста “Отче наш”, начали копать бассейн. Учитель и ученик преуспевали, но в тот момент, когда пришла пора уже Иоанну наполнить бассейн водой и стать счастливым, сам Господь посмотрел на тружеников сверху вниз и оросил своими слезами землю. Прохор укрылся от дождя, а Иоанн облизнул губы, и душа его воспарила. Никто так и не понял, пуст или полон Божьими слезами бассейн Иоанна. За это ненавистное противоречие люди закидали его мусором и уничижительно обозвали ямой, в которой стали сжигать мусор. Ни один потомок Иоанна так никогда и не смог надёжно залечь на дно.

Зная все это, Сребровичи, не будучи в силах достичь совершенства, с детства отращивают у себя отрицательную плавучесть в стремлении хотя бы никогда не всплывать. Особенно — кверху брюшком.

Вера

Разве остаётся от нас что-нибудь, когда в нас никто не верит? Если бы в существование и действительность вещей не нужно было вкладывать ежедневной веры, ничего бы и не было на земле. Бог, вездесущий и непрерывный, верит в нас, поэтому мы и есть. Мы же должны вокруг себя поддерживать порядок по образу и подобию Его и воображать себе и самые невероятные вещи и самые простые.

Кто заботится о воздухе, кто о земле, кто о воде, кто об огне. Пока один думает, как дышать, другой думает, как вырастить. Пока один думает, как пить полную чашу, другой думает, как гореть ярче. Так всё и создаётся, в размышлении. Ведь невозможно о чём-то думать, пока в это не поверил. Всё, что существует, воплощено, в первую очередь, мыслью и раздумьем, и мы можем создать всё, что можем себе вообразить.

Суть веры — в созерцании.

Иллюзии

Однажды Весемир Сребрович пребывал в глубоких думах, придавленный камнем совести. Он стал одинок, печален, но соблюдал внутреннее спокойствие и не говорил за неделю более одного слова, чем вызывал особое уважение у людей. Чем дальше, тем длиннее отрастал у Весемира русалий хвост, им-то он и загребал, стремясь достичь дна. Однако, ведомый роком рода, лишь иногда хвостом вздымал он донный песок и любовался сверху вниз тем, как оседает пыль на душу: золотом, серебром и рубинами. В жаркий день Весемир хвостом от солнца заслонялся, а в холодный — снег над головой взметал.

Говорили люди Весемиру: “Оставь свой хвост и иди”. А он им отвечал: “Оставьте слова свои и ныряйте”. После чего на пять месяцев умолкал.

Иррациональность

Как узнать, что будет завтра?

Если на воде круги от центра, то будет как всегда, а если к центру — то это неспроста, то есть не как всегда будет.

Если махаоны летят на запад, то ветер дует с востока.

Если цикавац поёт, то рожь не родит.

Если же петух не пропел, то не будет никакого сегодня, а завтра дважды сомнительно.

Если уже наступил на топор, то по лбу он не ударит.

Если волос поседел, то с соседним так не будет.

Если копыта стучат, то и хорошо.

Ожидание

Одним летом вышел Иво Сребрович из дому на закат. В кармане Иво лежало яблоко, а в руке был посох. Жужжали цикады, и было непонятно, прошёл ли уже июль или нет. От этого зависело многое, в том числе, не прошлогоднее ли яблоко. Но для Иво это было не очень важно. Он не оглядывался.

Лето Иво провёл в стогах и в корнях елей. Осень выдалась тёплой, дожди начались только ко второй половине ноября. Затем дождь лил весь декабрь, и дороги развезло так, что ноги утопали по щиколотку. Бродяжничая и побираясь, Иво шёл по дороге в направлении турецкой границы. Когда старый год умер, а дождь перестал идти, грянул такой мороз, что замёрзла вся вода от Константинополя до Вены. Иво взглянул под ноги и увидел свою тень на льду, но не узнал её, так длинна была его борода. Тогда он пошёл на восход.

Весна капризничала и истрепала на Иво всю одежду. Он кутался в лохмотья, но помощи от сердобольцев не принимал: своя шкура дороже чужой. Девятый посох уж приходил в негодность, когда бродяга вернулся в родной город. Была суббота, канун Пасхи. Отстоял Иво Сребрович службу, причастился и домой вошёл.

А там как раз и жена его родила.

Кипринич

Как стал Игнатиос Кипринич главой Рода, так сказал он всем остальным Киприничам: “Довольно звать любовь любовью! Что мы приумножаем этим? Только непонимание! Разве из тех мы, что так просят дать им милостыни? Разве мы те, кто должен другим этого золота? Нет у нас этой пищи, так пусть не ходят за ней к нашему порогу! Кто заблудился, тому мы не пастыри! Кто потерян, тому мы не карты! Кто имеет вопрос, тому мы не учителя!”

Умолкла семья, задумалась, погрустнела. Игнатиос же дальше ярился: “С полным сердцем давно ли вы видели людей? Мы в том виновны. Слова бросали на ветер, а с семян жатвы не собирали. Сложное называли простым! Одним словом заменили тысячи в своём лентяйстве и празднике! Потому запрещаю до самой своей смерти вам всем даже думать слово “любовь”, не то что с губ спускать!”.

Было это сурово, но справедливо.

Выбор

Во время гаданий на Крещение вышел Игнатиос Кипринич во двор своего дома к высокой поленнице и держал перед ней речь: “Когда стоишь между жабой и крестом, то бросает тебя то в жар, то в холод, и не знаешь, куда идти. Но лёд кипящей воде братом приходится, и им по зиме всегда по пути, а на лето в разные стороны. Всё, что ты выберешь, имеет значение только сейчас, но не завтра. Назавтра у такого решения уже дети родятся. Если же ничего не выбрал, никуда не пошёл, то не будет с того ни плодов, ни жизни. Не зря говорят, что у отмороженных и горячих глаза на затылке растут. В прошлое смотрят, а под ноги нет, вот и спотыкаются”.

Снежно было, но ни одна снежинка на плечи Игнатиосу не села, все на подлёте растаяли. Вылепил тогда Кипринич в своём дворе руками горячими из снега девицу. На следующее утро она глаза открыла, споткнулась и ушла восвояси спиной вперёд.

Соблазнение

“Каждый ищет в другом своё отражение или же свой идеал. Имея руки искусника, можно вылепить и то и другое, вложить творению своему в рот текст с нужными словами, и оживёт оно. Нет женщин и мужчин более или менее подходящих друг другу внешне, но мы ищем красоты, через неё познаём. Канон поёт нам песню привлекательности, и то, что мы в другом создаём, должно соответствовать канону. Одновременно с этим, истина в том, что мы безумны, когда решаем то, каким другому быть. Мы заражаем этим безумием избранника через поцелуи, слова и страсти, а после рассказываем ему историю своих ожиданий. Чем больше в ней приправ со вкусом мнения обожаемого нами о себе самом, тем больше он вкушает сладость наших слов. История и образ. Вот и всё, что нужно.” — так говорил Игнатиос Кипринич весной, и руки его были по локоть в глине.

Флирт

Когда Игнатиосу Киприничу было пятнадцать лет и пять месяцев, он считал себя взрослым и искушённым городским жителем. Вот история о том, как ему отказали впервые, которая раскрывает его нетерпеливый и вспыльчивый характер и скрывает имя дамы за одним словом.

Вечером летним в Златом Граде слышал один мой друг юный голос, полный нетерпения:

— Если бы луна отвернулась хотя бы на миг,

В мире бы стала тёмная, жаркая ночь.

Такая, что в ней ни просвета от жалкой зари.

Густая, как чёрная краска, а ну, к чёрту всё это...

Основная моя мысль в том, что я с огненным моим именем как нельзя лучше подхожу вам, имеющей имя ночи. И чем ночь темнее, тем ярче горит огонь! Если не сосредотачиваться на подробностях и деталях, которые обычно всё портят, это всё, что требуется знать нам обоим. Надеюсь, что не нужно отдельно останавливаться на том, что всё, что я говорю под балконом — серенада?..

— Нет.

Любовь

Так говорил Игнатиос Кипринич, следуя своему же завету: “С тех пор, как являюсь я на закате в дом твой, скинув перья, как одежду, к сердцу приставлены три меча. Первый пронзит меня, если забуду назавтра прийти. Второй — если ты закроешь окно. Третий — предательство. Три смерти: случайные, вострые, меткие, и все не минуют меня тогда, когда решусь предсказывать, что будет завтра. Но пока не скажу за тебя, кто ты, пока не знаю, примешь или прогонишь, ни одна из них не моя и не твоя, и укрыты мы будем сном, как ночной темнотой.

С тех слов прошло много лет, но, говорят, до сих пор есть те, кто во сне любит в огне танцевать.

Рихтер

Есть те короли, что исцеляют и напутствуют, а есть те, чьим рукам привычен меч. Никогда они не задумываются о мертвецах за своими спинами. Обо людях думать нужно, пока живы. А как оружие запело — так дерись, стреляй, рази, убей, вырази и закончи что начал. После наступит время отдыха и трубки, и в нём не будет сожалений.

Действие, предвосхищённое раздумьем, совершённое в безумии и приносящее спокойствие, — есть и право и привилегия. Право силы. Привилегия власти.

Яспер Рихтер, что был первый в своём роду, понял это после того, как убил пятерых и ничего не почувствовал. Легенда гласит, что к нему пришли пять душ убитых, чтобы воззвать к его совести и чести. Яспер души принял с вежливым спокойствием и позвал за стол к трапезе. Души разговорились, наперебой о себе рассказывали, а Яспер всё улыбался. И вот одна душа от увещеваний отвлеклась и спросила: а где же кушания, почему стол пуст? Тогда Яспер сказал, что стол накрыт, но сыт сегодня только он один будет, и все души съел до крошечек.

До сих пор неизвестно, что означает эта легенда, и почему четыре души лёжа свою судьбу приняли, а одна, как стрела, в воздухе.

Страсть

Шёл воин по земле, а в спину ему светил закат. Ничего хорошего в жизни воина произойти не могло, не происходило раньше, и не случалось с ним на каждом шагу. “Хорошо” для него было подобно “никогда”, а “никогда” подобно бесславию, безвестности и безысходности. Поэтому воин не собирался останавливаться и делал шаг за шагом, обагрённый светом уходящего дня, продвигаясь от “никогда” к “вскоре”. Воин шёл так долго, что забыл всё, кроме того, в чём его война.

Тине Рихтер, рыцарь бедный, взглянул в глаза девушке с таким же именем, и увидел своё отражение в её глазах. Спустя три признания в любви он понял, что сказал. Спустя год в лесах, он понял, что наделал. Спустя целую жизнь, прожитую задом наперёд, он понял, что предал имя свое и род и долг. Тогда он проклял сам себя до того, как узнал на вкус слова, что слетели с уст, и с тех пор всегда шёл только вперёд спиной к закату.

Страх

Герхард Рихтер прославился как храбрый воин. Он выигрывал все битвы, в которых участвовал, какими бы они ни были. Слово ему подчинялось и холодное железо, огонь ему служил и ружья, верёвки пред ним вились, а колья вострее становились.

Никогда Герхард сам не звал себя храбрецом. На смертном одре он так сказал родичам: “Меня вёл за собой мой страх, и он же гнал меня на врага. Если бы я забыл о нём хоть на миг, если бы сказал себе, что, кажется, всё может сложиться хорошо, так сразу же и проиграл бы. На всю жизнь бы проиграл, а не одну лишь битву. Бойтесь даров призрака счастья, бойтесь иллюзий своих побед. Тогда каждый бой будет сражением со страхом, не с противником. Так победите!”

Герхарду тогда родня не поверила, решила, что это он пред лицом Господа прибедняется. На сером могильном камне для Герхарда написали так: “О страхе лишь напоследок вспомни”.

Вседозволенность

Кай Рихтер родился седым, поэтому считал себя взрослым с тех пор, как впервые посмотрел в зеркало. Ко всему он был внимателен, и с ранних лет усвоил, что всё, что желаемо — достижимо. В двенадцать Кай провёл свою первую ночь с женщиной, наутро выдернул с головы все волосы и стал жить только по своему разумению, сам себе закон и воздаяние. Среди людей ему быстро стало делать нечего, тогда Кай к нелюдям жить ушёл. Но те его с крайней почтительностью из своих уделов попросили отбыть, когда поняли, что при нём слова силы забывают. Кай ушёл на север с первыми ветрами зимы. Он облачился в белое, забрал всё волшебство, что уместилось в сумки, и там, где было над ним только звёздное небо и северное сияние, лежал на богатствах своего совершенства, пока не стал и сам прозрачным, как лёд.

Доминирование

Герда Рихтер всегда носила чёрное. Она куталась в этот цвет с самого детства. В двадцати годам она была внутри чёрного, как муха в меду. К пятидесяти чёрный был ей как янтарный доспех для стрекозы: воротник-стойка, плотная ткань и отстрочка по швам, а Герда сама внутри, но не трепещущая, а влитая и выжженная. Приняв строгую форму, Герда поняла, что перестала бояться и лишилась страстей. Следующие тридцать лет она пробовала наслаждаться этим состоянием, но вся превратилась в сталь, так и не достигнув удовлетворения. Но не это сломило её, но то же, что и каблуки её остроносых сапожек, из-под которых утёк в землю её супруг. Доктор сказал, это “давление небес”, смертельная болезнь несгибаемых людей.

Шатур

Шёл Шандор Шатур мимо синего озера, насвистывал себе под нос. Тут из озера лебедь вылетел, белый и мокрый, и взмыл над Шандором, и с лап ему на рубаху набрызгал.

— Лебедь, любезный, у вас всё нормально? — спросил Шандор.

— Думаю да, — ответил лебедь, и выронил из клюва молот, который со дна озера вытащил.

— Это мне? — удивился Шандор.

— Думаю, да, — ответил лебедь и вновь нырнул под воду.

— Спасибо, — ответил Шандор чуть запоздало, когда от лебедя уже только круги по воде шли.

Шандор вернулся домой и сказал, что должен начать строить Город, потому что лебедь ему вроде как намекнул, и отказываться было бы неловко.

Работа

Бабушка Эльвира Шатур была коммунисткой и толковала Библию своеобразно, но с упрямством. Она так внукам рассказывала:

“Не всем в мире под солнцем быть как Мария, но кому-то как Марфа. Пока сестра в ноги проезжим проповедникам падала, да слушала из Писания, Марфа ковала подковы и косы. Кожа у Марфы была грубая, рука тяжёлая, ум практичный. Косы точила так, чтобы, ежели сестра её совсем от поисков Бога разочаруется в себе, то могла бы себе одним взмахом горло перерезать и не мучаться.

За железом Марфа ночью ходила на болота. Где огонёк — там печь плавильная. Как-то раз с ней Мария пошла, но всё боялась. Говорила, что её огоньки в топь на дно манят. Марфа шла вперед уверенно, но Мария была уверена в своем слухе. Она остановила сестру и спросила, слышит ли та голоса. Марфа же отвечала: слышать слышу, но в топь всё равно не пойду.

Так что, внучата, дело тут такое. Голоса слышать можно, на болота ходить можно, но в топь из-за каких-то там голосов нырять нельзя.”

Жертвенность

Вышел в степь человек в черном, и был у него конь вороной с черной гривой и хвостом до земли. Начинался для человека последний, черный день. Шёл человек по миру, вел за собой коня, и шёл тот конь по траве, а потом по лесу, а потом вдоль реки. На бока коня садились мухи и оводы, пот глаза слепил. Попил конь воды из реки в жаркий полдень, ударил человек черный сапогом подкованным о землю трижды. Тогда перекинулся через реку мост из старых досок, и сел человек на коня. Конь взошёл на мост, на середине реки доски подломились, и конь упал в реку, и человек с ним. Их несло течение до самых сумерек. Вода исхлестала коню бока, ноги его сбились о камни порогов; человек устал, но спать не мог от холода, жажды и страха.

Серым вечером вылез конь из воды, отряхнулся. За стремя вытянул человека из воды, и тот уже был сам сер, как будто с него краску смыло. Вышли они в поле великой жатвы, в которое впадала река. Шли конь и человек вперёд и вперёд, до самой первой звезды. И вот уже копыта коня ступили на другую сторону пустоши с оборотного края земли. Одно копыто, другое, третье, четвертое, хвост стелется...перейдена граница. Пал конь, в ночи растворился. Человек у границы остановился, под ноги посмотрел себе, вздохнул тяжело, и переступил порог. Мягко тело его в землю легло, землёю стало.

Скажите, за что они умерли?

Созерцательность

Беке Шатур провела всю жизнь в гармонии. Что бы она ни делала, сохраняла при себе спокойный взгляд. Взор её устремлялся вдаль, как бы сквозь собеседника, и осматривал дальние земли души Беке, а душа её, с самого рождения, пребывала в раю.

За пять лет до рождения дочери, отец Беке, Бальтазар Шатур, засмотрелся на небо, и к нему слетел ангел и приказал: “ПРКРТI ВЗIРАТI”. Что ангел глаголит, то исполнению подлежит неукоснительно. Бальтазар ослеп, стал на производстве работать у плавильни, разбогател. Жену себе выбирал сердцем, а не глазами. Господа Бальтазар любил слепо и крепко, поэтому, как дочь его родилась, её душу ангел на руки взял и на небо унёс.

В глазах Беке Шатур все время отражался ангельский лик. Стоило ей посмотреться в зеркало, как то разбивалось. Она говорила, что так случается, чтобы люди не забывали, что нужно смотреть на мир, а не на себя.

Достижение

Кальман Шатур был единственным, кто выжил в том бою.

Кальман выбрался из земли из-под высокого погребального костра, сложенного из солдат. Он встал на ноги и огляделся. Вокруг были обожжённые трупы товарищей и врагов, до самого горизонта в воздухе парил пепел. Горели покрышки, техника, дома в далёкой деревне, бродячие собаки, мыши в норах. Воздух дребезжал от жара огня и жара солнца; в нём передвигались необыкновенно медленные, ленивые жирные мухи. Хотелось пить.

“Мы победили. Мы победили. Мы победили.”, — повторял Кальман про себя, — “Я победил.”

Ятекош

Жизнь — штука опасная и увлекательная. Некоторые странные люди выбирают в ней не участвовать, не идут на риск. Таким неведома опасность острых слов, резких действий и высоких ставок.

Ятекош выбирают бурное участие в жизни и не имеют предпочтений в размерах выигрыша. Проигрышей же они не признают, превращая круговорот ярких историй в бесконечность, восьмёрку, ленту, по которой мышь бежит от кошки, когда преследует слона. И всё горит, и мы горим, и только ад во льду. Истинно же достойный рая сможет и от ада сбежать, и смерть обмануть, и у чёрта выиграть.

Счастье

После побега конь купил себе четыре подковы и что есть мочи поскакал на восток. Деньги же припрятал на китайской границе, и рассчитывал на сытую старость в родной стране.

В двенадцатом году в Краснодаре на коне катались голые юноши. Конь стал знаменитым, и его транспортировали в Москву в закрытом вагоне. Там его выкрасили в красный цвет, поэтому в Москву он прибыл неузнанным и неприкаянным, а потому его отдали в армию и гоняли почём зря по степи под седлом. Затем следы коня теряются, но есть все основания полагать, что, он так и не принял до конца власти Советов и был сослан в Сибирь к старообрядцам, где с него писали иконы. Пока конь, позируя, воображал, что на нём восседает Архангел Михаил, он уверовал. Вспомнив былое, конь слёзно покаялся и отпросился до Китая и обратно, чтобы отрыть клад и пожертвовать его на храм Софии в Београде. Чем закончилась эта история — не известно.

Волшебство

В доме Фружины Ятекош было всегда густо не прибрано и полутемно. В её спальне до самого потолка вздымались горы волшебных вещей. Глиняные сосуды и бутыли, оплетенные лозой, соседствовали с цветочными горшками, колокольцами и латунными тазами. Для каждой каменной чаши имелся как минимум один пестик, а для каждой бронзовой было по два — под левую и правую руку. Мольберты стояли вдоль стен, сложенные прямо с рисунками, прошлогодний виноград от жары превратился уже в изюм. Свечи коптили низкий потолок, табуретки и лесенки, заваленные книгами, являли собой непрочную конструкцию, которую Фружина использовала для краткого сна и долгих любовных утех. Стену украшал пергамент с чайным пятном в форме британских островов; к потолку крепилось на трёх подвесах чучело крокодила. Иногда у Фружины спрашивали, что всё это значит. Она многозначительно отвечала: “Логос”, но чаще упоминала, что хочет купить новые сапожки, для чего собирается в Париж. Фружина верила, что Париж где-то рядом с чайным пятном.

Игра

Жил у Зарины Ятекош говорящий кот по имени Кшистоф. Говорить он, впрочем, как правило брезговал, ел как не в себя, избегал драк и любил поспать на солнце. На второй день рождения Зарина подарила Кшистофу бантик, в надежде, что кот начнёт играть и схуднёт. Но он поглотил подарок, и тогда живот его стал столь огромен, что хозяйка поняла, что надо использовать кота иначе. Зарина перекрасила дом в цвет волшебства и открыла гадальный салон. Столиком для гаданий ей служило котовье пузо. Когда к Зарине приходили узнать будущее, кот либо мурлыкал либо чревовещал.

По выходным у Зарины собиралась вся семья: покурить, выпить, перекинуться в карты. Кшистоф это очень не любил, постоянно ворчал, обзывал Ятекошей дураками и невеждами и вздыхал так глубоко, что карты со шкуры слетали на пол. Вот такой вот расклад.

Зависимость

Кто истинно необуздан в желаниях своих, тот подобен деве в беде. Сам себе выстроил башню такой человек, сам на неё влез и сам же волосы вниз скинул. Длинное созидание у такого “хочу” и больное лицо. И в дождь и в зной стоишь со своим хотением за пазухой, на высоте, как полная блядь, и уже ни стеснения нет ни сожалений. Главное, чтобы кто-то за косу ухватил, прикупил тебя да потянул, а ещё лучше — спас.

Дабы спасение не было простым, и не было бы ощущения, что башня из слоновой кости, принято самого себя приковывать цепями или подвязывать на крюки. Чтобы естественно было, натуралистично, с соблюдением формальностей и без банальных решений вроде снятия с башни в прыжке на волшебном коне.

Но у себя дома лучше не повторять такого, потому что нынче дома строят так, что башни внутрь уже не помещаются. То есть без учёта масштабов желаний хозяев. В Городе, ещё до войны, дом был, принадлежал Весемиру Ятекошу, так там на входе и вовсе надо было своё “Я” за порогом оставлять.

Арсеньевы

Мало что достойно историй, но именно на них и стоит мироздание. Когда кто-то включён в рассказ, он закрепляется в мире. Без имени, прославленного рассказом, ничего в кругах бытия не остается. Изустность или письменность передачи не так важна, как факт ответственности за существование хоть чего-либо хоть когда-либо хоть в какой-либо надёжной форме.

Это лишь грубое описание искусства носить во лбу третий глаз и два светила в руках. Когда солнце зайдёт за горизонт, а взойдёт луна, я расскажу тебе о том, кем ты не стал. Затем ты назовёшь мне своё имя.

Планирование

Константин Арсеньев служил при штабе. Больше всего ему нравилось рисовать карты с разноцветными стрелочками атак и оборон, раздавать поручения в виде депеш и телеграмм и получать сводки новостей с фронта. Свое призвание Константин выдел в том, чтобы предугадывать врага.

Все мы знаем, что в войне был переломный момент, после которого стало уже совершенно не ясно, кто враг, а кто союзник. Тогда-то Константин и застрелился. В своём завещании на полях Илиады, он трижды подчеркнул имя той, из-за кого всё началось, а также отметил, что без его выстрела война никогда бы не закончилась.

На поминках Константина много раз повторяли, что жизнь его была всесторонне безупречной.

Экстаз

Стоял дом на горе, а над ним светила звезда. С горы спускалась сеть, в неё, когда сходили снега, ловилась рыба. Сеть, спадая с горы, становилась реже и закрывала собой поля, реки и дороги, травы и деревья, села и даже небольшой городок Чернец.

В Чернеце, столице подгорной области, говорили, что тот, кто хочет получить в руки судьбы всего мира, должен найти одну из верёвок сети, взять её в руки и взобраться на гору. В этот путь нельзя было брать ни воды, ни хлеба, только собственное ожидание всевластия и всеведения. Говорили также, что приезжала в Чернец сто лет назад строгая дама в белом кителе, по имени Ангелина Арсеньева. О ней сначала слух ходил, что у неё вместо одной ноги копыто. Но как продала она свой чемодан с открытками на рынке, надела перчатки, да уцепилась за веревку, да глазами серыми сверкнула и полезла вверх, так её зауважали.

С тех пор Ангелину никто не видел, поэтому считается, что она живёт в доме на горе. В прошлом году в Чернеце икону Ангелины написали. Просят перед ней за весь Чернец и те места, где ходят открытки из ангельского её чемодана.

Фокусы

Владимир Арсеньев был человеком исключительно вежливым и широко известным в узких кругах. Он состоял членом Дворянского Собрания, Клуба Воскрешения и нескольких тайных обществ. Среди прочего в его обязанности входило регулярно посещать свои северные земли и собирать там грибы, которые он, по плану освобождения Государства от красной власти, должен был в товарных вагонах поставлять в сушёном виде на ликеро-водочный завод г-на Ю. Завод же, по своим обязательствам, экстрагировал грибы и смешивал их со спиртом, а продавал вместо водки, что должно было изрядно просветлять народ в его экзистенциальном поиске истины.

Когда завод г-на Ю. вывели из эксплуатации, обнаружив на нём признаки государственной измены, Арсеньев понял, что поезд с грибами неизбежно отследят по рельсам, и тогда ему несдобровать. Владимир разогнал состав, прочел заклинание и вознесся вместе с поездом в эмиграцию. Известно, что по пути следования поезда Владимира всегда идут грибные дожди.

Следователи прошли по рельсам до севера, но не нашли на землях Арсеньева никаких следов грибов или поместий, одну лишь надпись каллиграфическим почерком на гранитном камне: “Не беспокойтесь, господа, я обману вас так, что вы никогда не узнаете, что это обман.”

Наследие

Рената Арсеньева была замужем пять раз. От каждого мужа была у неё дочь, и каждый раз у неё мужья дочерей забирали и просватывали. От этого Рената злилась и кричала, так, что даже кончики волос краснели, а сделать ничего не могла. Тогда она собирала свои платья, ботинки и зеркала и к другому тотчас уезжала. На письма дочек она отвечала, но в лицо им смотреть больше не могла. Куда бы Рената ни шла, на дороге ей дочери встречались, и было это невыносимо.

Рената продала все свои зеркала и выстроила на полученные деньги часовню в пригороде, где и поселилась в подвале. Ежедневно она проверяла почтовый ящик и молилась о сыне, который бы с ней остался, а не к отцу ушёл. Бог ей с неба отвечал, что так не бывает, и что все к Отцу так или иначе возвращаются, а если Ренате нужно, чтобы не так было, тогда нужно не у него просить. Услышав такой ответ, стала Рената рыть землю подвала и взывать к Сатане о сыне, который бы с ней остался, а не к отцу ушёл. Когда она совсем пальцы в кровь разбила, ответил ей Сатана, что от него только дочери родятся, ведь в них изначальный грех, и что просьбу он выполнить не может.

В ярости выбежала Рената из подвала часовни, трижды прокляла и Бога и Сатану, надела своё лучшее платье алое, башмачки и пошла по дороге. Думала она только об одном: “Повстречайся мне муж или сын или брат, а дальше я уж как-нибудь сама управлюсь!”.

Разорские

Однажды двое полюбили друг друга.

Вот речь одна о том:

— Я теперь ступаю по земле, как по битому стеклу. Все ноги мои изранены, но самый длинный осколок проходит мне сквозь пятку до самого сердца. От того я и вскрикиваю на ходу, от того и спотыкаюсь. Снилось мне, что я обрету опору и твёрдость, но пробуждение принесло мне с ветром иной ответ: чем ближе, тем больнее. Не похожи ли мы на двух калек с посохами отшельников в своей попытке идти рядом? Мы выковали оковы для своей свободы, заперли себя в клеть.

Вот речь другая:

— Не разбив стекла, не освободить воду из стакана. А что есть любовь, как не буря в стакане воды? Боль, что мешает идти, не осколок, а память идущего рядом о том, что нет на земле единства, только его ожидание. Мы, ограниченные собственной плотью, не в силах создать ничего, что было бы по-настоящему свободно. Но мы можем искать только покуда идём рядом друг с другом.

Разрушение

Православ Разорский был последовательным проводником политики выжженной земли. Оставлять за собой следы он не любил ещё с детства, после случая, когда его по фольге от конфет выследил отец, и Православ был наказан не есть сладкого на всю жизнь. Фольгою же был подбит плащ Православа: когда Разорский ступал шаг в шаг с грозой, то молнии били в его подол, и земля загоралась. Зонта Православ никогда не носил, не взбирался на башни, и был выше любого жителя Београда на полголовы. Эти обстоятельства позволяли ему доминировать над собственной судьбой и судьбами стоящих рядом: любой удар всегда приходился в Разорского. Он был крепок и сух, как старое дерево, несгибаем, как железный лом и категоричен, как ветхозаветный Господь. Ходили слухи, что Православ ест детей (ложные), что он прикосновением может плавить металлы (мистические) и что с ним не может ужиться ни одна женщина (правдивые).

Когда началась война, Православ записался добровольцем. Как он умер, не известно. Но по углю, пеплу и остаткам сгоревших домов, можно предположить, что место его смерти — деревня Измень.

Поиск

Жил да был монах Амвросий, и хотел он в жизни своей дойти до истины. В монастыре он оказался рано, сразу как мать умерла от лихорадки. Пришёл к воротам и стоял, пока ему не открыли. Упрямый был: открывать долго не хотели “из-за болезни” (мало ли он с собой принёс). Привратнику Амвросий сказал, что к тому, кто истины взыскует, болезнь не пристаёт. Монахи научили мальчика письму и чтению. Пробовали его также научить петь и строить, но выходил от того учения только диссонанс. Так Амвросий оказался со своим поиском наедине.

Книги монастыря оказались целиком переписанными Амвросием уже к его тридцатилетию. Истины в них не нашлось. Поэтому монах решил паломничать, рассудив, что грешен, раз истина ему не даётся. Исходил Амвросий пешком все известные пути: и по ракушкам ходил и по крестам и до самого Северного моря, где и замерз во льдах вместе с двумя морскими львами, которым проповедовал до последнего своего вздоха.

Переписанные Амвросием книги до сих пор в ходу.

Ограниченность

Блаженная Евфросиния Разорская подвизалась при монастыре св.Майнарда разнорабочей и жила незнанием своим, на него только уповая. Ей было всё равно, что монастырь мужской и всё равно, что слава его дурна. Когда случалось Евфросинии при уборке келий найти иссушенные кости двухсотлетней давности, она заметала их вместе с осенними листьями и известняковой пылью, даже не пробуя узнать имени усопошего или сообщить его родне. Так, молитву прочтёт, и будет. Да и разве об усопшем молитву? Нет, о живых только.

Евфросиния была настолько чиста сердцем, что не помнила ни названия своей страны, ни года своего рождения, ни лица своей матери. Если случалось что-то, что заставляло её усвоить хоть какой-то урок суровой жизни, она, ахая, падала в обморок, а когда приходила в сознание, то снова была, как малое дитя. Ела Евфросиния с рук, а иначе и вовсе забывала про пищу.

Радостью полнились дни Евфросинии, никогда не знала она бед.

Искренность

Фотий Разорский охранял лес до последнего. Он знал кое-что о птичьих гнёздах, что было не положено знать другим. Но то была его служба, про птиц. Он нёс её днём среди деревьев и ночью во снах. Зверью лесному Фотий ничего не был должен, но защищал и его от всякой человеческой напасти. Широкая душа Фотия в паводок вмещала, как в лодку, до пятидесяти зайцев, десять лосей, кабанчика, пару пар волков, медведицу и трёх выдр. В сухое время она скукоживалась до размера шести бобров, десяти белок и оленёнка. Это всё, что мог позволить себе Фотий, долг которого был в заботе о птицах.

Зверей Фотий любил за то, что они не болтливы и внимательны. Птицам что ни расскажи — уже все соседи знают, а в худшем случае уже цыганам растрепали. То ли дело бобёр или выдра: сядешь с ними на берегу, выговоришься; всё честь по чести выложил, а они в ответ урчат утробно, глазами смотрят, и сразу понимаешь, что никому ни слова не выдадут.