Семь историй

КТО НЕ БЕЗ ГРЕХА?

История Первая, насмешливо апокрифическая, ущемляющая ущемленных, развлекающая развлекающихся и дающая пищу алчущим.

Звали его Симон, а иначе Петр…

Нещадно палящее солнце уже было высоко над горизонтом, и поэтому Иерихонская дорога пустовала. Еще несколько часов назад в этом месте некуда было камню упасть: многочисленные толпы направлялись в Иерусалим, и редкие ручейки людей уходили из него. Жуткий скрип повозок, рев верблюдов, ржание лошадей, человеческая ругань – все это было с утра, а сейчас вся суета сгинула вместе с прохладой, спряталась от невыносимого зноя. Иерихонская дорога теперь не пылила, а лишь слегка колебала воздух, выходящий из-под горячих камней и из раскаленных трещин.

Тишина. Ни дуновения ветра, ни птичьего пения, ни осторожных шорохов рептилий или насекомых – ничего. Тишина…

И вдруг звуковой вакуум был нарушен. Откуда-то сбоку послышались шелест травы и натужное дыхание. На дорогу, подняв столб пыли, вышли трое мужчин. Первый из них, облаченный в дорогую одежду, был высокого роста, строен, красив лицом, с аккуратной бородой и длинными чистыми волосами. Второй, одетый в выцветший, но чистый балахон, был коренаст, с пухлыми губами, правильными чертами лица. Третий, если быть беспристрастным, походил на оборванца: грубые подбородок и скулы, покрытые недельной щетиной, грязные жесткие кучерявые волосы, непропорциональная фигура и абсолютно нелепая козья шкура, надетая на немытое по меньшей мере месяц тело, с прицепленным к ней мечом.

Мужчина в выцветшем балахоне и оборванец о чем-то вяло спорили.

– Нет, Симон, – обратился к своему оппоненту пухлогубый, подняв вверх указательный палец, – меч никогда не заменит слова. Скажешь горе: сдвинься с места, и она сдвинется, а поднявший меч, от меча и погибнет.

– Вон, смотри, Елеонская гора, с которой мы только что спустились, – оборванец почесал заросший подбородок, – давай-ка, Петр, сдвинь ее с места.

– И ежели будет в нас веры хоть на горчичное зерно, то скажем горе: «Сдвинься» и сдвинется она, – не отступал пухлогубый.

– Вот, давай возьми и сдвинь ее, – настаивал на своем оборванец, – неужели в тебе нет даже крохи веры.

– Но я несовершенен, ибо грешен, а вот Учитель наш бесконечно мудр, ¬– Петр покосился на третьего, не принимавшего участия в споре. – Рассуди нас, Учитель.

Человек, до сей поры молчавший, взглянул с безнадежностью на полемизирующих, вдохнул в себя обжигающий воздух и тихо произнес:

– В споре нет истины. Поберегите красноречие для Иерусалима. Не лучше ли нам передохнуть возле той смоковницы, что недалеко от дороги, перед тем как войти в город?

К одиноко стоящему дереву вела широкая тропа.

– Можно, - согласился Симон.

– Вы, как всегда, правы, - одобрил предложение Учителя Петр.

Рядом с деревом из земли бил ключ. Мелодично журчащие ручейки, разбиваясь на множество тонких, практически невидимых глазу нитей воды, затем собирались в одну веселую струю и, совершив замысловатый изгиб, рассеивались вновь, бесследно исчезая в корневище смоковницы. После пыльной дороги, после созерцания измученной зноем потрескавшейся земли это казалось самым настоящим чудом. Учитель сел в тени дерева, Симон, закрыв глаза, встал на колени возле ручья и с почти сакральным трепетом несколько раз вдохнул прохладный воздух, а Петр со стоном нырнул лицом в студеную воду, в место, откуда бил ключ.

– Хорошо, - прошептал Симон, испив две пригоршни.

– Блаженны алчущие, ибо насытятся, – проговорил развалившийся на земле Петр.

А Учитель ничего не сказал. Он что-то рисовал пальцем в пыли. Только слабая улыбка касалась его губ.

– Как будто с меня все грехи сняли, – сказал Петр, – какое блаженство, Господи! Вот именно в такие моменты я чувствую Вселенскую любовь, она проходит сквозь меня, и я готов простить все грехи ближним своим, и даже подставить правую щеку, ежели ударят меня по левой, – Петр сделал выжидающую паузу, а затем, приподнявшись на локте, повернул голову к Симону и спросил:

– А ты, Симон?

– А я нет.

– Ну так же нельзя, Симон, ведь мы должны стоять выше земного, мы должны любить ближних, ибо это закон Божий. Неужели ты не испытываешь любви к людям?

– Отчасти.

– Как это, отчасти? – Петр вскинул руку, выказывая тем самым крайнее удивление, – Или нет, или да. Для истинно верующего в таких вопросах третьего не дано. Неужели ты, Симон, не веришь в Господа?

– Отчасти.

Петр прикрыл ладонью рот и расширил глаза, показав, таким образом, испуг:

– Ты богохульствуешь…

– Это ты богохульствуешь! – вдруг вспыхнул Симон.

– Я? – удивился Петр.

– Ты!

– Как можно так говорить, Симон?! Я искренен… Учитель, рассуди нас… - обратился Петр к не участвующему в споре человеку в красивых одеждах.

– Что там? – задал вопрос Учитель, показывая в сторону города.

– Там Иерусалим, побивающий своих пророков, – ответил Петр, ожидая услышать новую поучительную притчу.

– Идет кто-то, - ответил Симон, ничего не ожидая.

– Да, нет же, - начал возражать Петр, - учитель имел в виду другое. Это ведь аллегория, иносказание… в самом деле, кто это там идет… целая толпа… что-то кричат, кого-то пинают… к нам направляются, скоро здесь будут…

Действительно, группа численностью в пятнадцать-двадцать человек минут через пять подошла к смоковнице. В середине сборища стояла, затравленно озираясь, красивая женщина в изодранных одеждах. Из толпы вперед выступил седеющий бородач с заплывшими от жира глазками.

– Равви, - начал он говорить с великим торжеством в голосе, - дозволь молвить рабам божьим слово, ибо мы долго искали тебя и вот нашли.

Учитель молча смотрел в землю, что-то вычерчивая в пыли, Петр поднял голову и вопросительно посмотрел на говорящего, а Симон подумал: «Ну и болван!».

Кто-то толкнул красивую женщину в рваных одеждах, и она, тихо всхлипнув, упала на грязную дорогу, проехав по ней на животе несколько метров.

– Блудница сия, – продолжил бородач, – сегодня взята была в прелюбодеянии.

Петр понимающе закивал, Симон мученически поднял глаза к небу, а Учитель что-то по-прежнему рисовал.

– И мы, о Равви, просим дозволения твоего судить блудницу сию по закону святого пророка иудейского Моисея и побить каменьями грешницу.

Учитель безмолвствовал, водя по земле пальцем. Бородач важно насупился, заложив руки за спину:

– Мы ждем ответа, Равви.

Учитель по-прежнему молчал. Симон продолжал смотреть в небо, а Петр – кивать.

– Да что говорить! – с истерическим криком из толпы выскочила дородная тетка с поблекшими волосами, безобразным черным родимым пятном на шее и кривым ртом на мясистом потном лице. – Шлюха она поганая! Шлюха! Смерть шлюхе!

Тетка заревела, подбежала к женщине в рваных одеждах и вцепилась ей в волосы.

Петр, переставший кивать, и Симон, отведший взгляд от неба, узнали ее. Это была бесноватая Сара, хозяйка хлебной лавки. Она, всегда чем-то недовольная, постоянно орала, вечно совала нос в чужие дела, ненавидела красивых женщин, опасалась умных мужчин и запугала до полусмерти своего муженька-слюнтяя – недоумка и подкаблучника.

– Смерть шлюхе! – кричала бесноватая Сара, разбрызгивая слюни во все стороны.

– Давид, - с достоинством промолвил бородач, – отврати жену свою, дабы не прикасалась она к исчадию грязи и мерзости.

Из толпы вышел, испугано поглядывая то на Учителя, то на бородача, то на свою супругу, сутулый мужичок. Он робко подкрался к бушующей тетке и осторожно дотронулся до ее плеча:

– Сара, оставь… Отойдем от нее, Сара…

Бесноватая Сара развернулась всем своим грузным телом и уставилась безумным, осатаневшим взглядом на мужа:

– Уйди, Давид! Уйди от греха! – лицо мужичка покрылось капельками брызг.

Повернувшись обратно, бесноватая Сара с удвоенной яростью накинулась на бедную женщину.

Мужичок растерянно, как бы извиняясь за собственную несостоятельность, умоляюще посмотрел на бородача. Тот, безнадежно вздохнув – все всегда приходится делать самому, – потер руки и в конце концов решившись, четкими шагами направился к неистово визжащей бабе. Схватив одной рукой теткино запястье, а другой шею, он потащил ее от притихшей жертвы. Бесноватая Сара пыталась вырваться из крепкого объятия бородача, брыкаясь всеми четырьмя конечностями, но безрезультатно.

– Сара! Сара! – громогласно произнес он. – Умерь гнев праведный свой, ибо не уйдет блудница сия от кары небесной, да будет она судима законом… Сара, успокоишься ты или нет! Слушай голос разума своего!

Бородач сильнее сжал шею истошно верещащей бесноватой Сары, и та, видимо, все-таки решила прислушаться к голосу разума своего, так как резко замолчала, опустила руки и побледнела, оставив открытым свой кривой рот с гнилыми зубами.

– Заберите сию праведную жену, – бородач передал полузадушенную Сару двум мужчинам.

Симон со злым любопытством наблюдал за всем происходящим. И чем больше он вслушивался во все эти тупые напыщенные вопли, во все эти отвратительные визги, тем сильнее душило его странное, испепеляющее нутро чувство. Он знал, что ему надо противостоять, и он старался подавить его, старался изо всех сил…

Петр предполагал, что же скажет Учитель, и что сказал бы он сам в такой ситуации…

А Человек в дорогих одеждах продолжал рисовать…

– Итак, учитель, мы ждем суд твой.

«Не судите, да не судимы будете!» - осенило Петра. Он посмотрел на Учителя, но Учитель невидящим взором уставился в землю.

«Почему он молчит? Ответь что-нибудь! Ответь… ¬– нервно затеребил шкуру Симон. – Проклятый мир! Зачем, зачем идем мы в город лжи и предательства! Там нас убьют…»

– Почему же ты, о Равви, безмолвствуешь?! – бородач поднял вверх руку, как это обычно делали греческие актеры в своих «козлиных песнях». – Веруем, что суд твой будет праведен!

Учитель перестал чертить, поднял голову и тихо, но отчетливо произнес:

– Кто без греха из вас, пусть первым кинет в нее камень.

«Так вам!», – Симон сжал руку в кулак.

«Гениально!» – восхитился Петр.

Переполняясь гордостью, он посмотрел на толпу. Толпа никак не отреагировала на слова Учителя, но было заметно, что она пытается, хоть и с большим трудом переварить сказанное своим громоздким, коллективным, совершенно бессознательным разумом. Первым что-то сообразил бородач. Он практически молниеносно нагнулся к земле, поднял первый попавшийся булыжник, разогнулся, радостно пропел: «Аллилуйя!», замахнулся и метнул камень в женщину. Булыжник попал бедняжке прямо в голову. Она громко вскрикнула, напряглась всем телом и обмякла. Все трое, сидящие под смоковницей, широко раскрыли глаза.

– Воистину суд твой праведен, Учитель, – бородач потянулся за следующим камнем, – ибо я молюсь Господу нашему, приношу ему в жертву телят первородных, добр с женой своей, не покушаюсь на имущество ближних своих и соблюдаю заповеди Моисеевы. Какой же на мне грех?!

И второй камень, со свистом описав дугу, задел ступню женщины, та никак не отреагировала.

– Верно! Верно! – завизжала оклемавшаяся бесноватая Сара. – Я тоже не прелюбодействую с другими мужчинами, как эта шлюха! Никто, кроме мужа не посмеет ко мне прикоснуться!

«Верю, как самому себе», – искренне подумал Петр.

«Еще бы!» – зло усмехнулся Симон.

– И Давид, мой Давид, - заорала Сара, – он тоже праведник. Он не станет спать с такой потаскухой! Верно, Давид? – Сара схватила мужа чуть выше локтевого сустава, отчего тот резко покраснел и промычал что-то невразумительное, похожее на «да».

«И тебе верю, но меньше», – подумал Петр.

«Еще бы!» – снова зло усмехнулся Симон.

– Бей шлюху! Бей ее! Бей! – Сара, захлебнувшись слюной, бросила булыжник. – Давид, ну что ты встал как истукан египетский! Бери и бросай! Что?.. Что ты там мямлишь, не могу разобрать?! Бери камень! Я сказала, камень бери!.. Вот! А теперь кидай его… Кидай, я сказала!.. Мазила! У меня не муж, а простофиля! Бери другой! Бери, я сказала!..

– И я! И я! – из толпы выскочил низкорослый, толстоносый, со сверкающей под полуденным солнцем плешью человечек, держащий двумя руками слепок из грязи и щебня. – Я тоже!.. Я тоже!.. Я тоже!..

И вдруг человечек заткнулся. Острая стрела воспоминания поразила его. Что-то до боли знакомое привиделось человечку: и лицо, и фигура, и бедра… в особенности, конечно, бедра. Вспомнил, все вспомнил плешивый…

…Он и Яков, пьяные в дымище, еле передвигают ноги по улицам Иерусалима и громко орут срамные песни. И вдруг из какого-то узкого переулка появляется она: прекрасная богиня… Уж не Мария ли это случаем?..

Опешил плешивый – поник, но только на несколько секунд, потому что еще кое-что вспомнил. И на душе у него сразу стало легче.

– А я! А я… – вновь заорал он. – Даже если и, бывало, вознамерюсь по глупости своей согрешить, все равно остаюсь чистым как агнец, потому что Господь в милости своей не позволяет мне поднять…хм!.. руку мою для деяний нечестивых. И даже если имеются какие-то прегрешения незначительные у меня, я все равно искупил их, ибо отдал храму десятую долю богатств своих. Значит, безгрешен я! Безгрешен!

«А вот кто грешник великий, так это Яков», – сказал про себя человечек, но вслух решил свои измышления больше не распространять.

Ком грязи рассек женщине плечо…

…И завопила толпа, и каждый гласил: «Нет на мне греха!». И кидали камни они…

Симон держался из последних сил. Петр зажмурился.

– Лицемеры! Что вы делаете! – Учитель с распростертыми, как у птицы крылья, руками оказался между толпой и лежащим в крови почти бездыханным телом. – Выньте прежде бревна из своих гла… Ах!

Учитель, прикрыв лицо руками, упал на землю. Этого Симон уже не смог стерпеть. Выхватив меч, он выкрикнул нечто похожее на боевой клич и, словно леопард, одним прыжком покрыл расстояние от смоковницы до дороги, заслонив собою Учителя. Толпа затихла.

– Ну…кто! – Симон несколько раз крутанул меч в руке.

Толпа отшатнулась.

«Господи, или кто там еще, я здесь ни при чем…» – Петр хотел вскочить и убежать, но тело отказалось ему повиноваться.

Бородач прищурился. Солнечный свет, отраженный от острия клинка, больно резал по глазам.

– Мракобесы нечестивые! Убирайтесь в свой Вавилон!

Толпа загудела. Отовсюду послышался рокот.

– Чего это он вдруг!

– Псих ненормальный…

– А он сам виноват, кто ж под камни лезет…

– И вовсе мы не из Вавилона. Причем здесь Вавилон…

– Я же говорю, он ненормальный…

– А давай его повяжем!

– С ума сошел, что ли?

– А что такого?

– Тебе надо, попробуй, повяжи.

– Так нас много.

– А у него меч.

Толпа неистовствовала, лаяла различными голосами, но перейти в наступление не решалась.

– Две минуты вам! – Симон был страшен. – И я никого здесь не вижу… иначе всех порублю!

Толпа залаяла пуще прежнего.

– Ой! Напугал!

– Куда ему, оборванцу!

– Если нужно будет, мы его на этой самой смоковнице и повесим!

– А ко мне гости должны придти.

– А я забыла про лавку совсем! Пойдем, Давид! Ну что ты вылупился? Пойдем, я сказала! Нечего тут, в бесовском месте, делать.

– Положи меч свой и раскайся!

– Куда вы?

– Меня жена и дети ждут, праздник ведь на носу…

– А нас отец…

– Подождите, мы с вами…

Целых две минуты бородач стоял с непреклонным каменным лицом, представляя, по всей видимости, себя царем Давидом перед боем с Голиафом.

– Братья мои! – воскликнул он и оглянулся.

Сзади никого не было. У бородача отвисла челюсть, и почему-то подкосились ноги, – наверное, из-за жары. Он зашатался и, заикаясь и медленно отступая в полупоклоне, извинившись, начал нести какую-то чушь про то, что ему обязательно прямо сейчас нужно посетить храм, чтобы срочным образом замолить все прегрешения свои перед Господом, ибо, как верно подметил Учитель, кто же из нас не без греха…

– Скоты! – вдруг вскочил оживший Петр и яростно метнул в сторону убегающего бородача камень. – На кострах таких сжигать надо!

Симон же бросил меч и встал на колени возле Учителя, взял его запястье и облегченно вздохнул, когда нащупал пульс. Он оторвал от его одежды кусок материи и вытер ему лицо, бормоча вслух:

– Учитель, Учитель… Сам же говорил, что нельзя бросать жемчуг перед свиньями, чтобы не попрали его ногами и, обратившись, не растерзали тебя…

– Он жив?

Симон поднял голову. Перед ним стояла женщина в разорванных одеждах с кровоподтеком на правой стороне лица и окровавленным плечом.

– Жив.

Они с минуту смотрели друг на друга: блудница и оборванец, затем женщина, видимо чувствуя себя неловко от наступившей тишины, произнесла:

– Спасибо вам.

– Благодари Бога, а не нас, - Симон нахмурил брови, пытаясь что-то вытянуть из своей памяти. – Иди, и впредь не греши!

Женщина с трудом улыбнулась, потрепала здоровой рукой голову Симона и как-то очень тоскливо, с еле заметным оттенком нежности проговорила:

– Храни вас Господь.

Она, чуть прихрамывая, побрела по Иерихонской дороге в сторону противоположную Иерусалиму. Оборванец долго смотрел на удаляющуюся женскую фигурку, пока не услышал:

– Симон, Симон, сколько раз тебе повторять: все, взявшие меч, мечом погибнут.

Взор Учителя излучал теплый сверхъестественный свет. Такого Симон еще не видел.

– Я знаю, Учитель. Знаю…

Симон всхлипнул.

Вдруг раздался шелест – Петр, зарыдав, упал на колени и обнял ноги Учителя:

– Прости, прости меня, – говорил он сквозь слезы, – прости, я чуть было не отрекся от тебя, прости…

Учитель приподнялся, поманил к себе Петра, обнял плачущего и тихо прошептал:

– Всем прощается, всем…

Петр продолжал рыдать, а Учитель все говорил и говорил слова утешения…

Наконец, плач стих и тогда человек в дорогих одеждах произнес:

– Нас ждут. Нам надо в Иерусалим.

Оба ученика ответили в один голос.

– Я знаю, Учитель. Знаю…

Симон вытер слезу со щеки. Поднялся на ноги и протянул руку лежащему:

– Идем же, Учитель.

Солнце клонилось к закату, но зной еще не отступал, поэтому Иерихонская дорога по-прежнему пустовала. Она не пылила, а лишь слегка колебала воздух. Только однажды за этот день здесь был нарушен покой, да и то ненадолго… Толпа, жаждущая правосудия, была изгнана обратно в Великий город – город крепкий… Да женщина и трое мужчин разошлись каждый навстречу своей судьбе. Одна избавилась от тяжкого груза, покинув город, а Другой…

…Тишина. Ни дуновения ветра, ни птичьего пения, ни осторожного шороха рептилий или насекомых – ничего… Тишина.

ВЗАИМОПОНИМАНИЕ

История Вторая, цинично гротескная, повествующая о семейных превратностях в условиях зомби-апокалипсиса

Если бы у Паши Харитонова спросили: «Что такое ад?», он без труда ответил бы на этот вопрос. Нет, разговор зашел бы не о Данте, увлекаемом Вергилием в бездну мрака и вечной скорби, не о геенне огненной, в которой обречены гореть души проклятых грешников, не о голодных духах, терзающих несчастных усопших. И даже о вирусном апокалипсисе, постигшем эту бедную планету, молодой микробиолог не обмолвился бы и словом. Ибо все вышеперечисленное казалось ему ничтожной мелочью в сравнении с характером своей дражайшей супруги.

Если ад для жителей Земли начался два с половиной месяца назад, то Паша обитал в преисподней минимум три года. Выносимо ли каждый день слушать брюзжание вечно недовольной бабы? Обои надо переклеить, мебель – переставить, квартиру – поменять, а автомобиль купить новый, поскольку у Дашки с ее Ашотом, видите ли, появился крутой Лексус. А чего стоило хождение по магазинам и покупка ненужных безделушек? Все выходные тратились исключительно на посещение бутиков. И попробуй не сопроводи любимую – получишь неминуемый скандал. Постель – вообще отдельная тема. Предложение поменять позу приравнивалось к особо тяжким извращениям и наказывалось двухнедельным баном без права обжалования. И друзья… после женитьбы они бесследно исчезли.

Паша с огромным удовольствием излил бы душу хоть кому-нибудь, но, увы, живых людей он не видел уже двадцать четыре дня. А вот Люся никуда не делась, и сейчас, сидя на заднем сидении подержанного Вольво, без умолку говорила. Молодой микробиолог давным-давно научился не слышать жену, относится к ее болтовне, как к некому естественному шумовому фону, который невозможно заглушить, но можно отфильтровать. И все бы ничего, если бы благоверная с завидной регулярностью не толкала бы несчастного парня в плечо и не спрашивала бы:

- Павлуня, ты меня что, не слушаешь?

«Господи, ну за что мне это?» – думал Паша, но в ответ улыбался жене в зеркало заднего вида и как можно нежнее говорил:

– Ну что ты, любимая, конечно, я тебя слушаю.

– Вот-вот, – говорила она, – в семье главное взаимопонимание, – и продолжала безудержно болтать.

Иногда молодой микробиолог поглядывал на обрезанную двустволку, лежащую у него в ногах, и у парня невольно возникало искушение схватить ружье, развернуться и выпустить дубль в башку безмозглой курице. А еще лучше – просто высадить говорливую дуру на трассе и спокойно поехать дальше. Однако потом Паша вспоминал, как сильно он был когда-то влюблен в Люсю, и ему становилось стыдно за недостойные мысли.

«А ведь, воспользовалась, дала только после свадьбы», - с горечью подумал микробиолог.

– Ой, Павлуня, гляди Мазерати на обочине стоит! – толкнув мужа в плечо, закричала женщина, – беленький такой, красивенький! Давай в него пересядем. Я всегда мечтала о такой машине! Вот именно такой!

Паша, сделав глубокий вдох, сильнее нажал на педаль газа.

– Ну что ты! Тормози, говорю тебе! – приказным тоном сказала Люся.

– Послушай, любимая, – мягко произнес микробиолог, будто он общался не со взрослым человеком, а с маленькой капризной девочкой, – мы ведь с тобой говорили о технике безопасности. Говорили ведь? Во-первых, из автомобиля лишний раз просто так выходить не стоит, во-вторых, не факт что в этой дорогой итальянской тачке имеется горючее, в-третьих, откуда мы знаем, может, под машиной зомби отдыхает, и наконец…

– Ты никогда меня не любил! – окрысилась Люся. – Никогда не любил, не ценил и не уважал!

– Послушай, милая, сейчас ты не совсем…

– Замолчи! – вспыхнула женщина. – Господи, ведь права была моя мама! Говорила же, что ты форменный мерзавец! Голодранец безлошадный! Я на тебя лучшие годы угробила, а ты, неблагодарная скотина…

И понеслось. Супруга с садистским базарным удовольствием принялась перечислять все малейшие огрехи мужа за три года их совместного проживания. Вспомнила, как он на день рождения подарил ей хризантемы вместо обожаемых белых роз, как в Новый год целых три раза танцевал с Дашкой, и как эта стерва стреляла глазками, пока Ашот, в дрын пьяный, отсыпался в соседней комнате, и как холодно разговаривал с мамой, и старался называть ее не «мама», как и положено любящему зятю, а просто «Вы»…

В общем, много нехорошего пришлось услышать о себе Паше за эти жуткие, длящиеся целую вечность, полчаса. И когда они прошли, Люся – о ужас! – вопреки ожиданиям не замолчала, а, переключившись на более нейтральные темы, продолжила рассуждать о тяжелой доле русской бабы, которая вынуждена ездить на дрянном допотопном Вольво невесть с кем вместо того, чтобы кататься на новеньком белом Мазерати с прекрасным принцем за рулем…

И тут Паша явственно осознал, как нечто первобытно черное с яростным клокотанием рвется наружу из бездонных недр подсознания. И остановить этот процесс, а уж тем более контролировать он не в состоянии.Парень нажал на тормоза – машина с пронзительным визгом остановилась, а супруга, стукнувшись головой о переднее сидение, испуганно и недоуменно поглядела на мужа.

– Людмила, – сказал Паша, голос его вибрировал от болезненного перенапряжения, – Люда, Людочка, Лютик, Люся, Люсенька, лапочка ты моя милая, – и тут микробиолог сорвался на крик:

– Ты можешь наконец заткнуться, сука!!!

– Как ты смеешь со мной так… – попыталась возмутиться опешившая супруга.

– Заткнись, я сказал! – заорал, удивляясь собственной смелости, Паша. – Если ты сейчас же не закроешь рот, я высажу тебя на этой дороге! И иди тогда куда хочешь, можешь даже вернуться и поискать принца возле того долбанного Мазерати! Ты меня поняла?!

Люся ничего не ответила, но, лишь надув губки и скрестив руки на груди, откинулась на заднее сидение и уставилась в окно.

Следующий час прошел в абсолютной тишине, если не считать гула мотора, конечно.

«И почему я раньше, сразу после свадьбы не устроил ей разгон!» – подумал Паша, чувствуя, как нездоровая эйфория накрывает его с головой.

Трудно себе представить, какое блаженство испытывал молодой микробиолог в эти славные шестьдесят минут. Да, да, он не без основания полагал, что переживает лучшие мгновение в своей супружеской жизни. И даже нерасторопный зомби, выскочивший на дорогу и заляпавший кровью и гнилыми мозгами бампер Вольво, не испортил настроение парню.

Но все хорошее, как известно, имеет свойство заканчиваться. И, увы, заканчиваться очень быстро. Когда автомобиль въехал в небольшой вымерший городок, Люся, забыв об инциденте, снова принялась щебетать. Паше не хотелось опять разговаривать со своей любимой на повышенных тонах. Второй раз мог уже не получиться столь эффектным и эффективным. Ведь известно: чем примитивнее существо, тем быстрее оно вырабатывает противоядие. А потому он придумал другой способ заставить ее замолчать. Вольво остановился возле супермаркета.

– Милая, – сказал парень, – нам нужно пополнить запасы.

Жена мгновенно превратилась в подобие гипсовой копии с какого-нибудь древнеримского мраморного бюста – такая же прекрасная, такая же белая и такая же пустая.

– Я не останусь одна в машине, – пролепетала она. – И зачем куда-то ходить, ведь пристань совсем близко. И ты говорил, что в убежище все есть.

– Есть, – согласился муж, – и убежище пока закрыто, в него никто не проник, иначе этот фонарик загорелся бы красным, – Паша постучал по циферблату электронных часов, из левого верхнего угла которых торчал маленький светодиод. – Но ты должна понимать, любимая, что лишний запас может пригодиться.

– Я не останусь в машине, – сказала супруга, – я пойду с тобой.

– Хорошо, – кивнул парень, – пойдешь, но ты должна помнить о зомби. Ты ведь не забыла, что я о них говорил.

Люся неуверенно кивнула.

Паша обреченно вздохнул. Конечно, у нее уже все давным-давно вылетело из головы. Память-то куриная, и сама она курица.

«Ну почему я на ней женился?! И каким только местом думал? – молодой микробиолог посмотрел на двустволку, лежащую в ногах, а затем взгляд его упал на то самое место. – Все-таки она хоть и глупая птица, а дала только после свадьбы. Нет, это я дурак!»

– Значит, слушай, – Паша, взяв в руки обрез, принялся терпеливо, наверное, уже в сотый раз, рассказывать благоверной об особенностях поведения живых мертвецов.

После заражения через кровь или слюну человек обращается в ходячий труп в течение нескольких минут. Поначалу все зомби ведут себя одинаково агрессивно. А вот потом, примерно через шесть-восемь часов у половозрелых особей женского пола поведение меняется. Они становятся нейтральными по отношению к живым существам и, главное, от них невозможно заразиться. Видимо половые гормоны – эстрогены – каким-то образом убивают вирус. Однако инфицированные не выздоравливают, а просто превращаются в мирных падальщиков.

Если бы это было не так, то Паша еще месяц назад превратился бы в живого мертвеца. Зомбированная теща умудрилась цапнуть его за запястье. Гнусная кошелка что до, что после обращения в нежить отличалась исключительно мерзопакостным характером, и потому парень не без тайного удовольствия расстрелял гадину из пистолета Макарова, не пожалев целый магазин. Люсе, правда, он сказал, что маму так и не нашел, а покусала его соседская собака.

Твари же мужского пола продолжали вести себе крайне агрессивно, но, главное, они являлись носителями инфекции. Зомби были подслеповаты и не отличались хорошим слухом. Однако умели быстро бегать. Живых же людей они находили, как оказалось, по мозговой активности, словно вирус развивал у зараженных некие телепатические способности. Паша сам занимался чем-то подобным в своей лаборатории. Однако кто-то его явно опередил.

Именно поэтому от инфицированных бесполезно было прятаться, в радиусе десяти-двадцати метров они без труда находили человека, определяя его местоположение буквально шестым чувством. Легче всего прикончить зомби можно было выстрелом в голову, также твари дохли от большой потери крови…

– В общем, ты меня поняла, если вдруг увидишь ходячую нечисть на своем пути, лучше сразу беги к автомобилю, есть высокая вероятность, что они тебя не услышат и даже не увидят. Если припрут к стенке, – Паша протянул благоверной пистолет Макарова, – стреляй в голову. Только не себе, а им. Я тебе показывал, как с оружием обращаться. Ты ведь помнишь?

Люся неуверенно кивнула. Парень, сделав глубокий вдох и мысленно досчитав до пяти, передернул затвор и сказал:

– Вот смотри: берешь его в правую руку, а лучше в обе руки и нажимаешь указательным пальчиком на этот крючочек. Поняла?

Люся кивнула. На этот раз чуть уверенней.

– Вот и славно, – парень потянулся на заднее сидение и взял два пустых рюкзака, – выходим!

Осмотревшись, Паша не заметил никакой опасности. Улица, если не считать двух перевернутых обугленных автомобилей и полуразложившийся труп возле одного из них, была абсолютна пуста.

Супруги зашли в супермаркет. Как это ни удивительно, он оказался не разграбленным. Это чувствовалось хотя бы по прелому запаху гниющих фруктов. Пройдя кассу, парень шепнул:

- Ты налево, я направо. Бери только самое необходимое, непортящиеся продукты и все такое. Поняла?

Сморщив носик, Люся кивнула – довольно-таки уверенно.

– И ни на секунду не выпускай из рук пистолет, – дал напутствие жене Паша и направился к лоткам со спиртными напитками.

Сказать по правде, молодой микробиолог не очень-то жаловал алкоголь. Вероятно, он выпивал бы чаще, но супружеская жизнь не давала ему такой счастливой возможности. Однажды, через пару месяцев после женитьбы, он пришел домой слегка навеселе. Отметил с товарищами по работе успешное секвестирование очередного штамма. Ох, что тут началось! Вопли о загубленной девичьей красе, звонки маме и рыдания в трубку, битая посуда и обливание холодной водой, – после всего этого Паша, почувствовав себе законченным алкашом, зарекся больше не пить. Никогда!

Но ведь с тех пор многое поменялось! И главное, что парень вдруг явственно осознал: без Люси просуществовать он сможет, а она без него – нет. В общем-то, к такому выводу нужно было прийти не час назад, а гораздо раньше. Сразу после самого ужасного события в его жизни. Разумеется, микробиолог имел в виду не вирусный апокалипсис, а женитьбу.

Выбрав две самые дорогие бутылки коньяка, Паша положил их в рюкзак. Потом, немного поразмыслив, парень взял литровую текилу. Надо же хоть когда-нибудь попробовать этот славный мексиканский напиток!

Пройдя в отдел консервов, молодой микробиолог заполнил рюкзак до отказа всякой всячиной: сайрой, сардиной, свиной тушенкой, маринованной кукурузой и горошком. Возможно, он еще бродил бы возле прилавков, но неожиданно услышал истеричный вопль жены. С быстротой молнии он метнулся в ту сторону, откуда донесся крик. Воображение рисовало страшную картину: мерзкие, разлагающиеся изнутри, красноглазые мертвецы с отрывистым рыком рвут гнилыми зубами свежую и аппетитную во всех отношениях Люсину плоть. А она, бедняжка, извивается в предсмертных муках, так и не дождавшись помощи. Сбив стенд с чипсами, парень сумел удержать равновесие, но тут же, буквально через два метра, поскользнулся на раскиданных по полу подгнивших сливах и с грохотом растянулся на кафельной плитке. Послышался звон, а следом Паша почувствовал, как по его спине растекается что-то неприятно холодное. Сперва молодой микробиолог решил, что ранен, но потом сообразил – разбилась одна из бутылок со спиртным. Вскочив на ноги, парень побежал дальше.

С обрезом наготове он увидел Люсю, стоящую к нему спиной. В ногах у нее лежал рюкзак.

– Милая, – глухо выдавил из себя Паша, руки его слегка подрагивали, - что… что случилось?

Женщина не ответила, лишь ее плечи чуть дернулись. Она стояла, безгласная, уставившись куда-то вниз и вперед.

– Дорогая, – судорожно шаря по сторонам взглядом, парень взвел курки, – с тобой все в порядке?

И тут Люся повернулась. Лицо ее было мокро от слез, а глаза полны непереносимого страдания.

– Он… он… – язык ее заплетался, – он… он…

– Что, милая, что? Говори же! – почти взмолился Паша.

– Он не работает, – бессильно сказала супруга, – айфон, он не работает… я всегда мечтала о таком… гляжу, лежит на полочке с майонезом, кто-то забыл… я его взяла, так обрадовалась… самой последней модели… а он… - Люся больше не могла говорить. Она разрыдалась.

Паше вдруг пришла в голову очень нехорошая мысль, что большую часть своих проблем он может решить всего лишь одним нажатием на спусковой крючок. И вновь нечто первобытно-черное, как и час назад, с глухим клокотанием подкатило к горлу молодого микробиолога.

– А где твой пистолет, милая? – угрожающе прохрипел Паша. – Куда ты его дела?

Люся, протяжно всхлипнув, протянула руки к мужу с бесполезным куском пластмассы, напичканной электроникой.

– Тебе что, совсем меня не жалко? – спросила она.

– Где твой пистолет, – глухо почти по слогам повторил вопрос парень, - спрашиваю в последний раз.

– В рюкзаке… – ответила Люся, – а ты, оказывается, жестокий…

– Людмила, – голос Паши вибрировал, – Людочка, Лютик, сладкая моя девочка, милая моя лапочка, – и тут Паша, не выдержав, заорал:

– Сука ты моя безмозглая! Когда мы доедем до убежища, я нажрусь как свинья! Ты меня поняла, курица! А потом я буду драть тебя сутки напролет! И никаких миссионерских поз! Раком драть буду!!! Пьяный в дымище буду драть!!! И попробуй только вякни что-нибудь против, останешься в этом магазине со своим долбанным неработающим айфоном! А теперь достала пистолет, взяла рюкзак и потопала за мной к машине!

– Ну… хорошо, – вытаращив глазенки пролепетала Люся, мгновенно забыв о своем несчастье, – как скажешь, милый…

От неожиданности Паша вздрогнул.

«Она никогда не называла меня так», – подумал он, и сладостная волна, зародившаяся где-то внизу живота, приятным теплом окатила его нутро. В этот миг парень готов был простить своей жене все. Однако виду он не подал.

На выходе из супермаркета супругов ожидал неприятный сюрприз. Три мертвеца мужского пола стояли в недвижных позах возле автомобиля. Лица их походили на вымазанные в грязи гипсовые посмертные слепки. Одежда с них свисала рваными серыми клочьями, кое-где на воспаленной коже у зомби проступали гниющие раны. Широко открытые глаза с красными белками невидяще глядели куда-то вверх.

«Сканируют местность», – понял Паша.

– Стреляешь в крайнего слева, а я займусь остальными двумя, – тихо произнес он.

Один из мертвецов, судорожно тряхнув головой, с глухим рычанием побежал навстречу супругам. Паша, быстро прицелившись, нажал на спусковой крючок. Нежити снесло полголовы. Перекувыркнувшись, тварь рухнула на землю, расплескивая по пыльному асфальту черно-зеленую слизь вперемешку с кровью, несколько раз дернулась и замерла. Два оставшихся зомби синхронно кинулись в атаку.

– Стреляй! – рявкнул Паша, разряжая обрез в еще одного мертвеца.

Картечь раздробила твари подбородок и горло. Тот, издав булькающий хрип, завалился на спину. Тем временем Люся, надсадно взвизгнув, метнула пистолет в последнего зомби. Макаров попал мертвецу в переносицу, отчего тот на мгновение остановился, потеряв ориентацию. Времени на перезарядку ружья у Паши не было. Схватившись за ствол, парень кинулся на нежить и нанес ей сокрушительный удар прикладом в голову. Вскинув руки и протяжно взвыв, зомби отступил на два шага. Этого оказалось достаточно, чтобы мужчина успел нагнуться, поднять пистолет и трижды выстрелить мертвецу в голову.

Отдышавшись, молодой микробиолог с немой укоризной посмотрел на жену.

– Я что-то сделала не так, милый? – спросила Люся, хлопая длинными ресницами.

– Все нормально, - сказал Паша и, махнув рукой, добавил, – садись в машину.

Следующие сорок минут до самой пристани Люся тараторила без умолку – заново переживала впечатления, полученные от встречи с тремя живыми мертвецами. Парня могло радовать лишь одно: иногда в свой бессвязный поток речи она вставляла прилагательные: «милый», «любимый», «дорогой». Но в целом Паша убеждался в одной простой истине: его жена – неисправима. А потому всю дорогу он молча вел автомобиль, думая о своем.

* **

– Ну вот и все, – с облегчением вздохнул микробиолог, повернувшись к Люсе, – Мухогорская пристань. Сейчас я спущу катер на воду, мы загрузимся, и поплывем на другую сторону озера, где нас ждет убежище. Осталось чуть-чуть...

– Тут совсем рядом, – женщина будто не услышала слов мужа, – я видела ювелирный магазинчик, – Павлуня, давай туда сходим.

Парень мученически скосил глаза в бок, потом вновь посмотрел на супругу и сказал тихо, но твердо:

– Мне твое «Павлуня» за три года оскомину набило, поэтому не смей больше никогда меня так называть, понятно!

Надув губки и лупая глазками, Люся покорно кивнула.

«А она определенно поддается дрессировке, – с гордостью подумал Паша, – может, все-таки зря я ее курицей называл? Может, она более высокоорганизованное существо?»

– Дорогой, – плаксиво сказала жена, – я буду называть тебя так, как ты захочешь. И выполню любые твои желания, честно-честно! Ну только давай сходим в ювелирный магазинчик. Он ведь тут совсем недалеко...

– Знаешь что, Люся, желания мои ты будешь выполнять и так, – констатировал муж, а затем, вытащив пистолет, протянул его супруге, – но если тебе не терпится нарваться на очередную неприятность, делай это сама, без меня.

– То есть, ты меня посылаешь одну? – в голосе жены послышались вызывающие нотки.

Видимо, она все еще никак не могла привыкнуть к новой роли.

– Да, – сказал муж, – если тебе так хочется набрать ненужных побрякушек, то делай это без меня. Учись самостоятельности. А я пока займусь катером. И учти, я тебя ждать долго не буду.

Микробиолог рассчитывал на то, что Люся, испугавшись, останется с ним. Но глупость пересилила страх, и вопреки ожиданиям, женщина схватила пистолет, вылезла из автомобиля и побрела в сторону ювелирного магазина, который находился примерно метрах в двухстах от пристани.

– Ты только стреляй, если что, а не кидайся им! – крикнул Паша ей вдогонку.

Сам же он, взяв двустволку и монтировку, тоже собрался выйти из машины, но вдруг почувствовал неприятный запашок. Принюхавшись, парень понял, что источником душка является Люсин рюкзак. Недолго думая, Паша притянул его к себе и открыл. Сверху лежала кипа глянцевых журналов. Молодой микробиолог невольно скрипнул зубами. Конечно, в супермаркете это оказалось самым необходимым, что нужно было взять! Однако пованивать журналы не могли. Выбросив в окно груду бесполезной макулатуры, парень обнаружил на дне шесть, а, может быть, и все восемь палок колбасы. Уставившись на них, Паша долго думал, зачем любимая набрала этой гадости, а потом, увидя ценник, сообразил, что колбаса представляла собой элитные сорта. И естественно, Люсеньку совсем не смутило, что от дряни этой разит зловонием, и она липнет к рукам. Если есть сыр с плесенью, то почему бы и…

«Ну почему она такая дура?, – задал риторический вопрос в никуда Паша. Он вылез из машины, захватив с собой рюкзак, – выкину где-нибудь по дороге».

Однако парень начисто забыл о своем намерении, поскольку заметил возле ангара зомби, сидящего на корточках и подпирающего спиной ворота. Микробиолог вскинул двустволку, но, поразмыслив, решил подойти ближе, чтобы убить наверняка с первого выстрела. Когда до нелюдя оставалось не более трех метров, тварь вдруг повернула голову и посмотрела в глаза Паше. Это была молодая самочка. Оборванная и грязная, она, тем не менее, не казалась столь отвратительной, как ее собратья. По крайней мере, на обнаженных участках кожи не было заметно следов язв. Да и вела себя девушка-зомби неагрессивно. Типичная падальщица.

– Привет, – тихо сказал парень, опустив двустволку.

Самочка рыкнула что-то неопределенное в ответ. Паша присмотрелся: у девушки-зомби белки глаз были хоть и красные, но все же не настолько, как у остальных зараженных. Наверное, в ее организме эстроген вырабатывался в повышенных количествах. Эта мысль привела парня в легкое возбуждение, которое, впрочем, он быстро подавил. Не желая убивать столь удивительный экземпляр, парень вытащил пропавшую палку колбасы и бросил ее. Очевидно, девушка-зомби давно не ела, а потому тут же кинулась к протухшей пище.

* **

Паша старался работать быстро. Взломав замок ангара, он выкатил катер и спустил его на воду, затем залил баки горючим. Подойдя к Вольво, парень обнаружил сидящую возле автомобиля прикормленную самочку. Микробиологу показалось, что она глядит на него с немой благодарностью.

«А вот Люся, – подумалось Паше, – всегда смотрела на меня как на говно, чтобы я для нее не делал».

– Ну что тебе еще? – спросил парень. – Поела? Вот и иди дальше своей дорогой.

Девушка-зомби недовольно проурчала что-то в ответ. Не обращая внимания на самку, микробиолог принялся разгружать машину. Когда он подошел к берегу озера с первыми баулами, то к своему удивлению обнаружил лежащий в катере рюкзак с протухшей колбасой. Обернувшись, Паша изумился еще сильнее – девушка-зомби, похрипывая, тянула сумку.

«Люся без подсказки хрен бы что в рученьки свои белые взяла», – подумал парень.

Когда микробиолог и его добровольная помощница почти закончили погрузку, со стороны ювелирного магазина донеслось протяжное:

– Па-а-а-авлуня-я-я! На помо-о-о-щь!!!

Схватив обрез, Паша метнулся к машине. Он увидел бегущую Люсю. За ней гнались сразу четыре зомби. Вместо пистолета у жены в руках был большой, размером с ладонь золотой крест.

– Павлуня, на помощь!

«Я же просил, не называть меня так!» – со злостью подумал микробиолог.

Он хотел выстрелить, но побоялся, что зацепит картечью жену. Главным среди зомби, очевидно, являлась огромная тварь, облаченная в рясу. Паша мысленно почему-то окрестил его «протоиереем». Возможно за одутловатую харю и богомерзкую бородку, свисающую сальными клочьями. На шее у нелюдя болталась на цепи картинка размером примерно десять на двадцать сантиметров. Сперва парень решил, что это икона, но, присмотревшись, понял: на груди у бывшего церковника висел портрет Чарли Чаплина. В руках у твари был Люсин пистолет. Это почему-то совсем не удивило.

Женщина, вдруг развернувшись и противно взвизгнув, метнула в протоиерея золотой крест, а затем вновь бросилась бежать:

– Павлуня! На помощь!

Крест попал зомби в лоб. Тварь в рясе остановилась, недовольно помотала головой, а потом, подняв дорогую вещицу, помчалась следом за Люсей.

«А вот кидает она предметы точно», – подумал Паша.

– Павлуня! На помощь!

Парень прицелился в протоиерея, и тут услышал протяжный рев. Он повернул голову в сторону берега. В катере сидела девушка-зомби и смотрела на своего покровителя странным призывающим взглядом.

«Да пропади она пропадом, дура безмозглая!» – решил парень и кинулся к моторной лодке.

Когда женщина добежала до кромки воды, катер отплыл от берега уже метров на пятьдесят. Паша заглушил мотор, решив посмотреть, что же будет дальше. Люся, трясущаяся, упала на колени и закрыла лицо ладошками. Подбежавший к ней зомби-церковник вопреки ожиданиям не кинулся на несчастную жертву, а, глухо зарычав, протянул ей пистолет и золотой крест. Женщина медленно убрала руки и посмотрела удивленно на тварь в рясе. Нелюдь с портретом Чаплина на груди вновь зарычал, и Люся, дрожа всем телом, приняла подарки.

Вся эта картина сначала привела Пашу в замешательство, а потом его осенило. Ну конечно, зомби приняли Люсю за свою. Они ведь определяли человека путем сканирования мозговой деятельности. А разве его дражайшая супруга умела думать? За всю жизнь в ее голове не возникло ни одной мысли. И даже если она сейчас заразиться от твари в рясе, вряд ли хоть что-то изменится. Раньше она смотрела разные тупые передачи вроде «Дома 2», ходила по бутикам и кидалась на блестяшки, вела невразумительные беседы с такими же пустоголовыми подружками и друзьями, а теперь Люся будет делать практически то же самое, но только без телевизора и интернета. Да и тот церковный урод наверняка ничем не отличался от себя самого до обращения в нежить, разве что мертвечину не жрал. Хлеб и вино причастия – не в счет. В общем, жена остается в надежных руках в привычном круге общения…

Паша перевел взгляд на молодую самочку, полез в рюкзак и дал ей палку колбасы. Та схватила ее и, довольно урча, принялась поедать.

– Я назову тебя Люсей, в честь своей бывшей, – сказал микробиолог, любуясь новой спутницей.

Да, она, конечно, грязная и одета в рвань, и белки глаз у нее красные, но это не так страшно. По крайней мере, она не заразна, умеет быть благодарной и главное – молчит! А в убежище, до которого осталось совсем чуть-чуть, самку можно будет отмыть, продезинфицировать и одеть во что-нибудь поприличней… а можно и вовсе не одевать.

– Это ничего страшного, что ты зомби, – сказал Паша, заводя мотор, – главное ведь взаимопонимание!

Новая Люся, вгрызаясь в пропавшую колбасу, одобрительно заурчала.

ЯВЛЕНИЕ СВЯТОГО ЭРНЕСТО

История Третья, вопиюще недоработанная, ибо имела все шансы превратиться в повесть, но из-за публикации в одном из сборников «Метро-2033» и из-за лимитов по количеству знаков так и осталась в неподобающе урезанном и местами сумбурном виде

I. Vienes quemando la brisa…

– Ну что, поп. Отжил ты свое, – лицо седеющего громилы искривилось в недоброй ухмылке. – Ты уж прости нас, грешных, служба такая. Помолись там за нас, что ли?

Два других подельника, вооруженные «калашами», переглянулись и отрывисто заржали.

Отец Арсений, с перемотанными проволокой руками, лежа на жесткой, утыканной мелкими камнями земле, тяжело дышал. Необычайно горячий ветер обжигал его изможденное лицо. Он знал, что пришел конец. Священник больше не вырывался и не вопил, глаза его мертвенно вперились в одну точку, а из пересохшего горла то и дело вырывался чуть слышный хрип. Он понимал: погибель близка и печальная судьба его неотвратима. Скоро, очень скоро над Муравьиным холмом взойдет немилосердное солнце и опалит скорбную землю безжалостными лучами. Но восход не принесет смерти, ибо все те, кто выжил в этих местах, давно уже приспособились к угнетающему излучению бессердечного светила. Нет, не с небес придет погибель, но из-под земли. Огромные, размером с человеческую ладонь огненно-рыжие муравьи с рассветом повылазят из своих нор и начнут медленно пожирать его, отца Арсения, вероотступника и еретика, посмевшего пойти наперекор Божественному Совету и самому Верховному вождю Десяти Деревень Аркадию Верхоянскому, именуемому Одином.

– Э, поп, – седеющий здоровяк пнул отца Арсения громадным «берцем» в бок, – ты, случаем, не сдох?

– Нет, жив пока, голубчик, – отозвался чернобородый крепыш в запыленном камуфляже, – хрипит. Надо бы его в чувство привести слегка, а то неинтересно будет умирать…

– Так ты и приведи, – хохотнул лысеющий весельчак, – ты ж у нас в морге до Катастрофы работал.

Крепыш не обратил никакого внимания на выпад своего товарища по оружию. Он подошел к жертве, плеснул ей в лицо воды из фляги.

– Интересно, а кем был наш святоша в той жизни? – тихо проговорил бородач…

Вопрос звучал исключительно риторически: любому из трех мучителей было абсолютно все равно, кем являлся поп-неудачник до Апокалипсиса. Сам же отец Арсений не хотел, да и, пожалуй, не мог в таком плачевном состоянии вести задушевные беседы со своими смертельными врагами. Но где-то в глубине сознания этот вопрос тронул гигантские пласты памяти, и вся жизнь Арсена Колеева пронеслась перед глазами.

Кем он был в той жизни? Никем! Ничем и никем. Бесхребетным и нищим лузером, от которого ушла жена, который потерял работу, над которым смеялись товарищи. Прожив половину жизни, в свои тридцать пять Арсен не видел для себя будущего…

Он хорошо помнил тот роковой день. Нестерпимая духота. Поезд, направляющийся в Москву, почему-то остановился. Вокруг лес. В наушниках плеера верещал какой-то очередной банальный хит заурядной попсовой радиостанции. На коленях – почти законченный сканворд. Осталось одно только слово, которое Арсен никак не мог разгадать: фамилия художника XV–XVI веков, создавшего гравюру «Четыре всадника». Арсен, поглощенный своими мыслями, не замечал нарастающего беспокойства вокруг. Казалось, этот сканворд мог открыть тайну его предначертания, поведать ему о провидении, которое способно повести вперед даже самого трусливого отпрыска человеческого рода, напрочь изменив судьбу любого неудачника. И от этого блаженного мига Арсена отделяло одно только слово. Всего одно слово…

Так оно и вышло. В тот момент, когда в голове вдруг отблеском яростной молнии вспыхнуло имя немецкого живописца Альбрехта Дюрера, а перед глазами встала та самая знаменитая гравюра, в наушниках плеера звенящим скрежетом вдруг оборвалась музыка, и чей-то женский голос истошно завопил: «Война!!!» И это был первый знак судьбы.

Арсен выскочил из вагона. Огляделся. Вокруг паника. Он растерялся, окаменел от ужаса, потому что увидел странную вещь. Там, на горизонте, туда, куда должен был ехать поезд, в мутной дали разрасталось странного вида бурое облако дыма, чем-то схожее с исполинским мечом, будто занесенным над поверженным миром. И это был второй знак судьбы…

На Арсена налетел какой-то рослый парень.

– Че встал, идиот?! – заорал он на него, ткнув пальцем в сторону леса. – Спасение там, в той стороне есть военная часть со стратегическим запасом…

И это был третий знак судьбы, ибо на майке парня, указавшего ему путь спасения, был изображен лик Избавителя, погибшего когда-то в далеких заморских лесах во имя идеи равенства и братства.

Арсен побежал. И вдруг в наушниках заиграла музыка, являющаяся неформатом для радиостанции, на которую был настроен плеер. Эта была песня на иностранном языке – том самом языке, на котором когда-то разговаривал Избавитель, и это песня была о Нем… Печальная мелодия успокаивала, а проникновенный женский голос хоть и навевал грусть, все же странно контрастировал с тем ужасом, что творился вокруг. И это был четвертый знак судьбы, ибо в тот страшный миг слова на непонятном языке навсегда запечатлелись в памяти Арсена и превратились в молитву новой веры. В предсказание грядущего явления Мессии, который однажды воскреснет и придет защитить тех, кто верил в Него и кто возлюбил Его всем сердцем своим…

К военной части он подошел уже совсем другим человеком, ибо теперь понимал, во имя чего ему предстоит жить. Не было больше ни христиан, ни мусульман, ни язычников, ни атеистов. Мир рухнул, скатился в непроглядную бездну смерти. Вместе с ним погибли и старые представления. Теперь наступило время новой проповеди. Людям, всем тем, кому не посчастливилось расстаться с жизнью в дни Катастрофы, дано было теперь испытать на себе ярость провидения.

Нет, совсем не случайно в день гибели Старого Мира Арсен узрел знаки судьбы. Он знал, что прежде, чем явится Избавитель, на мир обрушат свой гнев всадники Апокалипсиса. Ведь бывший неудачник разгадал заветное слово. Война – вот имя первого из всадников. Огненным мечом неистовой ярости этот всадник обратил в прах города, отравил леса и реки, уничтожил большую часть людей. В эти жуткие дни Арсен превратился в отца Арсения, а его тогда еще немногочисленные последователи стали именоваться эрнеститами.

И следом за первым пришел второй всадник. И имя ему – Болезнь. Вооруженный луком, он поражал выживших лучевой проказой, косил стрелами радиации и без того редкие ряды людей. В те дни военная часть была переименована в «Новый мир». В ее подчинение перешли деревни, большая часть из которых до Катастрофы была заброшена. Но нужда погнала городских жителей обратно в сельскую местность, и теперь эта территория была буквально перенаселена обездоленными, жалкими человеческими созданиями.

И явился третий всадник: Голод. В костлявой руке его зловеще белела коса, и он, словно строгий селекционер, срезал этой косой слабейших из рода человеческого, тех, кого посчитал сорняками. Стратегические запасы подходили к концу, а беженцев было слишком много. Да и оскверненная нечистотами земля почти не давала урожая. Толпы оборванцев бродили по Новомирью. За кусок сухаря – убивали. Процветал неслыханный каннибализм. Расстрелы и прочие суровые меры не помогали восстановить порядок. И когда казалось, что Новомирье погибнет, канет в Лету, исчезнет, как сгинула в реке времен вся остальная цивилизация, военные неожиданно практически бескровно уступили власть гражданским. Была проведена амнистия, введены новые строгие законы и натуральный налог. Недавно созданные общины получили самоуправление. Но, главное, нашлись бывшие ученые, придумавшие оригинальный способ очистки земли. Появились теплицы. Кое-как жизнь стала налаживаться…

Но явился четвертый всадник. В руке своей он держал весы. И имя ему – Неправый Суд. Не всех устраивало справедливое распределение ресурсов. Случился военный переворот. Новые хозяева беспощадно истребляли инакомыслящих, завысили до предела налоги, лишили общины самоуправления. Рабство теперь дозволялось законом. Всем в Новомирье отныне заправлял Божественный Совет во главе с Аркадием Верхоянским – свирепым одноглазым диктатором, признанным реинкарнацией бога Одина. Ни голод, ни мутанты, ни что-либо еще не изничтожило столько народу, сколько погубил богоподобный вождь Десяти Деревень. Но этот страшный период стал также звездным часом отца Арсения. К эрнеститам потянулись все униженные и оскорбленные, голодные и бесправные, нищие и озлобленные, а таких с каждым месяцем становилось все больше и больше. Благая весть о скором пришествии Избавителя разнеслась по всему Новомирью. Тайные собрания сектантов опутали густой сетью лесную страну. Божественный Совет свирепствовал, в каждой деревне неустанно работали, закатав залитые кровью рукава, заплечных дел мастера. Они уговаривали, запугивали, вешали, расстреливали, рубили головы, варили в кипятке, резали на части новоявленных прозелитов, но тем самым лишь плодили ряды мучеников. И вирус новой веры, будто чумная зараза, распространялся с невероятной скоростью среди новомирцев.

Наконец, после долгих поисков, был найден и схвачен отец Арсений. Ничто не смогло сломить священника – ни раскаленное железо, ни ледяная вода, ни обещание членства в Божественном Совете. Он оставался верен Учению, которое сам создал. И тогда было принято решение: на рассвете скормить проклятого еретика гигантским муравьям. Делалось это втайне, чтобы последователи не смогли отбить вероотступника…

– Ну вот, мураши, кажись, проснулись, – голос одного из палачей заставил отца Арсения вернуться к реальности. – Все, поп, бывай, как говорится.

С холма, озаренного багровым заревом рассвета, доносилось отвратительное шуршание – муравейник пробудился. Все так же дул теплый ветер. Он то стихал, то завывал с новой силой в унисон с муравьиным перешептыванием. Священник осознал, что жить ему оставалось не более двадцати минут. Нет, сейчас он не боялся смерти, и ему не было жаль прожитых лет. В отличие от большинства людей, он без особых сожалений расстался с воспоминаниями о жизни до Катастрофы, потому что путь свой нашел только здесь. Он прожил достойно и ни о чем не сожалел. Лишь одна мысль незримой червоточиной терзала его сердце: что если тогда он неправильно понял знаки судьбы? Что если никакого Избавителя не будет? Да, уже сбылась часть пророчества, и четыре всадника Апокалипсиса явили себя истерзанному миру. Но ведь за ними вовсе не следует никакой избавитель, нет. Вслед за всадниками на всех парах мчится неукротимая бездна ада, поглощающая все на своем пути. По крайней мере, так ему представилась в день Катаклизма гравюра Альбрехта Дюрера. Неужели он заблуждался? Неужто конец времен совсем близок?..

– Что за хрень?.. – донесся до него недоуменный голос седеющего громилы.

А затем раздались два выстрела и следом за ними – два сдавленных хрипа.

– Не сметь! – послышался истерический вопль. – Я чрезвычайный судья Божественного Совета!..

Еще один выстрел оборвал крик громилы. Отец Арсений поднял голову и осмотрелся. Рядом с ним – три трупа. Тогда он взглянул на холм… и узрел чудо…

Озаренные лучами восходящего солнца, с оружием наперевес, мимо гудящих злобой муравейников навстречу ему двигались семь человеческих фигур. Они шли не спеша, будто и вовсе не замечая нависшей над ними опасности быть заживо съеденными алчными насекомыми. Священник прищурился. На всех членах группы, кроме одного, были противогазы. Человек, на лице которого не было индивидуальной защиты, остановился, зажмурившись, с силой втянул в себя воздух, задержал на короткий миг дыхание, а затем на выдохе произнес:

– Можете снять противогазы, здесь безопасно.

И тогда отец Арсений понял: это Он. Слезы застлали глаза священника, глухие рыдания сотрясли впалую грудь. Дождался!

Да, конечно, он представлял Его совсем иным. Этот выше ростом, без бороды, и волосы у него светлее, но ведь Избавитель и не обязан был походить на того, кто погиб в заморских джунглях почти семьдесят лет назад. Это Его реинкарнация. Пускай другая по форме, но, нет сомнений, с таким же безупречным содержанием великого воина-святого.

– Он, – пошевелил одними только губами отец Арсений, когда к нему подошел коренастый мужчина лет сорока с длинным шрамом на правой щеке, – Он пришел…

Мужчина удивленно оглянулся назад, осмотрел своих товарищей, – а среди них оказались еще и две женщины, – бросил короткий взгляд на того, кого священник считал Избавителем, и ухмыльнулся:

– Кто пришел? Кух, что ли? Да, он только и делает, что ходит. И я с ним по всему свету мотаюсь. Спрашивается, зачем?

– Когда-нибудь я тебе объясню, – Избавитель улыбнулся.

– Святой Эрнесто! – прошептал отец Арсений, не обращая никакого внимания на мужчину со шрамом, который развязывал ему руки. – Ты пришел к нам…

Избавитель снова улыбнулся.

– Меня называют Кухулин, и ты называй меня также, – обратился он к священнику.

– Нет, – отец Арсений замотал головой, – я тебя узнал, ты святой Эрнесто, как бы ты себя ни называл…

– Хватит болтать! – мужчина со шрамом резким движением поднял священника на ноги, отчего тот тихо охнул.

– Потише, Олег, а то неровен час ты и этого бедолагу ухлопаешь, – произнесла, будто проворковала, рыжеволосая женщина средних лет.

Раздались отрывистые смешки.

– До ближайшего населенного пункта далеко? – спросил отца Арсения Олег.

– Несколько километров, – ответил священник, – деревня Семеновка. Но там сейчас лютует Баранин, наместник Божественного Со…

– Разберемся, – тихо, но властно прервал речь священника Избавитель и, не глядя на своих спутников, махнул рукой в сторону деревни. – Идем, нам нужно пополнить провизию…

Кухулин и его товарищи входили в пределы Новомирья, а вслед за ними в этот край спешило кроваво-красное солнце, которому суждено будет рассеять зловещую ночь, опутавшую тягучим туманом тьмы истерзанную многочисленными бедами страну Десяти Деревень.

II. Tu mano gloriosa y fuerte…

Ленора не сомневалась, что будет именно так. Ну какой там еще великий и ужасный наместник Семеновки мог остановить Кухулина?

Деревня была окружена частоколом, но ворота оказались открытыми. Возле них Андрей Баранин и почти все его приспешники ожидали вестей от чрезвычайного судьи Божественного Совета, которому было поручено осуществить тайную казнь еретика Арсения. Но вместо этого они получили две осколочные гранаты, после чего те, кто остался в живых, обескураженные дерзкой атакой, спешно сдались на милость победителям.

В Семеновке обитало около шестисот жителей, и это, к слову сказать, было не так уж и мало. Ленора, пройдя многие и многие сотни километров в группе Кухулина, видела уйму заброшенных селений и погибших городов. Попадались им на пути и жилые деревушки в двадцать, пятьдесят, ну, в крайнем случае, в сто жителей. Каково же было удивление девушки, когда она узнала, что Семеновка – самая малонаселенная из десяти деревень, а в «Новом мире» живет вообще почти пять тысяч человек.

Ленора не знала многомиллионных мегаполисов, она родилась уже после Катастрофы. И так же, как девушка привыкала когда-то к открытому пространству, покинув Самарский метрополитен, теперь ей пришлось с неукротимой решимостью подавлять в себе страх перед такой огромной массой людей. Буквально вся Семеновка столпилась вокруг пришельцев, а отец Арсений, залез на бочку и оттуда восторженно возвещал:

– Братья и сестры! Последователи Учения и еще не обращенные! Спешу сообщить вам радостную весть. Исполнилось пророчество молитвы! Явился Избавитель. Он пришел, как и было предсказано, вместе с обжигающим ветром, весной, с первыми лучами солнца! Он пришел первого мая, а ведь это день всех тех, кто трудится в поте лица своего…

Ленора больше не слушала старого болтуна. Она украдкой взглянула на Кухулина. Тот затаенно улыбался. Девушка уже давно научилась понимать своего кумира. Сейчас он просто потешался над всей ситуацией: они спасли безумного попа, который вообразил их невесть кем. Она перевела взгляд на Олега Протасова, верного помощника Кухулина. Шрам на его лице постепенно багровел, предвещая: еще немного, и Протасов как минимум обматерит незадачливого священника. А вот рыжеволосой Ирме, возлюбленной Олега, казалось, нет никакого дела до происходящего. Она старательно вычищала грязь из-под ногтей заостренной щепочкой. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял конопатый Валера, такой же зеленый шестнадцатилетний юнец, как и сама Ленора. Он был тайно влюблен в Ирму, но открыть свои чувства ей, зная суровый нрав Олега, вряд ли когда-нибудь посмеет. Коротышка Вазген недовольно морщился – видно было, что он сильно проголодался, и возвышенные словеса отца Арсения его изрядно напрягали. И наконец, уродец Илья, рослый, но узкоплечий парень двадцати пяти лет от роду, лысый, с обожженной левой стороной лица, слушал священника с неподдельным интересом. Оно и понятно – Илья был смертельно болен, и даже Кухулин, несмотря на все свои чудодейственные способности, не мог ему помочь. А тут поп рассуждает о святых, о смерти, о воздаянии каждому по делам его… Ну как тут не заслушаться!

– …покайтесь, братья и сестры, забудьте обиды и отриньте свою трусость, – захлебывался восторгом отец Арсений, – ибо святой Эрнесто Освободитель пришел водрузить знамя победы! Пусть он скажет нам свое слово, и мы пойдем за ним, дабы низвергнуть проклятых тиранов и уничтожить ненавистную власть временщиков!

Наступила гробовая тишина. Все взгляды были обращены на предводителя пришельцев. Кухулин подавил улыбку и с серьезным видом произнес:

– Нам бы поесть чего-нибудь.

Еще несколько секунд тишины, а потом священник с окриком: «Слышали, что сказал святой Эрнесто?!» соскочил с бочки и начал наводить суету.

Через час пришельцев усадили за стол, который буквально ломился от местных деликатесов – вскрыли погреб наместника. Три симпатичные девушки пытались им прислуживать, как они делали это при прошлом хозяине, но Кухулин отказался от их услуг. Мол, мы бражку себе и без посторонней помощи нальем. Этот поступок укрепил уверенность отца Арсения в том, что перед ним действительно святой Эрнесто, и священник принялся увлеченно рассказывать о том, как он и его паства долго ждали пришествия Избавителя. Отец Арсений даже делал вычисления, когда должен был прийти Освободитель. Он решил, что тот явит себя ровно через шестьдесят лет после своей смерти. Почему именно через шестьдесят? Очень просто: в мире до Катастрофы это был возраст, когда люди уходили на пенсию – и им разрешалось вновь не работать, подобно малым детям. Таким образом, шестьдесят лет – это полный жизненный цикл человека в социальном смысле. Именно поэтому первое пришествие святого Эрнесто было назначено на октябрь 2027 года. Однако никакого чуда не случилось. И тогда отец Арсений вспомнил, что незадолго до Великой Войны правительство собиралось повысить пенсионный возраст до шестидесяти трех лет. Значит, пришествие нужно отложить еще на три года. Но в 2030-м святой Эрнесто опять не появился. Тогда отец Арсений вновь припомнил, что правительство хоть и собиралось повысить пенсионный возраст до шестидесяти трех, однако в перспективе хотело довести его до шестидесяти пяти. И опять пришествие Избавителя отложилось. Но и в 2032 году ничего такого примечательного, кроме гонений на эрнеститов и нападения стаи волкодлаков на Кирьяновку, в Новомирье не произошло. Но вера отца Арсения не поколебалась, поскольку никто не знал тайные замыслы довоенного правительства. Может быть, оно хотело, чтобы рабочий люд уходил на заслуженный отдых в шестьдесят семь или вовсе в семьдесят лет…

– Слушай, Арс, братишка, ты меня конкретно утомил, – уже изрядно захмелевший от местной браги Олег уставился немигающим взглядом на священника, отчего тот запнулся, налившись краской.

– Ладно тебе, Олег, – осадил приятеля Кухулин, – давай будем вежливыми гостями и дослушаем отца Арсения…

– Да я ведь почти все уже поведал вам, достопочтенный Эрнесто…

– Не называй меня так, мое имя Кухулин…

– Да, да, конечно, – продолжил свой рассказ отец Арсений, – так вот, я, дурак, забыл совсем, что в молитве говорится о весне, о том, что вы, достопочтенный Эрнесто, должны были прийти весной, а не в октябре. Я ведь слова молитвы несколько лет переводил, и так и сяк их истолковывал, пока, наконец, самоучитель и словарик не нашел в одном заброшенном домишке. Но и тогда не все понять смог. Но теперь это уже не так важно: сегодня после заката я проведу великую мистерию и передам власть в ваши руки. Что вы на это скажете?

Кухулин улыбнулся, глаза его лукаво блеснули:

– Нам бы сейчас вздремнуть…

III. Aprendimos a quererte…

Ночь выдалась беззвездной – вечером ветер нагнал свинцовые тучи, – и непроглядную тьму отпугивали от бдящих обитателей Семеновки лишь потрескивающие огни промасленных факелов. Тени людей причудливо искривлялись, изгибались в невероятных позах, сумрачными силуэтами нервно танцевали на стенах избушек и неровном частоколе. Отец Арсений стоял на деревянном помосте, на котором еще недавно была водружена виселица. По правую руку от него, преклонив одно колено, находился мужчина, одетый в грязный балахон, с автоматом Калашникова. По левую руку от священника, в такой же позе, стояла уже немолодая женщина с автомобильной аптечкой и в затертом до дыр камуфляже. Сзади троицы на почтительном расстоянии располагались четыре человека. Каждый из них держал в вытянутых руках по два факела. Напротив них стояли ведра, наполненные водой. Перед помостом лежали сложенные в виде пирамиды дрова.

Ленора была предельно серьезна. Может, оттого, что Кухулин, стоявший рядом с ней, больше не улыбался. Это означало только одно: планы изменились. Они не пойдут в Москву, как собирались ранее. Видимо, им придется задержаться здесь и, возможно, надолго. Что ж, ее это совсем не беспокоило. В конце концов, он подарил ей жизнь, и если нужно, она с великой радостью расплатится по счетам, умрет за него, пусть только прикажет. Нет, почему же прикажет?! Пусть просто попросит, скажет: «Ленора, милая, мне нужна твоя кровь», – и она выжмет ее из себя всю до последней капли. Девушка готова была стать его глазами, ушами, нервами; все, о чем он думает, что чувствует, что знает, она жаждала впитать, вобрать в себя, чтобы стать одним целым с этим мужчиной…

– Братья и сестры! – отец Арсений возвел руки к зияющему беспросветной чернотой небу. – Сегодня блаженная ночь, ибо дни наших страданий сочтены! Пришло время возмездия тиранам и убийцам! Пришел конец режиму насилия! Прочтем же молитву: я, брат Евгений и сестра Александра вслух, а вы – в мыслях своих, и воздадим хвалу Избавителю!

Отец Арсений, сделав резкий вдох и закрыв глаза, проникновенным сильным голосом заговорил на иностранном языке. О чем вещал этот полубезумный священник, Ленора понять не могла, но вся сцена произвела на нее глубочайшее впечатление. Ей отчего-то захотелось закрыть лицо руками и зареветь, залиться слезами, забиться в неконтролируемой истерике, как тогда, в Самарском метро, на Безымянке…

Отец Арсений вдруг умолк. И преклонившие одно колено брат Евгений и сестра Александра в тот же миг одновременно подхватили словесную эстафету – но уже на русском языке, – проговаривая каждый слог с необычайной торжественностью и возвышенным благоговением:

– Мы научились Тебя любить с высот истории, где солнце твоей храбрости закатилось за край смерти…

Они говорили еще какое-то время, а затем вновь слово взял отец Арсений, и опять он вещал на непонятном языке. «Они переводят молитву священника», – догадалась Ленора.

Само действо казалось абсолютно нереальным. Призрачные тени в свете плескающихся яростным огнем факелов неистово отплясывали в странном, мистическом танце. Они, будто живые существа из другого мира, скользили по людским рядам и нашептывали безмолвным отпрыскам погибшего человечества запредельные истины, которые в обычное, обыденное время, освещенное дневным светилом, испарялись под знойными лучами, превращались в банальную глупость, в несуществующую фантазию, могущую прийти в голову разве что сумасшедшим философам или безрассудным поэтам. Но здесь и сейчас все поменялось местами. Нет, тени, беснующиеся в иступленном экстазе, были теперь материальны, состояли из плоти и крови, они безраздельно властвовали над человеческими умами, входили без стука в людские сердца и заставляли ощущать нескончаемую тоску по ушедшему в вечность Герою, отдавшему свою жизнь за неимущих и обездоленных, голодных и отверженных, униженных и оскорбленных. И вот теперь частичка этого Героя была в каждом участнике мистерии, и каждый превратился в Героя…

– Аста съемпре, команданте! – произнесли почему-то не по-русски последнюю фразу брат Евгений и сестра Александра.

– Аста съемпре, команданте!! – выкрикнул снова отец Арсений.

– Аста съемпре, команданте!!! – скорбным гулом ухнула толпа.

И вдруг абсолютная темнота обволокла сцену. Послышалось взбешенное шипение – люди, державшие факелы в руках, опустили их в ведра с водой. И в наступившем слепом безмолвии, будто бы со всех сторон сразу, до Леноры донесся голос отца Арсения, преисполненный неизъяснимой горечи:

– Команданте мертв!

– Команданте мертв! – повторилось отовсюду.

И далее – лишь гробовая тишина, которая вязкой всеобволакивающей массой влилась в ушные раковины Леноры, да непроглядная бездна, давящая на расширенные от ужаса зрачки. Ей почудилось, что она сейчас вот-вот провалится в бездонную пропасть нечеловеческого отчаяния, откуда уже никогда не сможет выбраться. Так мерзко, так страшно, так жалко и в то же время так одиноко девушка себя не чувствовала с тех самых пор, когда она впервые пересеклась с Кухулином…

В те дни она имела другое имя и была активной участницей одной из многочисленных подростковых банд Самарского метрополитена. Банды, которая своей бескомпромиссной жестокостью наводила ужас на близлежащие подземные станции. Как и все ее товарищи, девочка, рано потерявшая родителей, была озлобленным, но гордым изгоем, безо всякого сожаления причинявшая случайным путникам боль и страдания, и сочувствие к несчастным жертвам никогда не проникало в ее слишком рано повзрослевшую душу. Она ощущала себя неуязвимой и вечной… пока не была поймана вместе с еще четырьмя соучастниками…

Они, жалкие оборванцы, стояли в ряд, потупив головы. Молча. Вокруг них – восемь вооруженных человек, готовых расстрелять малолетних ублюдков на месте. А вдоль них взад-вперед прохаживался широкоплечий рослый мужчина с пистолетом Макарова в правой руке и полицейской дубинкой в левой. Электрическая лампочка слабо освещала туннель, и зловещие неровные тени придавали лицу их мучителя жуткий, демонический характер.

– Итак, это и есть знаменитая неуловимая банда подземных мстителей, – медленно, чтобы до пленных дошло каждое сказанное слово, произнес он. – Точнее, половина банды, потому что пятеро таких же вонючих ничтожеств уже мертвы. Что ж, очередь за вами.

Демон во плоти подошел к белесому пацану, который, несмотря на плачевность своего положения, держался надменно.

– Ты у них главный? – спросил мужчина.

Вместо ответа подросток плюнул ему в лицо. В тот же миг демоноподобный человек резко замахнулся дубинкой, и пацан зажмурился, приготовившись получить сокрушительный удар по черепу. Но удара не последовало.

– Нет, – как бы задумчиво проговорил мужчина, опустив руку, – тебя уже нельзя исправить. Я это вижу.

Он вновь прошелся вдоль ряда пленных и, вернувшись к главарю банды, продолжил:

– Но я не только вижу, я еще и слышу. Эхо туннелей может рассказать о многом, нужно только уметь прислушиваться. Звуки в метро не так-то просто уничтожить, – мужчина начал плавно водить дубинкой из стороны в сторону, будто дирижировал, уловив неслышимую остальным мелодию. – Да, здесь гуляют звуки с самого основания метро, когда вас, да и меня тоже еще и в помине не было. И знаешь, что я сейчас слышу?

Главарь банды с напускным равнодушием пожал плечами.

– Я слышу твой вечный вопрос, который ты постоянно задавал тем, кого потом убивали твои отморозки. И звучал он примерно так: «Не станешь же ты стрелять в детей». И знаешь, каков будет мой ответ?

В глазах подростка впервые мелькнула искорка недоумения, перемешанного со страхом. Видимо этого и добивался его мучитель.

– Вот тебе мой ответ, – мужчина резко вскинул руку с пистолетом и нажал на спусковой крючок.

Тело малолетнего преступника влипло в тюбинг и обмякло. А мучитель уже направил пистолет на следующего чернявого пацана. Тот, дико, почти по-бабьи взвизгнув, упал на колени и обнял ногу своего палача.

– Дяденька, не надо! Пожалуйста, не надо! – заверещал он, плача и целуя запыленную штанину мучителя.

– Мерзость какая, – без всякого отвращения и каких-либо других эмоций произнес мужчина, пытаясь стряхнуть с себя подростка. – Туннели и про тебя все поведали. Сколько раз ты слышал мольбу о пощаде, вроде твоего «пожалуйста, не надо»?.. Нет, тебя тоже исправить нельзя…

Отбросив дубинку в сторону и схватив убийцу-малолетку за жесткие волосы освободившейся рукой, он вставил тому ствол пистолета в рот. Раздался еще один оглушительный выстрел.

– Ну… ты следующая, – палач теперь обращался к белесой щуплого вида девчушке.

– Можешь стрелять, я не боюсь, – потупившись, выпалила она дрожащей скороговоркой.

Палач приложил руку к уху.

– О! – воскликнул он. – Что я слышу! Туннели донесли до меня какую-то возню, охи, стоны… Надо же, такая юная и уже такая развратная… ну разумеется, после лицезрения вспоротого живота беременной женщины возбуждение во сто крат сильнее.

Девчушка вздрогнула, и пурпурный румянец, возможно, впервые за всю ее недолгую жизнь зарделся на ее бледном лице.

– Ты, – мучитель ткнул в нее пистолетом, – малолетняя подстилка недоношенных выблядков. Убийца и проститутка, достойная собачьей смерти, как и эти два… – мужчина сделал паузу. – Но я вижу, что у тебя и у оставшихся двух мальцов не все еще потеряно. Представляешь, не исключено, что ты и два твоих тупоумных дружка можете остаться в живых… не исключено…

Девчушка опять вздрогнула и вдруг – разрыдалась. Грязные коленки ее непроизвольно затряслись, а бледные тонкие губы свела отвратительная судорога. Она, уже ни на что не надеясь, приготовилась умереть. И тут вдруг этот коварный демон сказал, что у нее есть шанс выжить. Как жестоко! Дать надежду, чтобы потом с равнодушным презрением отнять ее, с легкостью оборвать одним-единственным выстрелом глупую и никчемную жизнь бедной заплутавшей девчонки!

– Ты ведь хочешь жить, не правда ли? – донесся до девчушки стальной голос мучителя.

Заливаясь слезами, надрывно всхлипывая, она слабо кивнула.

– Что ж… я дам вам, всем троим, шанс…

– Да какой им, на хрен, шанс?! – заорал вдруг один из товарищей палача. – Они семимесячным выкидышем в футбол играли!

– Я, – громко и с нажимом повторил палач, – дам вам шанс. Теперь вы трое в моей команде. Завтра на закате мы уйдем из Самары. Забудьте ваши имена и никогда их больше не смейте произносить вслух. Вы покрыли их несмываемым позором. Я даю вам новую жизнь и соответственно новые имена. Меня можете звать Кухулином.

Кухулин отвернулся от пленных подростков, в задумчивости посмотрел на дающую хилый свет лампочку и потом, резко развернувшись, ткнул жестким как титановый стержень пальцем в курносого мальчонку лет двенадцати от роду:

– Отныне тебя будут называть Марком, а тебя… – он указал на стоящего рядом худосочного пацана.

– Аврелием, – оборвал Кухулина на полуслове мужчина со шрамом и громко заржал. – Прости, Кух, я просто перед всеобщим концом в кино ходил про римлян… байда, короче…

– А что, – тоже засмеялся Кухулин, – пусть будет Аврелий.

Палач подошел к всхлипывающей девчушке, нежно коснулся ладонью ее костлявого подбородка и заглянул в ее глаза:

– Ну а ты, краса, отныне зовешься Ленорой.

Девушка пересеклась взглядом с Кухулином, ожидая увидеть в его глазах бескомпромиссную жестокость садиста, но вместо этого она узрела лишь светлую печаль и безнадежное одиночество. Этот взгляд кого-то напоминал ей… ну да, конечно, – глаза покойного отца; очень добрые глаза, которые она последний раз видела в глубоком-преглубоком детстве…

Ленора будто выпала в иную реальность, а когда сознание ее вернулось в центр неспящей Семеновки, она обнаружила себя в кромешной тьме плотно прижимающейся к Кухулину. Она обнимала его мощную шею и… целовала в теплые губы. И – о чудо! – он отвечал на ее ласки взаимностью.

В этот самый момент раздался ликующий голос отца Арсения:

– Возрадуйтесь, други! Команданте жив!

В тот же миг тьма исчезла – вспыхнула политая маслом куча дров перед помостом. И эхом разнесся радостный клич над толпой: «Команданте жив!!!», и заиграли свирели, и заверещали трещотки, и люди, встрепенувшись от оцепенения, пустились в неистовый пляс. А отец Арсений, схватив за рукав Кухулина, не помня себя от радости, потащил его в укромное место. Ленора, не желавшая расставаться со своим кумиром, последовала за ними.

– Ну вот и все, – сказал священник, – теперь мы в вашем распоряжении. Ведите нас за собой, святой Эрнесто…

– Чертов идиот, – без злобы ответил Кухулин, – сколько раз тебе повторять: никакой я не Эрнесто и уж тем более не святой. Мы здесь оказались случайно, проездом, завтра, точнее уже сегодня, мы должны отправиться в путь, в Москву.

– Но, – улыбаясь, запротестовал священник, – Москва – мертвый город, до него больше трехсот километров…

– Я прошел уже тысячи километров, – возразил Кухулин. – И в Москве есть метро. Я был в Самаре и во многих поселках, там до сих пор живут люди. Почему же ты думаешь, что они не могут обитать и в Москве?

– Но, святой Эрнесто, были ведь знаки…

– Я не святой Эрнесто! – Кухулин перешел на повышенные тона.

– Но, разве не чудо, – на лбу отца Арсения проступили капельки пота, – то, что вы прошли столько километров сквозь отравленные леса, сквозь мутантов? Разве не чудо, как вы шли по Муравьиному холму, не боясь умереть от не знающих пощады жал проклятых насекомых?

– Я, – Кухулин с силой ткнул себя кулаком в грудь, – мутант. Жертва экспериментов. У меня черная полоса вдоль спины, у людей такой нет. Я изменился, когда мне было тринадцать лет. Я не боюсь радиации и чувствую ее на расстоянии. И с мутантами я умею общаться: кем-то повелеваю на расстоянии, а кого-то просто отпугиваю… телепатически.

– Но… но как же… – на священника было жалко смотреть: слезы текли из опухших глаз, голос его растерял все бодрые нотки, а руки дрожали, – но… но… ведь… что же это…

Прикрыв трясущимися ладонями лицо, он опустился на колени и заплакал, приговаривая:

– Нет… не покидайте… пожалуйста… не покидайте нас… Свя… той… Эрне… рне… сто… – глухие рыдания душили его.

Леноре, видевшей всю эту сцену, стало вдруг безмерно жаль бедного человечка в рясе. Ей захотелось подбежать к плачущему священнику, прижать его к груди и колыбельным шепотом напеть слова утешения: «Ну что ты, что ты! Он пошутил. Он – Эрнесто, святой Эрнесто, который пришел спасти свой народ. И не будет больше болезней, и голода больше не будет. И сапоги угнетателей отныне не посмеют топтать ваши поля, и жестокие насильники больше никогда не войдут в спальни ваших сестер и дочерей, и страшные звери не выйдут из своих лесов, и будет мир, и будет свет, и будет покой во веки веков и до скончания времен. Не плачь, Арсений, не плачь…»

Кухулин, взглянул исподлобья на Ленору. Безусловно, кумир почуял ее сострадание. Еле заметно улыбнувшись, он коснулся плеча священника.

– Отец Арсений, – тихо произнес он, – я не святой Эрнесто. Но я помогу вам.

IV. Tu amor revolucionario…

Несмотря на поздний сентябрь, стояла жаркая погода. Кухулин, нервно поджав губы, изучал раны захлебывающегося в крови Валеры. Нет никаких сомнений – несовместимы с жизнью. Вот и еще один его товарищ скоро покинет этот дрянной мир. А сколько их погибло за время странствия? Но этот совсем еще мальчишка, конопатый глупый мальчишка. Моложе его были только Марк и Аврелий… и она…

Прищурившись, Кухулин посмотрел на Ленору. Та, отрывисто дыша, с ненавистью глядела в сторону автопарка. Там засели остатки армии Божественного Совета и там же среди своих подельников скрывался некогда могучий диктатор Десяти Деревень, великий вождь Новомирья, божественная инкарнация Одина – Аркадий Верхоянский. Автопарк – это все, чем теперь владел могучий правитель. Четыре месяца бескомпромиссной революционной войны закончились штурмом «Нового мира». И вот остался всего один рывок, одна атака, и победа станет окончательным торжеством справедливости. Его торжеством.

Валера вдруг конвульсивно дернулся, изо рта его вырвалась струйка темной крови, а угасающий взгляд был направлен на Ирму. Рыжеволосая женщина, пряча глаза, теребила в руках охотничий нож. Кухулин не умел читать мысли, но был способен «видеть» эмоции людей. Он прекрасно знал о тайной влюбленности юнца в зрелую женщину. И, разумеется, от него не укрылись заигрывания Ирмы с чувствами мальчонки, порой доходящие до бессердечного кокетства. Что ж… такова природа женщин…

– Ирма! – властный голос Кухулина не терпел возражений. – Попрощайся с ним!

Женщина вздрогнула, ее взгляд выражал мольбу не заставлять ее делать это. Но играющие на лице Кухулина желваки не оставили ей никаких шансов. Она подошла к умирающему, встала перед ним на колени и поцеловала. Спустя полминуты Валера умер, но чудилось, что глаза его в последние мгновения жизни лучились умиротворяющим светом счастья…

«Интересно, что бы на это сказал Олег?» – подумалось Кухулину. Но майор революции Олег Протасов сейчас подавлял, как любил иногда выражаться отец Арсений, «контрреволюционный мятеж», – в Бессоново. Двоюродный брат диктатора Сергей Верхоянский умудрился поднять восстание и захватить второй по важности населенный пункт Новомирья. Что ж… это лишь выпад загнанной в угол смертельно раненной крысы – и не более того…

На практике автопарк оказался хорошо укрепленным бастионом с заграждениями из колючей проволоки, окопами и блиндажами. И взять лобовой атакой его было невероятно трудно, почти невозможно. На совещании решили проутюжить укрепления врагов минометным огнем, но обоз со снарядами уже на подходе к «Новому миру» уничтожили диверсанты. В том бою погиб еще один соратник Кухулина – Илья. Впрочем, лучевая болезнь все равно доконала бы его. Бойцы Революционной армии Новомирья понимали, что победа близка, но именно ее близость заставляла людей беречься. Никому не хотелось умирать за мгновенья до окончательного свержения ненавистного ига диктатора. За эти сутки солдаты Божественного Совета отразили две атаки. Валера возглавлял ударную бригаду – и вот результат.

– Святой Эрнесто, из Кирьяновки подошло подкрепление во главе с майором революции Вазгеном Артуряном, – доложил Кухулину запыхавшийся восемнадцатилетний парень. – Они ждут ваших дальнейших распоряжений.

– Отец Арсений пришел с ними?

Парень утвердительно кивнул, а затем, неожиданно вспомнив о субординации, вытянулся в струнку и пророкотал:

– Так точно, святой Эрнесто!

Кухулин тяжело вздохнул. Как же они достали его своими «святыми Эрнесто» и прочей мутью…

– Позови сюда Вазгена и Арсения.

Парень исчез, а Кухулин с помощью бинокля еще раз осмотрел автопарк.

Он уже давно перестал бороться со своим обожествлением. Для многих, главным образом благодаря пропаганде отца Арсения, он стал воплощением небесного провидения, для кого-то – бессовестным циником и лгуном, для кого-то – исчадием ада. Но никто не знал, кем он был на самом деле. Все, буквально все принимали его лишь за того, за кого хотели принимать. И в то же время каждый из них был по-своему прав, ибо видел ту маску, в которую в тот момент облачался Кухулин. Всякое разумное существо многолико по природе своей, но со временем оно привыкает к какой-то одной или, быть может, двум или трем маскам и мнит себя тем, что надето на его лице. У Кухулина таких масок насчитывалось бесчисленное множество, потому что он знал: любая личина – прах, ибо ее можно сорвать. Если ты служишь личине, значит, ты поклоняешься тлену, тому, что конечно, что рано или поздно обречено исчезнуть. Кухулин с горечью сознавал, что подобной личине, фетишу, созданному отчаянием голодных и бесправием бессильных, поклонялись многие в Новомирье. И этим идолом стал святой Эрнесто.

Был ли он, пришелец издалека, воплощением божественной воли? Разумеется, был. Когда на следующий день после Великой мистерии, посоветовавшись со своими спутниками, Кухулин, выступив с пламенной речью, объявил о наборе в Революционную армию Новомирья, он уже не принадлежал себе. Он добровольно, пусть и на короткий срок надел на себя маску святого Эрнесто. Нет, слезы священника почти не смягчили его сердце, но чаяния сотен, тысяч новомирцев, вопиющая несправедливость, творящаяся в этих землях, заставили задержаться его в этой местности. Ведь глас народа – глас Божий. А значит, сейчас он являлся рукой провидения.

Был ли он бессовестным циником и лгуном? Конечно, был. Люди всегда и во все времена слишком жалели себя, при этом страдая чувством собственной важности. Они – косные и инертные – с легкостью вылепливаются в те формы, которые нужны власть имущим. Они жалуются на проблемы, скулят, сетуя на сильных мира сего, но при этом всегда находят причину, по которой не могут вступить в борьбу за свои права, за свою честь, за свою свободу. Что ж… инертное тело движется по пути наименьшего сопротивления – закон физики. И чтобы добиться победы, приходится хитрить.

В Лукино, где по странному стечению обстоятельств жило много бывших деятелей коммунистической партии и левых движений, Кухулин говорил о свободе и равенстве, о возрождении принципов справедливого распределения прибавочного продукта. В Бессоново, богатом селении, он возвещал о попранных правах собственников. В Покровском, где были сильны веяния ортодоксального православия, в Революционную армию шли во имя Отца, Сына и Святого Духа. Наконец, в Кирьяновке он просто явил чудо, подъехав к деревенскому частоколу на спине волкоеда – огромного, до трех метров в холке, черного шерстистого чудища, чем-то схожего по внешнему виду с медведем, но только более проворного. В зубах зверюга держала свежий труп волкодлака…

Являлся ли Кухулин исчадием ада? Однозначно – да. Десятки шли воевать добровольцами, но сотни, если не тысячи, оставались в своих домах, в душе сочувствуя восставшим, надеясь при этом попользоваться плодами победы, не испачкавшись в крови и ничего не предложив взамен. Только вот революция, как известно, в белых перчатках не делается. И тогда был издан чрезвычайный декрет «Об обязательной воинской повинности», и в короткий срок более тысячи человек встало под ружье. Отказ от службы наказывался конфискацией личного имущества и обращением в рабство на пять лет. Да, он был для многих воплощением зла, ибо потревожил их мелкий быт, заставил претворять мечты о свободе в реальность, принудил быть соучастником общего дела…

– Ну здравствуй, дорогой! – улыбающийся коротышка Вазген, прервав размышления Кухулина, обнял его.

– Долгих лет жизни святому Эрнесто! – не менее радостный отец Арсений отвесил полупоклон.

Заметив мертвого Валеру, оба революционных вождя перестали улыбаться.

– Сразу к делу, – приказным тоном начал Кухулин. – Враг хорошо укреплен, и, полагаю, провизии у него на два месяца. Мы должны взять автопарк до заката. Вазген, ты со своими молодцами пройдешь за складами, чтобы враг тебя не заметил, и присоединишься к основным подразделениям на севере. С тобой пойдет Ирма – она знает пароли и введет тебя в курс дела, а заодно покажет самое слабое место в обороне верхоянцев. Я думаю, часа времени вам на передислокацию вполне достаточно. Через час двадцать минут я и еще тридцать бойцов пойдем в атаку. Спустя семь минут после того, как услышите стрельбу, атакуйте сами. Враг, – а ему я устрою сюрприз, – скорее всего основные силы бросит на южные укрепления, тут вы и прорвете оборону…

Вазген, Ирма и большая часть солдат ушли выполнять приказания, а Кухулин, постояв несколько минут и велев окружающим его солдатам ничего не бояться и ничему не удивляться, вдруг издал жуткий вопль. Несколько секунд спустя откуда-то издалека раздался протяжный рев. Ленора, осознав планы любимого, подбежала к нему, заглянув в глаза:

– Позволь мне вместо тебя… – шепнула она.

Кухулин помолчал с минуту, а затем спросил:

– Знаешь, почему на Безымянке я лично расстреливал твоих подельников?

Ленора покраснела, потупившись.

– Потому что я возглавлял операцию и нес личную ответственность за каждого убитого, как врага, так и друга. Вот и сейчас я несу ответственность за всех тех, кто погиб в этой войне, и не время мне отсиживаться за спинами своих солдат.

Ленора понимающе кивнула. Он с нежностью обнял ее, а затем как-то совсем мягко проговорил:

– Ты свободный человек и можешь остаться здесь.

– У меня нет выбора, – прошептала она, прижавшись к его груди, – я пойду в атаку с оружием в руках вслед за тобой.

– Это твое решение…

Неожиданно раздались испуганные вопли солдат. Кухулин, отстранив от себя Ленору, обернулся. Перед ними стояли пять косматых волкоедов, все – выше человеческого роста.

– Всем спокойно, – засмеялся Кухулин, подбежал к самому рослому из чудовищ и щелкнул кулаком его по носу, отчего монстр недовольно фыркнул, – это Кирьян с дружками. Я назвал его в честь Кирьяновки. Если бы не эта зверюга, нам бы пришлось брать деревню штурмом. Знаете, когда-то давно мне пришлось убить одного гигантского пса-мутанта, которого пули не брали. За это и получил свое прозвище. Так что не бойтесь, волкоеды вас не тронут.

Кухулин сделал жест рукой, и Кирьян послушно улегся на землю.

– Волкоеды и я верхом на одном из них пойдем вперед, – обратился Кухулин к своей маленькой армии, – а вы последуете вслед за мной. Мы должны отвлечь основные силы противника на себя. Возможно, не все из нас вернутся живыми, возможно, никто, но это наш долг.

До последнего решающего боя Революционной армии Новомирья с силами диктатора оставалось не более получаса…

V. Seguiremos adelante…

Багровое солнце коснулось горизонта. Холодный ветер дул в спину провожающим. Никто из них так и не понял, почему, одержав победу, добившись власти над всем Новомирьем, он уходил…

Две фигуры, отчеканенные чернотой на фоне закатного неба, удалялись в туманную неизвестность. Олег Протасов, Вазген Артурян, Ирма, отец Арсений и еще несколько десятков человек смотрели на запад. Туда, куда уходил Избавитель и его верная Ленора.

Каждый думал о своем. Отец Арсений припоминал слова молитвы-пророчества и убеждался, что она исполнилась до конца.

«“Продолжаем идти вперед, будто следуя за тобой, и вместе с Фиделем скажем – прощай навсегда, команданте!” Здесь все очевидно: “фиель” – почти “Фидель” – на языке Избавителя значит “верный”, но мы и есть верные последователи дела святого Эрнесто, и сейчас мы ему говорим: “Прощай навсегда!”

Ну почему, почему он ушел?..

«Ладно, – решил для себя отец Арсений, – он святой – ему видней. Он ушел, а мы остались. И что теперь следует предпринять? Разумеется собрать Первый Новомирский собор и объявить эрнестианство единственно верной религией, а остальные учения осудить как еретические. И стоит, конечно, учредить новую должность: наместник престола святого Эрнесто».

Отец Арсений не сомневался, кто будет первым избран на этот престол…

Олег тоже не понимал своего товарища, который спас его когда-то от неминуемой гибели. Он пытался уговорить его, но Кухулин, улыбнувшись, сказал:

– Я вам больше не нужен.

– Кух, что ты такое буровишь… – попытался возразить Олег.

Кухулин поднял руку и устало произнес:

– Ты не поймешь. У Достоевского, был такой писатель, в «Братьях Карамазовых» есть глава о Великом Инквизиторе… так вот, я вам больше не нужен. Я ведь мутант. И главная моя мутация не в теле, не в черном наросте вдоль позвоночника. Главная мутация здесь, – и Кухулин стукнул себя в грудь, – в душе. Что-то случилось со мной после Катастрофы. Я не могу быть простым человеком. Одержать победу и тянуть на себя одеяло, пожинать лавры, нет, это не для меня. Вы ведь все привыкли к маске святого Эрнесто, и если я ее сорву с себя, вы не увидите за ней Человека, а другую маску на моей физиономии вы лицезреть не захотите, поскольку привыкли к старой. И значит, рано или поздно вы попытаетесь убить меня.

Олег непонимающе завертел головой, но Кухулин не захотел больше ничего объяснять. Олег хотел обнять на прощание Ленору, но та отстранилась; на него, на Вазгена и на Ирму она смотрела, как на предателей. Что ж, Кухулин уходил, а проблем в Новомирье от этого не убавлялось: слишком много прав у общин, слишком много «бывших» гуляет на свободе, слишком много себе позволяет отец Арсений, да и Вазген как-то скурвиваться начал… видно придется опять закатать рукава…

А в вечернем воздухе тоскливо распелись странные фосфоресцирующие насекомые, будто выводя печальную мелодию, которую когда-то, в день гибели мира, услышал в своем плеере Арсен Колеев:

Aquí se queda la clara

la entrañable transparencia

de tu querida presencia

comandante Che Guevara.

Солнце покидало Новомирье, и вслед за ним уходил святой Эрнесто и его верная спутница. Страна Десяти Деревень постепенно погружалась во тьму…

ВОЙНА ВО ВРЕМЯ ПИРА

История Четвертая, злободневно фантасмагорическая, из которой вы узнаете, как подобает мужественно умирать за веру, короля и отечество и как блистательные сеньоры благодарны своим подданным за сию жертву

На холме, высоком и протяженном, были расставлены столы, ломящиеся от многих яств и напитков. Два великих правителя – король и халиф – со своими свитами с разных сторон поднялись на него.

– Я приветствую вас, досточтимый властелин Востока, – с достоинством произнес король.

– Да продлит Всевышний ваши дни, могучий повелитель Запада, – с неменьшим пафосом ответил халиф.

– Что ж, можно присесть и начать наши переговоры, – сказал король.

– Разумеется, – одобрил предложение халиф.

– Музыку! – закричал один из пажей.

– Танцовщиц! – закричал второй.

– Вина, великим властелинам мира! – закричал третий.

– Э… нет, – возразил халиф, – я вино не пью, мне что-нибудь попроще, мне подайте сок, выжатый из двадцати трех фруктов.

– Любимый напиток, благороднейшему повелителю Востока! – поспешил исправиться третий паж.

Заиграла негромкая, развевающая тоску музыка, в такт ей начали танцевать юные девы, а король, подняв кубок, провозгласил:

– За мир и процветание наших домов!

– За дружбу и согласие! – поддержал тост халиф.

– Н-да, – задумчиво протянул король, когда полностью осушил кубок, – согласитесь, любезный, это место идеально для нашего общения. Птички в небе, травка, воздух свежий, не то что в каком-нибудь замке. Здесь атмосфера совсем другая…

– И главное, – халиф поднял вверх палец, – отсюда превосходно видно поле битвы.

– Да, – согласился король, – это очень важно. Воочию понимаешь, какой груз ответственности за судьбы народов лежит на наших плечах. Понимаешь, что мы должны оправдать доверие подданных своих стран.

Халиф кивнул головой, и оба правителя посмотрели вниз.

А внизу раскинулась широкая долина, по обе стороны которой расположились две огромные армии. И среди тысяч и тысяч воинов, на переднем краю одного из войск на могучем коне восседал старый рыцарь. Он многое повидал на своем веку, он участвовал в сотнях походов, он потерял лучших друзей на этой бесконечной войне, он знал цену жизни и не раз заглядывал в глаза смерти. И рядом с ним находился его оруженосец. Совсем еще юный и неопытный. Ему впервые предстояло встретиться лицом к лицу с врагами его величества. И глаза юноши горели огнем предвкушения, и тонкие пальцы его дрожали.

– Скажите, сер, – обратился он к рыцарю, – а правда, что в этой битве мы нанесем сокрушительное поражение сарацинам, и война скоро закончится.

– Да, – равнодушно и даже как-то заученно ответил рыцарь, – рано или поздно мы победим, так говорит наш король. Мы низвергнем проклятого тирана-халифа и освободим многие народы от рабства. Миссия нашей империи – нести свет, счастье и истинные ценности нашего исповедания веры всем народам обитаемого мира, даже если они этого не хотят. Они ведь живут во тьме и невежестве и не понимают, что мы хотим сделать их свободными и равноправными пред всемогущим ликом нашего господа.

– А правда, что мой отец воевал плечом к плечу с вами.

– Да, – из голоса рыцаря исчезло безразличие, а в глазах его будто даже сверкнул огонек нежности, - твой отец был славный воин. Бесстрашный и сильный. Прежде чем его убили, он успел положить семерых. Эх… Держись рядом со мной, сынок, тебе ведь еще рано умирать.

Оруженосец, как и любой юнец, был самонадеян. Разве он похож на труса? К чему эта осторожность? Разве с ним может что-нибудь случиться? Не для того сюда он прибыл. Оседлав коня, он ухмыльнулся и, закрываясь от солнца, посмотрел вверх.

А наверху, на холме два великих правителя обсуждали условия пари.

– Моя ставка шестьдесят пять слитков золота. Вас устроит?

– Пожалуй, – халиф надул капризные губы, – в таком случае, я отвечу сотней телег с бочками земляного масла.

– Подумать только, – посетовал король, – еще недавно за сто телег я отдавал только тридцать пять слитков.

Халиф только развел руками.

– А что вы хотите, дорогой друг, – сказал он, – ваши аппетиты постоянно растут, а земляного масла в моей земле не прибавляется.

– Если я ограничу потребление масла, – пожаловался король, – против меня буквально все восстанут: горожане, знать, вилланы, солдаты. Меня в три минуты скинут, меня защищать никто не захочет.

– Построже с подданными надо, – заметил халиф, – построже…

– Эх, да ладно… – отмахнулся король, – начнем сражение?

– Пожалуй, – халиф потер ладони, – где мой визирь? Передайте ему, пусть начинает битву.

– Труби наступление, – приказал трубадуру король.

Оба правителя и их свита устремили свои взоры вниз.

А внизу рыцарь давал последние наставления своему оруженосцу:

– У тебя есть легкий меч. Когда начнется мясорубка, работай им. А вообще старайся избегать столкновений и держись, как я тебе уже говорил, возле меня. Очень важно остаться в живых в своем первом бою. Копье мое можешь выкинуть прямо сейчас. Оно мне не понадобится, управлюсь как-нибудь одной булавой, без твоей помощи. Ты обо мне слишком не беспокойся, думай прежде всего о себе.

– Но сер, – попытался возражать юноша, – в уставе благородного оруженосца сказано…

– Сынок, – криво усмехнулся рыцарь, – все эти уставы пишет какой-нибудь полоумный герцог, который этого копья-то никогда в жизни не видел, он вообще, бьюсь об заклад, если когда-нибудь и ходил в боевые походы, так разве что только в свое семейное поместье, потоптать простолюдинок.

Вдруг над войском пронесся отдаленный звук горна.

– Слышите, сер, – встрепенулся юноша, – трубят наступление. Пора в бой, сер, вперед!..

– Не горячись сынок, – осадил своего ретивого оруженосца рыцарь, – еще не время. Сейчас в ход пойдут баллисты и еще эти, как их… новое слово в технике… в общем, такие грохочущие штуки. Пушками называются. Проклятым сарацинам нужно немного пощекотать нервы, потрепать их.

– Это так захватывающе, – дрожащим от волнения голосом прошептал юноша.

Рыцарь ничего не ответил, он лишь сурово посмотрел на оруженосца, будто говоря взглядом: «Захватывающе… будет сейчас тебе захватывающе… тогда посмотрю я на твое лицо, сопляк!»

И тут раздался оглушительный гром.

– О Всевышний, что это такое? – содрогнулся всем телом халиф.

– Это… – король даже побагровел от гордости, и, приподнявшись, провозгласил. – Благородные господа, позвольте вам представить самое современнейшее и наимощнейшее оружие нашего времени! В реальном бою испытывается впервые. «Дарданелльская пушка» из литой бронзы, стреляет ядрами весом в семьсот пятьдесят фунтов. А также вашему вниманию представляются усовершенствованные нашими инженерами баллисты. Стреляют бревнами на расстояние в тысячу шагов, а иногда даже и в тысячу двести.

Свиты разразились бурными аплодисментами. И даже сам халиф, немного нахмурившись, яростно хлопал в ладоши:

– Изумительно, - сказал он королю, - воистину, это настоящее чудо. Я вижу, левое крыло моего войска пришло в смятение. Уже наверняка имеются убитые и раненые. Что ж неплохой ход, неплохой. Но вот посмотрите, благороднейший из королей, на ответный огонь моих катапульт.

«Куда там твоей артиллерии, – подумал про себя повелитель Западной империи, – бьют в лучшем случае на пятьсот, ну на семьсот шагов».

Глядя на лицо короля, халиф понял, о чем тот размышляет.

– Что ж, – тяжело вздохнул властелин Восточного халифата, – пока мы вам явно уступаем, но ведь битва только начинается, и все козыри еще не раскрыты.

Слова халифа насторожили короля:

– Уж не закупили ли вы, о величайший из величайших, пищали и пушки у Северного царства?

В ответ повелитель Востока лишь загадочно улыбнулся и развел руками. Думайте, мол, что хотите.

– Но ведь есть определенные договоры, правовые нормы, – начал возмущаться король, – согласно которым пороховое дело развивать воспрещается…

– А почему вам можно, а нам нельзя? – возмутился в ответ халиф.

Король замялся, а правитель Востока, желая снять напряжение, непринужденно сказал:

– Да ладно, что вы так волнуетесь? Война есть и война, и без жертв тут не обойтись. Где мой визирь? Пусть передаст предводителям войска, чтобы начинали широкомасштабное наступление на противника.

– Труби о готовности к отражению натиска неприятеля с целью дальнейшей контратаки, – приказал король трубадуру.

– А пока схватка еще не закипела в полную мощь, предлагаю вам, о могущественный из могущественнейших, отведать мясо африканской газели, вымоченной в уксусе из золотого винограда. Изумительнейшая, я вам скажу, вещь. Мясо нежнейшее, так и тает во рту. Поверьте старому гурману, вкус – просто божественный.

– С величайшим удовольствием, – произнес король, – вы же знаете, мой халиф, я обожаю деликатесы. И по этому случаю у меня созрел тост: за величие, славу и процветание вашего государства. Слава великому халифу!

– Слава великому халифу! – закричали обе свиты.

Растроганный правитель Востока, смахнув слезу с щеки, привстал и отвесил галантный полупоклон, а затем, опустошив кубок с соком, выжатым из двадцати трех фруктов, посмотрел вниз.

А внизу пикинерам и рыцарской коннице приходилось туго. Лучники с английскими луками, арбалетчики и аркебузьеры не сумели отразить натиск превосходящих сил врага. Неисчислимые отряды бедуинов, а вслед за ними и мавританская пехота рассекли надвое армию крестоносцев. Многие рыцари уже погибли, многие, окруженные со всех сторон неприятелем, яростно отбивались, но, казалось, и они также были обречены на смерть. Оставшиеся в живых капитаны метались, остервенелые, по всему полю битвы, пытаясь собрать воедино тех, кто еще способен был на сопротивление. Но все было тщетно. И посередине поля находился немногочисленный отряд, теснимый отовсюду сарацинами. В нем был и старый рыцарь. Нечленораздельно рыча, он, разъяренный, бешено вертел булавой. И под копытами его коня нашли свою погибель уже около дюжины врагов.

– Где засадные отряды! – орал он во всю глотку. – Проклятые ублюдки, они хотят нашей смерти!

Расколов череп очередному бедуину, старый рыцарь бросил гневный взгляд на холм.

А на холме слуги подавали на стол запеченных лебедей, щучьи хвосты, телячьи языки, филе из мяса шеи жирафа, тропические фрукты, а также черную икру в огромных вазах из богемского стекла.

– Что ж, – величественно пережевывая очередной кусок баранины, сказал халиф, – видимо сегодня счастье не на вашей стороне, мой достославный король. Вы, надеюсь, не слишком расстроены?

– О, ну что вы! – с достоинством отрыгнув, ответил властелин Западной империи. – Как вы сами недавно заметили, о непревзойденный владыка Восточных земель, все козыри еще не открыты. Это не конец сражения, это начало конца.

И, повернув голову в сторону трубадура, король торжественно воскликнул:

– Труби!!!

– Что это? – озадачился халиф.

– Это, – сверкнув покрасневшими глазами, король указал ладонью в стороны сражения, – Иерусалимский легион. Мой арьергард. Лучшие из лучших. В битве с вашими войсками, о достопочтимый повелитель, они никогда не терпели поражения, даже если были в подавляющем меньшинстве. Вот уже более шестидесяти лет они верно служат короне, они служили моему деду, они служили моему отцу, они, надеюсь, послужат и моему сыну. Смотрите, как они обходят с флангов ваших бедуинов, поглядите, в каком смятении ваша пехота. Увы, не пройдет и получаса, и от вашей армии ничего не останется. Спасутся лишь считанные единицы. Но вы, мой халиф, не слишком огорчайтесь, вы наберете новое войско, и мы опять договоримся в условленном месте и в условленное время сойтись на поле брани. И снова заключим пари, повысив ставки. А пока, чтобы хоть как-то вас развеселить позвольте позвать моих скоморохов. Вы посмотрите на их ужимки, на их умение жонглировать разнообразными предметами, на их акробатические трюки, и вам станет значительно легче.

– Хорошо, – кивнул халиф, потирая бороду, – огорчаться тут совершенно нечему. Мои воины храбро сражались, и погибли за правое дело. Теперь они нежатся в райских садах с прекраснейшими гуриями. Я им это лично обещал. Они должны быть мне благодарны за это… Зовите, о неподражаемый король, ваших шутов. Пусть нагонят аппетит, ведь за столом еще столько яств, которые хочется попробовать.

– Да будет так! – воскликнул правитель Западной империи, хлопнув три раза в ладоши и посмотрев вниз.

А внизу, среди сарацинов царило смятение. Конница Иерусалимского легиона, застигшая неприятеля врасплох своей стремительностью, безжалостно уничтожала остатки войска халифа. Старый рыцарь решил никого не преследовать, в этой битве он и так достаточно поубивал своей массивной булавой. Сняв шлем и тяжело крякнув, он, довольный обильным количеством поверженных врагов, весело пробасил:

– Эх, жарко сегодня было! Вот это мы им задали трепки! Еще парочка подобных удачных сражений и мы, глядишь, и в самом деле одержим окончательную победу. Глядишь, и взаправду война закончится. Ты со мной согласен, сынок? Сынок… эй… ты где?

Старый рыцарь окинул взглядом окрестности и увидел своего оруженосца спешившимся, стоящим на коленях с мечом наголо. Юноша, плачущий и трясущийся, был весь измазан кровью.

– Что с тобой, сынок? – спросил рыцарь, подъехав к оруженосцу.

Юноша бросил на рыцаря затравленный, испуганный взгляд и прошептал непослушными губами:

– Че… чело… человека… я убил человека… но я… я… не… я не винова… он… он кинулся на… на меня первым… а я… я… я его убил, - и, совсем раскиснув, оруженосец разрыдался.

– Ну, ну, – начал успокаивать юношу рыцарь, – будет тебе, мальчишка. Теперь ты настоящий мужчина. Воин. А это пройдет. Ты не переживай так, это пройдет. Я тоже, когда в первый раз убил, ревел как девчонка. Ты, сынок, как бы умер и родился вновь, и душа в тебе плачет, как только что появившийся на свет младенец. Теперь ты стал иным, таким как мы все здесь… А это пройдет… это ничего страшного.

Но юноша будто и не слышал увещевания старшего товарища. Он, тупо уставившись в землю, неустанно твердил сквозь слезы:

– Ради чего… ради чего… ради чего…

Рыцарь не знал, что сказать, поэтому попытался процитировать по памяти фрагмент знаменитой пламенной речи благородного герцога Антуана Блэрского, некогда воодушевившего на очередной крестовый поход многих и многих воинов Западной империи.

– Ну… мы сражаемся во имя освобождения бесчисленных народов от кровавой тирании подонка-халифа, который строит на территории своей страны цеха для производства огнестрельного оружия, что является самой настоящей угрозой безопасности нашей империи. Он, проклятый узурпатор, мнит себя властелином мира и мечтает погрузить в хаос междоусобицы всю ойкумену. Мы, благородные солдаты веры освобождения, несем свет в мир тьмы, невежества и ханжества. Мы стоим на страже… сынок, да перестань реветь. Все уже кончилось. Ты молодец, справился. Глядишь, за проявленную храбрость тебя наградит сам король. Представляешь, сам король! Ты станешь настоящим героем. Девки пачками к твоим ногам валиться будут.

– Вы так думаете, – юноша утер слезы.

– Разумеется, сынок, а как же иначе.

Оруженосец ничего не ответил, а лишь посмотрел странным взглядом на холм.

А на холме король ликовал, а халиф сидел в задумчивости, потирая бороду. Играла легкая музыка и скоморохи, изредка повизгивая, показывали чудеса акробатики.

– Что ж, – торжественно произнес король, – вы, мой многоуважаемый владыка, проиграли пари. Придется отдать вам сто телег с маслом за так. Увы.

Халиф же только усмехнулся.

– Не спешите, мой неподражаемый король, не все козыри еще открыты. Вы полагаете, что это конец? Нет, выражаясь вашими словами, это начало конца. Смотрите… Видите густую пыль на горизонте?

– …ну…да…

– Это идут на помощь своим погибающим братьям по вере сотни и сотни колесниц. Каждой правит бесстрашный воин, готовый умереть во имя величия халифата. В каждой колеснице стоит по бочке с порохом, и каждый смертник, погибнув сам, унесет десятки жизней своих врагов. Фитили уже зажжены, и не пройдет и четверти часа и от ваших легионеров, рыцарей, пикинеров и лучников останутся лишь жалкие клочки.

– Однако… – король сделал глубокий вдох, – это натуральное варварство. Это не по правилам. Это античеловечно, в конце концов.

– Простите, – возразил хитро улыбающийся халиф, – помните, ваши войска осаждали один из моих городов. Мы тогда следили за ходом событий с возвышенности. Помните?

– Что-то с трудом, – нахмурился король, – этих осад, битв и прочей резни было так много, что всего и не упомнишь…

– Вы должны помнить, – настаивал на своем халиф, – тогда громадный кусок горящей смолы, выпущенной одной из ваших катапульт, попал в сиротский дом. Тогда сгорело заживо восемьдесят семь детей и четырнадцать вдов. Разве это было не варварство? Разве это было не античеловечно???

– Что-то я ничего такого не помню, – продолжал упорствовать король.

– Ну как же, вспомните, вы тогда очень хвалили нашу кухню. Пахлава со сметаной, суп-крем из чечевицы, фаршированные финики, кебаб винный из баранины. От всех этих блюд вы были, мой достопочтимый повелитель, в неописуемом восторге.

– Ах да! – хлопнул себя по лбу король. – Разумеется, как же я мог забыть. Мы еще кушали тогда плов по-дамасски, изумительный вкус! Здорово тогда повеселились! Но, мой драгоценнейший халиф, когда я узнал эту ужаснейшую новость, я тут же, прямо за столом принес официальные извинения и выразил искренние соболезнования пострадавшим. За эту досадную оплошность капитан, командовавший катапультой, а также три его солдата получили строгие дисциплинарные взыскания. Одним словом, все виновные после долгого и тщательного расследования, инициированного нашими пэрами, были наказаны.

– Но ведь все равно, это было вопиющим варварством, – халиф вскинул руки к небу, – я, узнав эту страшную новость, вместо двух положенных порций рагу смог осилить только полторы.

– Вы думаете, мне кусок в горло лез? – плаксиво заметил король. – Мне тогда пришлось нагонять аппетит лишним фужером вина… Зато потом, помните, мы раскурили кальян? О, это было чудо…

– Да… – мечтательно протянул халиф и посмотрел вниз.

Великий правитель Востока оказался прав. Спустя пятнадцать минут поле битвы представляло собой выжженную пустыню. Старый рыцарь, выбравшись из-под груды разорванных тел, осмотрелся. В живых, кажется, кроме него самого никого не осталось. Ни врагов, ни друзей, вообще никого.

– Сынок, – просипел рыцарь, поднявшись, – ты жив?..

Но ему никто не ответил. Тогда рыцарь посмотрел себе под ноги и… обомлел. Он стоял на трупе своего оруженосца. Юноша лежал в совершенно противоестественной позе, правая рука его была странным образом изогнута, а левой – совсем не было. Голова оруженосца также была почти полностью оторвана – держалась на обуглившейся коже. Глаза его, остекленевшие, пронзительно голубые, как небо в ясную погоду, смотрели куда-то вверх, в сторону холма.

«…ради чего… ради чего… ради чего…», - вдруг болезненно всплыли слова юноши в голове рыцаря. Старый вояка, грозно крякнув, подобрав булаву, направился, прихрамывая, к холму.

А на холме король и халиф были озадачены исходом битвы.

– Кто же победил? – вопрошал первый.

– Похоже, ничья, – удовлетворенно отвечал второй.

– Ну и фейерверк вы здесь устроили! – покачал головой король. – Никогда еще такого представления не видел. Гром, взрывы, крики… ух, аж мороз по коже.

– Я сам перепугался, – сказал халиф, – знаете, мой друг, пришла мне просто в голову такая мысль: сегодня они ваших пикинеров взрывают, а завтра на меня также с порохом набросятся. Жуть какая!

– А я вам, мой друг, говорил, что это сущее варварство!

– Возможно…

И оба правителя замолчали. Каждый размышлял о своем.

«Вот, что я скажу своим подданным, – думал халиф. – Жители великого халифата! Мы одолели неверных псов в кровопролитной битве. Но, к сожалению, многие воины веры пали в этом сражении смертью храбрых. И нам необходима новая армия, чтобы окончательно изгнать проклятых захватчиков с нашей священной земли. Мы должны сплотиться как никогда! Мы должны встать как один на защиту нашей священной родины! Мы должны довести до конца эту справедливую войну! Смерть чужеземной погани! Да здравствует Великий халифат! Господу нашему – слава!!!»

«Эх, как бы крестовый поход не закончился провалом, – думал в свою очередь король, – многие бароны и графы отказываются присоединиться ко мне. И даже главный союзник, могущественный герцог Антуан Блэрский и тот говорит, что война эта слишком обременительна. Что же мне сказать лордам в парламенте? Ну, конечно же, последняя битва закончилась победой нашего рыцарства. Но чтобы окончательно водрузить знамя свободной веры на территории халифата, чтобы не допустить распространения технологий производства огнестрельного оружия, нам необходимо послать сюда еще двадцать пять тысяч пикинеров. И тогда, безусловно, победа будет не за горами, а кровавый тиран, естественно, будет свергнут».

– А кто это там поднимается на холм? – прервал размышления короля халиф.

– Не знаю… – король прищурился, – кажется, это один из воинов моего войска. Надо же! Подумать только, единственный, оставшийся в живых после сражения. Это ведь настоящее чудо! Значит, все-таки я выиграл пари!

– Протестую, – сказал халиф, – один в поле не воин.

– Протест принят, – вынужден был согласиться король.

Через десять минут старый рыцарь, опираясь на булаву, тяжело дыша, с налитыми кровью глазами предстал перед двумя величайшими владыками этого мира.

– Кто ты, о храбрый рыцарь? – спросил его король. – Назови свое благородное имя.

Старый воин, осмотрев безумным взглядом богатство столов, хрипло проревел:

– Ради чего?

– Извини, рыцарь, но я не понимаю твоего вопроса, – отхлебнув вина из кубка, король улыбнулся, – я желаю представить тебя к награде. А за твою храбрость пожаловать тебе поместье в районе…

– Ради чего? – снова прорычал старый воин, и глаза его, казалось, сейчас с треском разорвутся.

– Бедный рыцарь, – пожалел его король, – ты, видимо, обезумил от жаркой схватки. Прими же сей кубок вина из рук самого величества…

– Ради чего! – остервенело взвыв, старый воин, замахнувшись булавой, со всей мощи обрушил ее на стол, отчего тот, дико заскрипев, переломился надвое.

– Стража, убить негодяя! – вскрикнули одновременно халиф и король.

В то же мгновение два десятка стрел вонзились в тело старого воина. Рыцарь застонал, сделал шаг вперед и рухнул на переломленный стол.

– Какое варварство! – возмутился халиф. – Какое непочтение!

– Дикость! – прошептал побледневший король. – Черная икра, вазы из богемского стекла, скатерти из китайского шелка, стол из ливанского кедра – все насмарку… Многоуважаемый халиф, я прошу прощения за эту отвратительную выходку одного из моих вассалов. Обещаю, впредь подобные инциденты не повторятся.

– Извинение принято, – радушно произнес халиф. – И в целях продолжения нашего сотрудничества я предлагаю переместиться в мой шатер для подписания договора о продаже вам очередной партии земляного масла. А после, я вам обещаю, лучшие рабыни из моей свиты специально для повелителя Западной империи непревзойденно исполнят танец живота.

– А час и место новой битвы с увеличением ставок в нашем пари, думаю, мы обговорим позже, когда уладим в своих странах незначительные препятствия для продолжения дальнейшего конструктивного диалога.

– Разумеется.

Халиф и король обменялись крепкими рукопожатиями.

ГОРЧИЧНОЕ ЗЕРНО

История Пятая, не по-детски сказочная, в которой повествуется о том, как маленький мальчик вообразил, что с помощью одной только силы веры он сумеет остановить нашествие армии беспилотных танков на родной город

Детям войны посвящается…

Мальчик проснулся. Только что он был счастлив, бежал по невероятно зеленой траве, залитой мягким светом, и звонкий смех его, отражаясь от умиротворяюще голубого неба, перемежевывался со всхлипами отчаянной радости – так хорошо было здесь: свежо, уютно и безопасно.

Но мальчик открыл глаза и увидел обгоревшие ошметки обоев и черные кляксы гари на плохо отштукатуренной стене, и тут же ощущение безопасности безвозвратно испарилось, он вскочил с дырявого грязного матраца, бросил на него полный горечи взгляд. Ветхая пожелтевшая ткань, расслаиваясь, бугрилась и дурно пахла – ни уюта, ни свежести.

Мальчик смахнул слезу и вместе с ней – остатки чарующего сна, теперь ему захотелось по-настоящему разрыдаться, но он этого не сделал, потому что нечто жуткое заставило его втянуть голову в плечи. Что-то непонятно страшное буквально висело в воздухе, и давило всей своей незримой массой на хрупкое детское тельце. Мальчик затравленно осмотрелся…

Огромная дыра в стене. Она была уже здесь неделю и не могла его испугать, выбитым стеклам и кое-как закрытым мятым картоном окнам было и того больше – целый месяц. Потемневший от копоти потолок теперь казался привычным и почти родным. Что же тогда его могло так насторожить? Что?

Мальчик прислушался и вдруг понял: тишина – вот что его действительно испугало. Не было пулеметных очередей, не плевались яростью зенитки, не ухали реактивные установки, не ревели ракеты и не свистели мины. Но главное, не слышались тихие стоны в дальнем углу за шкафом.

Мальчик, содрогнувшись, тихо-тихо прошептал:

– Мама?..

Ему никто не ответил, и неожиданные слезы застлали глаза.

– Мама… – чуть громче повторил он.

И снова – молчание. Тогда, немного помешкав, нетвердой походкой мальчик двинулся к облупленному шкафу, за которым стояла старая скрипучая кровать. Пол издавал резкие противные звуки, будто визгливо посмеивался, и с каждым новым шагом ноги его, наливаясь свинцом, тяжелели, а сам шкаф с сорванной с петли покосившейся дверью угрожающе надвигался.

– Мама… – еле слышно прошептал мальчик, руки его вдруг пробрала мелкая дрожь, а по щеке покатилась предательская слезинка.

Послышался преисполненный боли и обреченности вздох.

– Мама!!! – обрадовался мальчик и забежал за шкаф.

На кровати, укутанная в выцветшую простыню, лежала женщина с посеревшим лицом. Она с трудом разомкнула опухшие веки, увидела ребенка и слабым голосом произнесла:

– Почему ты еще здесь, малыш? Ты должен был уехать с соседями…

Мальчик отчаянно завертел головой, и вторая предательская слезинка покатилась по его щеке.

– Малыш, по радио сказали, что они вот-вот начнут операцию «Возмездие». Почему ты еще здесь, малыш?

– Я никуда не уйду, – с надрывом сказал мальчик и отвернулся, чтобы совсем не раскиснуть.

– Ты же знаешь, у них не было…

– Я знаю, – сказал мальчик.

– Не надо никого обвинять…

– Я скоро вернусь, – сказал мальчик и пошел к своему матрацу.

Он действительно знал, но не винить не мог. У последних не уехавших из квартала соседей было четверо детей. У соседей было много родственников. И у этих родственников тоже были дети. Они все едва поместились в минивэн-развалюху. Они заняли все сиденья, и даже между рядами кресел негде было присесть. Они сказали, что у них осталось место только для одного маленького ребенка.

Почему они не могли забрать маму? Почему кто-то из взрослых мужчин не мог остаться здесь вместо нее? Почему у них всех есть папы?

Они откупились от лишних вопросов половиной ящика консервов, который, на самом деле, не помещался в минивэн, и они его все равно оставили бы…

Оказавшись возле матраца, мальчик достал из-под подушки потертую деревянную шкатулку. Открыл ее – он открывал ее каждое утро и каждый вечер – чтобы посмотреть на свои маленькие безделушки. Это превратилось в обязательный ритуал.

«Если я буду разглядывать свои сокровища, – думал мальчик, – то все закончится хорошо».

Сперва он доставал фотографию с заломанными углами. На ней был изображен папа. Он выглядел таким добрым, таким сильным и таким умным – таким, каким мальчик его запомнил в последний день.

Полгода назад папу забрали на учения. Так, по крайней мере, говорили. Война тогда только начиналась и была далеко от этих мест, и мальчик еще не знал и не понимал, как это страшно слышать свист падающих бомб, а потому беззаботно махал ладошкой удаляющемуся автобусу с резервистами.

А потом, несколько месяцев спустя, мама завела его в комнату, закрыла дверь, крепко прижала к себе и сказала, что папа больше не вернется, поскольку улетел на небеса. Мальчик долго горевал и почти каждый день плакал. А еще через месяц на город начали падать ракеты и горевать стало некогда.

Каждый раз, когда мальчик смотрел на изображение отца, ему хотелось разрыдаться, и каждый раз, чтобы не зареветь, он откладывал фото и доставал из старенькой шкатулки следующее сокровище – зеркальце. Он вглядывался в свое отражение, и слезы отступали.

«Это я виноват, я слишком много плакал, и призвал беду, – думал мальчик, вспоминая мультик про злую слепую ведьму, которую привлекали громкие звуки, – маме перебило ногу. Если я снова буду плакать – мама тоже уйдет навсегда».

Из зеркальца на него смотрел угрюмый кучерявый ребенок с большущими черными глазами и огромным шрамом через весь лоб. Месяц назад взрывом выбило все окна в доме, и один из осколков попал прямо в голову…

Мальчик через силу улыбнулся, и зеркальный двойник ответил взаимностью – значит, все будет хорошо.

Следующим сокровищем был обгоревший лист бумаги. Это все, что осталось от книги. Папа говорил, что она дает веру, которая помогает жить в это непростое время. А еще папа говорил, что нужно учиться читать, чтобы стать умным. Мальчик аккуратно развернул лист. Он уже знал все буквы и умел читать по слогам. На почерневшей бумаге исчез почти весь текст. Кроме нескольких строчек.

«…истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажите горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и не будет ничего невозможного для вас…»

Дальше черные буквы съеживались в пепельную рваную бахрому, и разобрать текст было невозможно. Каждое утро и каждый вечер мальчик перечитывал эти строчки и затем постоянно твердил их про себя как заклинание. Он когда-то смотрел с родителями кино про школу юных волшебников, где в том числе разучивали разные магические слова, которые потом помогали героям в их приключениях. Но слова из книги почему-то никого не спасли, и неделю назад маме покалечило ногу. Если бы у него была вся книга, то тогда он выучил бы все заклинания, и все случилось бы по-другому.

Мальчик сложил лист, положил его в шкатулку и извлек свой последний артефакт – миниатюрную стеклянную бутылочку с зернами на донышке. Он собрал их с пола на кухне и очень надеялся, что эти зерна – горчичные. Однажды, когда семена отлежаться и наберутся силы, он выйдет на улицу, посадит их и ляжет спать, а утром на том месте будет высокое-превысокое дерево, до самого неба, как в книжке, которую ему читали родители на ночь, и тогда он полезет по нему и обязательно найдет папу.

Наконец, закончив свой нехитрый ритуал, мальчик закрыл шкатулку и спрятал ее под подушку. Нужно было заниматься взрослыми делами. Мальчик схватил небольшое ведерко и отправился за водой.

Он шел вдоль опустевших и изувеченных кварталов. Людей здесь не было. Все давно покинули город, и даже солдаты ушли. Пару дней назад по радио сообщили, что скоро в город войдет армия возмездия, состоящая из беспилотных танков и дронов сопровождения, и уничтожит всех, кто не успел скрыться. Говорили, что они придут мстить, но за что – мальчик не знал. Не знал он также, что такое беспилотные танки, но полагал, что они чем-то схожи с трансформерами. Была у него такая игрушка, которая могла превращаться из автомобиля в робота и наоборот.

Пройдя два квартала и решив сократить путь, мальчик начал взбираться на высокий, почти в два взрослых человеческих роста холм из исковерканных бетонных блоков, гнутой арматуры и битого кирпича. На другой стороне холма, образовавшегося здесь вместо многоэтажки, кажется, четыре дня тому назад, прямо из раздробленного тротуара бил ключ. Мальчик знал, что это вовсе никакой не родник. Просто где-то здесь под землей проходил водопровод, и вода именно оттуда. А еще воду надо обязательно кипятить, потому что в ней могут жить злые микробы, противные такие с грязными лапками и зубастыми ртами. Так рассказывали и так показывали когда-то в передаче для самых маленьких.

Набрав воды, мальчик побрел обратно. За все время следования он не встретил на своем пути ни единой души. Среди осиротевших зданий и груд шлакоблоков, мусорных куч и поваленных деревьев, скелетов обгоревших, угольно-черных автомобилей и гигантских навалов ржавой арматуры слышалось лишь надсадное пение беспокойного ветра. Мальчик втянул голову в плечи и зашагал быстрей. Уж не ведьма ли это воет? Уж не ищет ли она свежего детского мяса?

Вернувшись, он вскипятил на дровах воду и разогрел консервированную рисовую кашу, разжигать костер его однажды научил соседский старшеклассник, который вчера уехал вместе с родителями в минивэне-развалюхе. Приготовив нехитрую еду, мальчик попытался покормить маму, она съела только одну ложечку, но зато выпила целую кружку кипяченной воды. Мальчик поел сам, а затем, найдя чистый кусочек материи, смочил его и принялся обтирать мамино лицо. Делал он это аккуратно, чтобы не причинить ей боль. Изредка открывающиеся глаза ее, излучающие нескончаемые потоки печальной нежности, были также переполнены невыразимым страданием. Они словно говорили: «Беги, малыш, беги… танки… беспилотные танки скоро будут здесь… беги… беги…»

От этого мальчику было и больно и страшно, но уйти он никуда не мог, да и не хотел.

– Что же теперь делать? – с трудом пролепетала мама. – Что же теперь делать… почему, малыш, ты не ушел… почему… включи, что ли, радио…

– Нет, – решительно произнес мальчик.

Он не хотел, чтобы мама слушала про то, как сюда скоро приедут танки-трансформеры и всех, кто не успел убежать, убьют.

– Если бы на батарейках можно было смотреть телевизор, то мне и радио не нужно было бы, – произнесла мама сквозь одышку и улыбнулась, – ты бы сейчас посмотрел мультики. Помнишь то аниме? Тебе оно очень нравилось…

Мальчик бросил осторожный взгляд на маму и вспомнил. И воспоминание это вдруг озарило его яркой вспышкой осознания, что нужно делать.

– Мама, ты поспи, а я буду рядом, – торопливо произнес мальчик, пряча взгляд, – ты не волнуйся я буду здесь.

Мама кивнула и закрыла глаза. Он терпеливо сидел рядом, и только то и дело подпрыгивающая на носке правая нога выдавала его. И когда мама тихо засопела, мальчик бесшумно поднялся, подошел к своему матрацу, достал из-под подушки шкатулку и вытащил из нее бутылочку с зернышками. Не оглядываясь, он медленно на цыпочках вышел из дома и, лишь оказавшись на улице, побежал. Рванул. Ринулся, что есть мочи вдоль мертвых кварталов. Он мчался к окраине города, к шоссе, туда, откуда должны прийти танки. Он бежал, не чувствуя под собой ног, не ощущая кусачих лучей полуденного солнца. Кололо в боку и бахало в висках, а разгоряченные легкие в бешеном ритме засасывали обжигающий запыленный воздух, и столь же бешено выбрасывали его обратно. Он должен был непременно успеть, он не имел ни малейшего права опоздать…

…и мальчик успел. Наверное, вот уже целую вечность он лежал на сухой, истрескавшейся, окаменевшей земле и никак не мог отдышаться. Икры ног его будто превратились в тугие, абсолютно непружинящие комки резины, а глаза заливали многочисленные струи едкого пота.

Мальчик провалился в забытье, и на миг опять оказался посреди невероятно зеленой травы, и нежно-голубое сияние ласкало его взгляд, и фигура отца виднелась вдали, и она к нему приближалась, и мальчик заливался смехом, и эхо разносило его радость по небесному полю, пропитанному мягким светом.

А потом он очнулся – увидел клубящиеся столбы пыли на горизонте. Повсюду стоял гулкий, растянувшийся от края до края, несмолкаемый рокот моторов. Это шли беспилотные танки. Их было много. Очень много. А дронов сопровождения было еще больше. Странного вида стрекозы перемигивались пронзительно яркими огоньками, сканировали лучами землю, залетали немного вперед, возвращались и кружили над бронированными махинами, которые действительно напоминали злых трансформеров – десептиконов, так они назывались в мультфильмах.

Мальчик поднялся в полный рост вытянул руки вперед, как герой аниме, о котором ему напомнила мама, и сказал:

– Танки, замрите!

У героя аниме из ладоней вылетали волшебные вихри, но с мальчиком ничего подобного не случилось, не было молний с перекатами грома и не заиграла бравурная музыка, предвещающая счастливый конец очередной серии, и танки не остановились, но, гремя броней, так же мчались навстречу.

Тогда мальчик прочитал вслух заклинание из сгоревшей книги, вновь поднял руки и прокричал:

– Трансформеры, замрите!

И снова ничего не произошло, и танки по-прежнему ехали, и дроны плевались лучами, и клубилась пыль.

«Вдруг я неправильно выучил заклинание?» – испуганно подумал мальчик, закрыл глаза и принялся произносить текст по слогам, тщательно и без запинки. А потом он вскинул руки и прокричал:

– Трансформеры! Именем четырех стихий, замрите!

Мальчик открыл глаза – и все осталось без изменений. Танки были уже совсем близко, и дроны, точно жуткие демоны нечеловеческой формы, порхали над ними и испускали лучи ярости, и, издеваясь и насмехаясь, злобно перемигивались своими оранжевыми глазищами, а шелест сотен лопастей, будто нашептывал:

«Беги, дурачок, беги! Мы сожрем тебя! Тебя и твою маму! Мы изжарим вас, как и весь город! Беги, дурачок, беги!»

– Я не убегу, – с надрывом произнес мальчик, – мама не может бежать!

Ему захотелось заплакать, но он сдержался, поскольку демоны, как и ведьмы, чувствуют страх и тут же подхватят его и съедят прямо в воздухе.

И тогда мальчик решился на крайнюю меру, он не желал этого делать, потому что в таком случае не сможет посадить семена, и уже никогда не вырастет высокое-превысокое дерево, по которому можно будет забраться на небо к папе… а как же хотелось это сделать, как хотелось…

Но позади была мама с покалеченной ногой, и она была еще не на небесах, и ее нужно было спасти, защитить от страшных летающих демонов-стрекоз и злых рычащих трансформеров.

Мальчик громко произнес заклинание, вытащил бутылочку из кармана, открутил крышечку, высыпал все до последнего семечка на ладошку, сжал кулачок и прокричал:

– Десептик-о-о-о-ны! Именем четырех стихий и именем зерен веры, заклинаю вас остановиться! За-амр-и-и-и-те!

И мальчик со всей силы швырнул зерна в сторону неуклонно надвигающейся, оглушительно грохочущей и пышущей адским жаром стальной армады.

А в двухстах километрах от города, в штабе управления, за головным пультом сидел сам генерал. Он принял решение лично координировать наступление на вражеские позиции, и на то имелись веские основания.

На нем были надеты очки виртуальной реальности, и десятки экранчиков с камер дронов и танков стройными и аккуратными рядами сменялись перед его взором.

И на периферии зрения располагалось 3-D фото, вырезанное из новостного блога двухнедельной давности. Генерал изредка косился на него и преисполнялся праведным гневом, и убеждал себя, что поступает верно.

На 3-D фото была больничная кровать, на ней под капельницей лежал кучерявый мальчик с ампутированной до локтевого сустава правой рукой. Глаза ребенка, большущие и черные, полные боли и страха, уставились в одну точку. Огромный кроваво-розовый шрам разделял лоб мальчика на две неравные части. Это был его сын.

Генерал помнил, как дрогнуло сердце, и помнил, как воспламенились щеки на его лице, когда он услышал из динамика мобильника захлебывающийся рыданиями голос жены. Ракета попала в Центр Детского Творчества, и теперь их мальчик, их малыш, их крошка внезапно оказался на грани смерти.

Однако все обошлось, сын будет жить, но теперь уже никогда, как раньше, не сможет побеждать в конкурсах детского рисунка. С мечтой стать художником, видимо, покончено.

Боевой генерал на то и боевой генерал, он обязательно выбьет для сына самую лучшую кибернетическую руку, какую только можно достать, но мелкая моторика все равно уже будет не та, что раньше. Его малыш навсегда останется инвалидом с покалеченной душой.

И генерал вперял взор в экраны, и видел многоэтажки, робко выглядывающие из-за пыльного горизонта. Из этого проклятого города прилетела та ракета, и этот город будет стерт с лица земли. И пленных – не будет. Не успевшие сбежать пусть пеняют только и исключительно на себя.

Генерал покосился на 3-D фото, потом перевел взгляд на экраны, и сердце его отчего-то содрогнулось, как тогда, две недели назад, и показалось вдруг, что сейчас может произойти нечто страшное, что непоправимо навредит ему самому, его семье, его сыну, будто он вот-вот должен совершить суицид. Еще не понимая, что происходит, генерал подал команду:

– Изображения на две итерации назад!

Он покосился на 3-D фото, а затем взгляд его принялся судорожно шарить по экранам. Наконец, он нашел, что искал, и произнес:

– Камера WB-39, полный обзор.

Экраны слились в один, выжженная земля, истыканная бесчисленными воронками разного диаметра, раскинулась от края до края, и где-то по центру виднелась крошечная, почти незаметная человеческая фигурка.

– Зум на объект десять крат, – скомандовал генерал, а потом добавил:

– Еще четыре крата.

Перед ним стоял кучерявый мальчуган с большущими черными глазами, полными страха и боли; лицо ребенка было чумазо, а его лоб делил на две неравные части огромный бледно-серый шрам.

Спина генерала отчего-то взмокла, он покосился на 3-D фото, потом посмотрел на чумазого мальчишку, снова бросил пронзительный взгляд на 3-D фото и снова посмотрел на мальчишку, и вдруг пришло осознание, что нужно что-то срочно предпринять.

«Это не остановить! – всколыхнулась судорожная мысль. – Это трибунал!»

Генерал, сам не ожидая от себя такого, вдруг гаркнул:

– Остановить продвижение всех боевых порядков. Впереди мобильные мины-ловушки!

– Господин главнокомандующий, – отозвалось в наушнике, – согласно поступающим данным от дронов сопровождения, минные заграждения отсутствуют.

– Мне только что пришла информация по закрытому каналу, впереди умные усовершенствованные мины со стэлс-маскировкой. Мы их просто не видим! Остановить продвижение!

Прошли две долгих секунды, и в наушнике послышался бесстрастный голос оператора:

– Продвижение всех боевых порядков остановлено. Господин главнокомандующий, каковы ваши дальнейшие распоряжения?

«Трибунал… меня ждет чертов трибунал… или отставка с позором… – подумал генерал, – но с этим я буду разбираться завтра, а сейчас…»

– Включить голографическую связь над сектором B-3!

– Будет исполнено, господин главнокомандующий, – тут же отозвался оператор.

Беспилотные танки-трансформеры замерли в пятидесяти метрах от мальчика. Дроны-демоны, жужжа, выстроились в широкий круг, внутри которого вспыхнул зеленоватый свет, и следом появилась полупрозрачная гигантская голова в военной фуражке. Голова испуганно глядела вниз, на мальчика, который улыбался и повторял одно и то же слово:

– Получилось… получилось…

СКРИЖАЛИ ВОИНА ТЬМЫ

История Шестая, однозначно темная, которая являет собой учебное пособие по становлению Воином Тьмы. Однако не стоит забывать, что ежели у вас нет соответствующих финансовых возможностей и благородных покровителей, никакой учебник не в состоянии дать вам элитное образование по означенной выше специальности, ибо Лига Плюща – это всегда Лига Плюща.

И он сказал им: так говорит Господь Бог Израилев: возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего.

Исход 32:27

Часть Первая

Начало

Отец наследника, то есть Император, как и любой благоразумный монарх, беспокоился о судьбе своей империи, поэтому тайная полиция докладывала Первому среди равных о каждом движении юного принца. И многие увлечения царственного сына были не по душе его отцу.

Две недели назад наследник посетил один из притонов в Грязном квартале, в котором проиграл три фунта золота, после чего устроил оргию с девицей и двумя юношами… Император никогда не чурался женских ласок, но содомия…

Десять дней назад на приеме в особняке Герцога Вольных Городов принц со своей свитой, приехав без надлежащего уведомления, развязал не просто драку с детьми князей оппозиции, но учинил настоящее побоище. Погибли два элитных телохранителя, семь герцогских холопов, а родному племяннику хозяина дома сломали руку. На следующий день при дворе разразился скандал… Император сам в юности имел вздорный характер и в дни молодости забил до смерти нескольких смердов, но калечить аристократию…

Позавчера пьяный наследник ездил за город на виллу к одному своему другу сомнительного происхождения, где справил молебен Сатане с принесением жертвы: какой-то малолетней проститутки, которую местные торгаши выдали за девственницу… Император сам всегда интересовался эзотерическими науками, но черная месса…

Сегодня, сейчас принц подъезжает к одинокой жалкой хибаре, укрывшейся в низине Рока среди туманов Диких степей. Там живет нищий отшельник, больной проказой. Он сумасшедший, потому что считает себя богочеловеком, подвижником тьмы, великим хранителем тайн зла. Чему может научиться молодой образованный человек у безумного гниющего старца? Что способна выдать эта убогость? Знает ли он хоть одну концепцию? Откуда этот философ-самоучка? Император не мог ответить на эти вопросы. Это раздражало больше всего. Незнание таит опасность. Империя в опасности.

Часть Вторая

Близкая Смерть

Этот вечный таинственный степной туман. Редко, очень редко он рассеивается. В любое время года, и днем и ночью, когда несносное солнце сжигает серую почву, когда сухая толстая кора вековых деревьев лопается под напором жестоких морозов, когда бесконечные ливни топят засеянные злаками поля, здесь, в низине Рока, почти всегда царствует тяжелая сумрачная прохлада. Веками она довлела над скорбной землей, веками будет довлеть. И сбившийся с пути обманутый странник будет слепо блуждать по необъятным просторам неизвестной земли в поисках выхода, ничего вокруг не видя, слыша лишь отдаленный тоскливый волчий вой, вдыхая прелый, свинцовый воздух. Вот-вот, еще чуть-чуть и перед взором откроется какая-нибудь деревня, где есть люди, где есть тепло и свет; а может быть, удастся выйти прямо к высоким стенам столицы… Впереди чьи-то контуры, впереди – надежда. Но путник идет и идет, и ничего не находит, а вокруг все темнее и темнее – близится ночь. Она страшнее сумрачного дня. Рассвет подарит новую надежду, очередной закат ее развеет. И так до скончания мира…

Наследник и четыре охранника медленно пробираются сквозь густую, непроглядную пелену. Тихий храп лошадей и осторожный шелест травы – больше ни звука. Кругом – безнадежная тишь. У телохранителей обостренное чувство опасности. Они беспомощно вертят головами, они беззащитны. Принцу это нравится, в беспросветном тумане блестят только его глаза. Он знает дорогу, он ведает, остальные ведомы, они в руках судьбы, в его руках.

На разваливающуюся хижину они буквально напарываются. Хибара возникает словно из ниоткуда. Испуганное ржание лошадей заставляет вздрогнуть охранников. Наследник улыбается и спешивается.

– Ждите меня здесь, – небрежно бросает он. – Я скоро вернусь.

Бравой походкой принц направляется к обветшалой двери. Режущий скрип вспахивает тишину, и сын императора исчезает в проеме, оставив после себя легковесный столбик взвеси, мгновенно растворившийся в плывущем мареве.

Внутри хижины не так, как вне ее: здесь нет никакой загадочной дымки, здесь все отчетливо видно, но эта ясность приводит в еще большее замешательство, нежели неразгаданная степная ширь. Дом нищего отшельника – один сплошной контраст. Грязный стол со сломанной ножкой грозит упасть на жалкий, потрепанный настил с огромными глиняными проплешинами, в которых копошатся странные насекомые, по углам развешена непроницаемая паутина без пауков, от пола тянет могильной сыростью; и среди этой погребной гнили, среди всего этого тесного убожества, в центре стоит треножник, а на нем из чистого червонного золота – конусообразная урна, а над ней навис он – тот, кто считает себя сподвижником дьявола. Прокаженный стоит спиной к гостю.

Оторопевший юный наследник постепенно приходит в себя. К нему возвращается былая уверенность. Он вновь ощущает свое превосходство, данное ему по праву рождения, он видит немощь старика, но заговорить все же не решается.

– Я рад твоему приезду, мальчик, – неожиданно произносит отшельник и поворачивается лицом к отпрыску.

Левая щека прокаженного неестественно черна, а правой будто вовсе нет – кровавые куски мяса. Лоб и шея испещрены гнойниками, одна нога чуть короче другой, трясущиеся костлявые руки и дрожащий противный голос, но удивительно чистые ярко-белые воздушные волосы, спадающие на дряблый саван…

И это хромоногое ничтожество общается с князем тьмы? Ему самое место в музее с чучелами заморских зверей.

– Не смейся мальчик, – в кривых шелковистых бровях старика видна ухмылка, в глазах – стальная ирония.

Наследник умел скрывать чувства, этому его научила мать, умершая от неизвестной болезни несколько лет назад. Никто, никогда не сможет узнать насколько страшные, насколько мощные взрывы гнева сотрясают каменное нутро принца. Какой великий соблазн задушить, раздавить мерзопакостного червя, бросившего вызов пускай еще совсем молодому светлоокому орлу.

– Не злись, мальчик, – старик полыхает невиданным доселе могуществом.

Принц крови для него никто. Отшельник немощен и хил, юноша силен и здоров, но здесь, в жалкой хижине, хозяином положения оказывается слабейший. На низины, покрытые туманами, императорская власть не распространяется. В ревущей тишине наследник вдруг осознает это, и гнев тушится ледяным ужасом. Каменный нарост, скрывающий душу, разрастается внутрь с бешеной скоростью и сковывает, ломает нечто живое, запрятанное там, в глубине. Немой крик вырывается из побледневших уст принца, невидимая дрожь волной проносится по ощетинившейся коже.

– Не бойся, мальчик, – все тот же смех в бровях, все та же сталь во взгляде.

Он почуял страх юноши. Из запретных недр вырывается гигантский поток, именуемый стыдом. Он вдребезги разбивает непреступную, толстенную стену из душевного камня. Сердце наследника остается беззащитным перед взором прокаженного. Принц краснеет. О, если бы его в этот миг видели придворные! Сколько злорадных перешептываний тут же прокатилось бы по дворцу, сколько неподдельной радости принес бы он всевозможным сплетникам и интриганам. И какое неудовольствие доставил бы он отцу, а что было бы с матерью, будь она жива…

– Ничего, ничего, мальчик, пройдет время, и, быть может, ты станешь величайшим правителем с древнейших времен и возвеличишь империю до небесных высот.

– Откуда тебе знать, презренный смерд, что будет со мной, что случится с империей? – почти выкрикивает наследник. Капельки пота выступают на висках, а из глаз вот-вот выползут слезы. Так трусость перевоплощается в ярость.

– Я не знаю, мальчик, я ведаю. Я – воин тьмы.

Юноша смеется неистово, неудержимо. Он жаждет заглушить свое бессилие и призвать на помощь сомнение:

– Взгляни на себя, жалкий муравей! Как у тебя язык поворачивается называть себя так! Чем можешь подтвердить свои слова, – принц хохочет, широко раскрыв рот.

Он хватается за живот и вдруг закашливается.

– Я докажу тебе это, если ты ответишь мне на один вопрос, - старик отворачивается к треножнику.

– Ка-ко-й во-про-ссс, – выплевывает из себя принц.

– Ты ведь считаешь себя воином тьмы, не так ли?

Наследник не решается отвечать – чувствует ловушку.

– Что же ты молчишь? – отшельник косо смотрит из-за плеча, гнилые ошметки на щеке прокаженного подпрыгивают в такт его дыханию.

– Я отслужил недавно черную мессу, я окропил кровью невинной девственницы алтарь Сатаны, – молчанье не всегда золото, но и слова ведут в тупик.

– Теперь моя очередь смеяться, – говорит нищий без улыбки и подходит к принцу, – неужели ты думаешь, что заколов какую-то девку можно тем самым услужить дьяволу. Ты просто убиваешь собственное сердце, а девушка, умерев мученически, обретет жизнь вечную без страданий. Ты показал ей дорогу в рай. Разве так должен поступать воитель Зла.

– Мой отец владеет миром. Он ненавидит инакомыслие, он подавляет непокорных, – наследник явно пытается оправдаться, – видел бы ты его слуг, старик, как они ползают у него в ногах, как эти тела лижут пол… А я буду править еще жестче!

– Но этого мало, мало править телами. Император лет десять назад отправил одного влиятельного графа на каторгу, и тот под гнетом испытаний вымучил из себя книгу, обеспечив себе бессмертие в людских умах. Только благодаря твоему отцу граф обрел свою стезю. Если бы император оставил все как есть, то, возможно, этот талант утопился бы в роскоши и разврате.

– Что ты этим хочешь сказать, старик? Ты мудрее самого императора? – бледная рука принца опускается на усыпанную драгоценными камнями рукоять короткого меча. Он избавится от слабости, принеся ей кровавую человеческую жертву.

– Главное ведь не тело, главное душа, главное ум. Ты сам это понимаешь. Ты замыслил меня зарезать, но много ли пользы от такого поступка? – отшельник, будто бы испугавшись, тупится в мутно-жидкую глиняную проплешину между сгнившими досками настила.

Наследник втайне ликует. Он смотрит в упор на оппонента, он готов втоптать его в водянистую грязь к навозным жукам, что монотонно копошатся под ногами.

– Может от того и не много пользы, но это факт… факт превосходства, – юноша произносит каждое слово медленно, со смаком.

– Твое превосходство – пустое хвастовство. Покинув подлунный мир, я избавлюсь от страданий. Ты погубишь только тело, – старик наклоняет голову почти перпендикулярно к туловищу; пушистые, снежные локоны волос срываются с плеч и беспомощно повисают, спрятав обезображенное лицо.

– Я могу отдать тебя палачам, – голос принца крепчает, – они заставят тебя признаться в чем угодно. Ты будешь говорить то, чего не было, чего нет на самом деле. Ты согрешишь против правды и будешь проклят!

– Да, но я буду не согласен с тобой втайне. И даже если ты заставишь меня утверждать очевидные нелепости, например, что солнце светит ночью, тем не менее я ведь буду знать, что это не так. Ты не повредишь мой разум. Скольких ваша семья уничтожила, загубили ли вы хоть одну душу? – отшельник резко вскидывает голову и пристально глядит на наследника, отчего тот начинает медленно пятится.

– Ладно, – изо рта юноши вылетают тысячи брызг, – что же ты сделал хорошего во славу Сатаны, старик?

– Не много, ­– на устах прокаженного в первый раз за время разговора вырисовывается улыбка, – но мой вклад действенен. Я прихожу в ваш город и хожу по вашим улицам и распускаю о себе дурные слухи. И люди, боясь заразится, отворачиваются от меня. Когда я прошу у них хлеба, они кидают в меня камни. Они считают, что изгоняют Зло, а на самом деле они впускают его в свой дом. Отрывая от земли булыжник, они выхватывают из своей груди живые куски сердца и вышвыривают их не задумываясь. И, истерзав себя самих, люди чувствуют дискомфорт, не понимая, что же с ними – это кровоточат их изломанные души. От этого они приходят в еще большее бешенство и еще неистовее метают камни. И наступает момент, когда, кроме огрызков породы, им уже кидать больше нечего, внутри у них пусто. Вот тогда-то их нутро наполняется другой черной любовью, вот тогда-то и нужно ловить момент, тогда-то и может прийти некто и, протянув руку над осиротевшим людским океаном, сказать: «Следуйте за мной те, кто любят!», и хлынет поток, и будут убивать жен и младенцев во имя любви, и будут возводить на сожжение детей, отцов, матерей и братьев своих ради чистой, непогрешимой истины, на костях будут строить с прозрачным, как родник, незамутненным сознанием, с обновленной блестящей душой. Такова настоящая власть тьмы! Ты знаешь, какую силу приобретают идеи, когда мысли абсолютного большинства текут в одном направлении, синхронно переливаясь, не искажаясь. Какая красота!..

– Да, да… – принц вспоминает Великий парад. Он стоит на трибуне, рядом с отцом, а внизу – тысячи одинаковых голов шагают четко в ногу под удары барабанов. Нескончаемая череда параллельных друг другу линий гремит вдаль, и таинственный, неземной огонь полыхает в очах императора. Юного наследника пьянит эта музыка власти – мелодия ритмичного абсолютного подчинения. Государь поднимает руку, и несчитанное число кулаков в тот же момент грозит далекому небу, он шепчет слово, еле двигая губами, и звучное, тяжелое «ура!!!» разносит жесткий ветер. Страна – единый механизм, прекрасный гигантский монстр, а император – его лицо, вековечный символ, почти бог… – Да, да!

– У тебя есть к чему стремиться, мальчик. Идеал не достигнут. По столице гуляют наглые, зажравшиеся аристократы, они шушукаются в своих душных салонах, они сеют смуту. А сенат… чаще они одобряют, но всегда хмурятся, когда им приносят новый указ. Быть может, они чисты делами, но чувства, но мысли, что там? – старик отступает в угол и тень закрывает изуродованное лицо.

– Нет, никто не позволит сотворить такое насилие. Если я только попытаюсь, меня свергнут. У нас слишком сильны традиции вольности.

Принц вглядывается в то место, где, по его мнению, должен стоять отшельник, но ничего не видит. Голос слышится отовсюду, словно хибара разговаривает с наследником:

– Будь мудрее, будь умней! Ратуй за свободу слова, непокорным давай волю, жаждущим хлеба – пищу, а любителям зрелищ – умопомрачительные представления. Подари им свою истину, свою любовь, свою веру! Пусть твою речь заглатывают в каждом доме вместе с пожираемой едой, выпиваемым вином, вдыхаемым воздухом! Наступит время, и строптивый утихнет, голодный насытится, смотрящий развратится. Останется меньшинство все так же алчущих правды, их можно, поверь мне, легко устранить. За ожиревшими веками не заметят чьего-то исчезновения, одряхлевшие мышцы не поднимут меч, а заплывшие мозги не выдавят мысли. Ты останешься один на один со своим стадом. И тогда не бойся начинать селекцию. Демократия, монархия, олигархия, анархия – совсем не важно как ты ее назовешь, при любом названии, при любом раскладе тебе уже никто не в состоянии помешать. Отбери только самых лучших, самых послушных овец, а остальных не грех пустить на мясо. Заблеяла слишком громко – на мясо! Отбилась от стада – на мясо! Не по злому умыслу – все равно на мясо!!! Потому что нельзя допускать даже потенциальных отступников. Не до́лжно не то что делать преступно, но даже чувствовать, мыслить неправильно нельзя. Вот цель! Вот смысл! Вот идеал! Вот утопия! Чем ближе к ней, тем больше будут благоговеть овцы, тем непоколебимей и крепче будет твоя власть. И, кто знает, может, ты пройдешь предел и достигнешь небес – навечно! И тогда на земле наступит рай, новый золотой век: благодарное человечество под руководством бессмертного Бога-поводыря. Ты умрешь, но Бог останется…

Отдышка прерывает пламенную речь. Старик – нет, не старик, а вся хижина – задыхается, принцу тоже не хватает воздуха. По неровным стенам перламутровые тени то судорожно крадутся, настороженно оглядываясь, то испуганно замирают, будто готовясь к затяжному, решающему прыжку, то пускаются в неистовый пляс, допрыгивая до ветхого, но кажущегося незыблемым, дырявого потолка. Увлеченный разговором, наследник не заметил, когда отшельник успел зажечь приятно попахивающее вещество, лежащее в золотой урне. Огонь отчаянно рвется вверх, гулко стреляя и разбрасывая фиолетовые искры, потом вдруг резко потухает, притворившись мертвым, а затем снова воскресает и с прежней злостью стреляет ввысь; и так много, много раз…

– Я дам тебе две каменные таблицы, – темнота расступается, рассасывается, и из-за грани непостижимой чернеющей тайны выплывает преображенный старец – красочное, переливающееся миллионами оттенков видение из чьих-то безумных грез. Он засовывает руки в урну, в пылающий столб, и достает оттуда таинственный предмет, завернутый в просмоленную ткань.

– Это завет между тобой и… – отшельник указывает на ветхий потолок, – и Им. Это скрижали воина тьмы. И если будешь строго следовать тому, что написано здесь, благословен будешь во веки, потому что тебе и потомству твоему предадутся все земли, умножу потомство твое, как звезды небесные, благословятся в семени твоем все народы земные. И дадут вам власть попирать твердь земную, превращая в прах живое, ложь в истину и грех в святость.

Прокаженный подходит к юноше и вручает ему сверток.

– Разверни его.

Принц делает так, как велит старик. Перед взором наследника две каменные таблицы. На них начерчены непонятные знаки.

– Но как я пойму, что здесь написано? – скрижали приятно жгут руки юноши.

– Это всего лишь символы. Выжги их в своем сердце, пройди сквозь туман неведения, всмотрись внимательно в собственное отражение, и душа твоя станет закрытой, понятной только тебе одному книгой – книгой воина тьмы, – старик отворачивается и направляется к золотому жертвеннику.

Огонь в урне полыхает уже не так исступленно и непостоянно, как всего лишь несколько минут назад. Он размеренно пускает жирный, теперь с отвратительным запахом дымок. У юноши рябит в глазах.

– Недавно меня до полусмерти избил один толстомясый лавочник, – голос отшельника вместе с непрозрачной пеленой наполняет помещение. – Он изрыгал самые непристойные слова, каждый член его тела выплескивал ненависть, он побелел от гнева, а я все смеялся. Он же от этого бесился еще сильней, пока не обессилил, не опустошился… через час он умер в страшных муках, думаю, от разрыва сердца…

Из урны валит непроницаемая дымовая лавина. Наследник только колоссальным усилием воли заставляет себя остаться внутри хижины.

– Важно не только повелевать умами людей в течение жизни, но просто необходимо, чтобы даже в последний миг своего жалкого существования человек оставался на той стезе, которую ты ему уготовил, чтобы не вспыхнула крамольная мысль, чтобы не зарделось спасительное чувство, – кто-то продолжает говорить, но принцу кажется, что с ним разговаривает не старик, а кто-то другой. – Иди, читай скрижали! Погибни и воскресни!

Юноша выскакивает из хибары в холодный туман. Он напарывается на чьи-то руки.

– С вами все в порядке, Ваше Высочество? – это один из телохранителей.

Лицо будущего правителя не должно выражать ни капли испуга.

– Разумеется, – отвечает наследник, расправив плечи, – едем во дворец, домой…

Отъехав на почтительное расстояние, юноша оглядывается. Сквозь густую пелену виден величественно бьющий в никуда гигантский столб немого пламени. Он смотрит некоторое время на него, пока глаза не начинают слепить яркие блики.

Наследник пришпоривает лошадь. На расстоянии локтя ничего не разглядеть, но будто блики в виде ослепительных столбов, оставшиеся после созерцания огня, ведут его вперед.

Часть Третья

Скрижали Воина Тьмы

Чистая, холодная, безоблачная высь. Великий, абсолютный вакуум. Блестящая, морозная тишь. Безветренная, кристальная пустота. Сладостный эмпирей мысли. И в нем порхает только одна тень: дух воина тьмы, нерушимая мечта совершенной, безграничной власти.

Воина тьмы никто не способен понять, потому что неизвестность страшит, а страх – основа всякой власти. Тех, кто в состоянии постичь его замыслы, он спешно отстраняет от себя. Поэтому воин тьмы всегда одинок. Порой он страдает от этого, но, видя свой путь, он понимает, что бог – един.

Воин тьмы стремится замкнуть пространство. Для тех, кто живет внутри его вселенной, других миров не существует. Все пути ведут к его трону. Мироздание начинается на нем и заканчивается с ним. Пространство воина тьмы стремится к однородности. В нем должны жить только его слуги. Он попирает их своими ступнями, но без них его существование бессмысленно.

Воин тьмы не ищет врагов. Их разыскивают его рабы. Цель жизни слуги – быть на страже. Рабы иногда превращаются во врагов. Бывает и наоборот. Эти метаморфозы выделяют колоссальную энергию, которая питает воина тьмы.

Воин тьмы старается уничтожить время, потому что оно рушит даже самые крепкие замки. Для слуг прошлое мифично и изменчиво, ведь сегодняшние фавориты рискуют завтра оказаться не у дел, будущее – ослепительно ясно и незыблемо, оно – победа светлых идей вождя; для слуг есть только пожизненное, непреходящее настоящее. Так в миге помещается вечность.

Раб тьмы не задумываясь принесет в жертву ближнего своего во славу хозяина, ведь слуга предполагает, а воин располагает, поэтому и лежащий на алтаре ближний не станет возражать. Для них нет частного, но есть непостижимый божественный замысел. И хвала небесная властелину, если он в последний момент откажется от жертвы. Воистину владыка всемилостив!

Расположение духа хозяина напрямую зависит от настроения его слуг, поэтому раб постоянно улыбается.

Вселенная разрушается, бессмертный бог умирает, а рабы остаются. Они не могут жить без поклонения, они ищут нового кумира. И ежели слуги не находят другого воина тьмы, они возводят на престол нечто неодушевленное, а, порой, даже ничтожное, вдыхая в него жизнь и смысл. Золотой телец, мамона, похоть, алчность, зависть, слава – имен у бога много, но он – един.

Воин тьмы добр, но строг. Его рабы всегда счастливы. Они живут в эдеме. Их время – золотой век, так как им не нужно принимать никаких независимых решений. Они свято блюдут заповеди, данные им свыше, и не осмеливаются вкушать плоды познания, потому что изгнание из рая – самое страшное из наказаний, которое только может быть. Потерявшиеся рабы дичают, гармония обращается в хаос, и брат, убивший брата, будет проклят, так как совершил преступление не по велению своего господина, а самовольно.

Воина тьмы при жизни очень часто называют воином света, а противостоящего ему – отродьем Сатаны. Подобно тому, как практически неразличимы друг от друга очень холодное и очень горячее, также трудно распознать, где истина, а где ложь. Душа всякого воина – загадка, ведь и в кромешной тьме, и в нестерпимом сиянии не увидишь даже собственного носа.

Воина тьмы не совратят с пути женские ласки – также и воительницу мужские, – они лишь развлечение и отдых в дороге. Он может совсем отказаться от них.

Воина тьмы не пьянит вино, оно одурманивает его собеседников.

Воин тьмы редко приходит в неуправляемое бешенство. Гнев должен быть своевременным.

Воина тьмы не прельстит все злато мира, он обратит его в оружие против своих врагов.

Воин тьмы независтлив. Зависть – удел его рабов. Зависть – сила, не дающая опрокинуть трон бога.

Воин тьмы деятелен, его не окутает лень и не взорвет отчаяние, не постигнет печаль. Он неравнодушен к судьбам света.

Воин тьмы выше всех смертных и прочих грехов, поэтому он готов в случае надобности простить их своим рабам, кроме одного: гордыни. Слуга не смеет поднимать голову и смотреть в глаза своему господину. Гордыня – жребий избранных.

Воин тьмы верит в свою звезду. Она влечет, ведет его к победам. Поражения сшибают его вниз, на землю, но он собирает новое воинство и рвется снова в бой. И так пока не выиграет сраженье. Провидение любит упорных.

Если звезда гаснет, воин умирает. Тело еще живет, тая на глазах, но душа уже давно отошла в иное измерение…

Свободного трудно обратить в рабство, его надо сломать не только внешне, но и внутренне. Нелегко заставить человека мыслить, испытывать то, что тебе нужно. Гораздо чаще не воин тьмы превращает людей в слуг, а рабы зовут кумира, зовут долго и упорно. И он, наконец, приходит и освобождает их от независимости.

Воин тьмы со временем становится мифом. Толпы паломников припадают к неуспевшей остыть почве, миллиарды слез окропляют землю. Людской океан покрывает траур, по пока еще монолитной вселенной несется протяжный, сбивающий с ног вой. И лес, густой неисчерпаемый лес рук рвется к небу с ропотом. Потом эти же руки разграбят могилу воина, разбросают его кости, разорвут его изображения, но души проданы, дело сделано, миссия выполнена.

Воин тьмы надеется лишь на свои силы. Он знает: пока он могуч, никто из верных слуг не осмелится его предать. Но как только он ослабнет, как только задрожит скипетр в его постаревших руках, как только со всех сторон на его империю обрушаться полчища лютых варваров, так сразу же самые проверенные рабы первыми покинут свои посты, понесут ключи от города бывшим неприятелям, раскроют объятья новым хозяевам. Поэтому воин презирает своих подданных.

Рабы порою поднимают тихий бунт против своего хозяина, и тогда воин тьмы испытывает слуг. Он покидает их как бы навсегда, говоря: «Я устал! Выберите себе другого поводыря, коль не умеете ценить добрых благодетелей!». Воин удаляется в пустыню, а сердца рабов вдруг опустошаются, и в виски бьет черная любовь, они не понимают, как им жить дальше. И умнейшие снимают с себя дорогие одежды и облачаются в холщевые рясы и смиренно ползут, обдуваемые жаркой, смеющейся пылью, к тому месту, где восседает на камне хозяин. Они умоляют воина вернуться во дворец и продолжать казнить и миловать так, как он это делал раньше, ибо без него наступит конец вселенной: небо, воспламененное сбившимися с курса светилами, обрушится на неразумных грешников, а земля смешается с морем, а живое с мертвым; и будет мир пребывать в смуте вечно. Воин тьмы ухмыляется и прощает бунтовщиков «в последний раз», – и счастлив осыпанный дарами, и счастлив целующий ступни, и счастлив идущий на плаху…

Каждый человек имеет свой предел. Предел воина тьмы – весь мир. Никакие уступки, никакие договоренности не удержат его в рамках завоеванных границ. Компромисс возможен лишь на время, чтобы собрать нужные силы для нового выступления. Воин тьмы хочет заполнить собой все мироздание. Дух воина состоит из проданных душ слуг, сила воина в силе чужих мышц, голос воина – голос миллионов.

Если воин не в состоянии объять весь мир, он без боя сжимается до размеров песчинки, его предел стремится к нулю.

Кто знает, гневен ли господин или, быть может, он в благостном расположении? Кто поймет, намерен властитель повесить своих холопов или же осыпать милостями? Кто скажет, кем будешь завтра: визирем, сверкающим золотыми доспехами, или ничтожнейшим прахом под грязными ногами нищих? Будет ли тебя любить вся страна или последние граждане оплюют твое лицо? В чьих руках твоя судьба? В чьей вселенной ты живешь сегодня? В чьей будешь жить завтра? Терзаешься ли подобными вопросами? Сможешь ли вырваться из чуждого мира, уйти в свой? А если попытаешься, не сочтут ли тебя за сумасшедшего? Не скажут ли, что отрешение от общества воина – попытка суицида? А разве самоубийство не самый тяжкий грех? Грех более страшный, нежели убийство, идентичный предательству. Чего лишишь себя? Что приобретешь? Тебе ли выбирать?

Есть две дороги: полнейшая вседозволенность и неоправданное подавление. И нескончаемый полуголод и бесконечное пресыщение, и гонения на азартные игры и кровавые поединки гладиаторов ведут к одному: к власти над умами. Кто-то отдаст душу за кусок хлеба, кто-то за изощренную ласку, кто-то просто так, потому что у него амбары зерна и тысячи мужчин и женщин, и ему больше ничего не надо, а кто-то ее исчезновение и не обнаружит. Последние – лучшие рабы!

Самые опасные враги тьмы – ее бывшие воины, самые лучшие союзники – слуги света, отдавшиеся мраку.

Искусство, как и любая вещь, имеет обратную сторону. Утонченная истерия и оголтелая похабщина – предтечи воина тьмы. Кто, как не они помогают его восхождению, уничтожая опасный полет мысли?! Какое оружие может быть более массовым?

Воин тьмы не верит словам. Красиво орут пусть подданные. Для воина гораздо важнее молчание, в нем всегда можно скрыть угрозу, показать неизмеримую силу. Безмолвие – многозначительный козырь в переговорах с иными мирами.

В своей вселенной воин тьмы – безгрешен. Однако он имеет небольшие слабости. Фавориты, выполняя порою даже нелепые поручения, радуют повелителя и преисполняются гордости за отлично выполненное задание. Господин, глядя на усердие своих рабов, покровительственно улыбнется, позволит прикоснуться дрожащими губами к божественной руке; и это высшее наслаждение!

Воин тьмы творец. Не в семь дней, но гораздо быстрее он формирует свой мир. Не в мгновение мысли, но со скоростью звука, рабы воссоздают этот мир в своем сознании. А большего и не требуется.

Кем бы вы ни были: братом, другом, женой, матерью, дочерью, отцом или сестрой воина тьмы, для него вы ничем не отличаетесь от остальных подданных. Не обижайтесь и не ропщите, ведь солнце дает свет всем и дождь поливает и праведных, и грешников.

Воин тьмы имеет апостолов и пророков в других вселенных. Они несут проповедь в чужих мирах, они гонимы за правду воина, они умирают мучениками. В своем же отечестве пророков, как известно, нет. В своем отечестве живут апологеты.

Воин тьмы реален. Но это лишь видимое лицо. Он также ирреален, он абстрактен. Сам хозяин – мозг, но ведь есть и суставы, мускулы, кости, кровь. Живая плоть властителя состоит из рабов. Воин тьмы это огромный управляемый разумный монстр. Нервные волокна – армия, остальные – служащие. Потом, когда у этого чудовища умрет своей смертью или будет вырван силой мозг, оставшийся организм обвинит во всех ошибках и просчетах голову, а затем распадется на мелкие клеточки. А когда соберется вновь – вроде все части тела окажутся на месте, но чего-то все же хватать не будет.

Путь воина тьмы – янтарная дорога, ведущая неуклонно вверх. Свернуть с нее нельзя – внизу клокочет кроваво-огненный океан, неудержимые вихри гари разносят душераздирающие звуки. Дышать нечем, каждый новый шаг – настоящий подвиг. Нелегко продвигаться к заоблачным высям! Но воин тьмы все идет и идет. Ослепленный блеском полуденного солнца, он не видит смертоносный океан. Наконец, на головокружительной высоте ядовитые пары уже не в состоянии достигнуть путника. Ледяная чистая стужа наполняет легкие воина. Он осознает, что здесь, кроме него, никого нет и – сзади постоянно обрушивается часть янтарного моста – до него никому не добраться и назад теперь не вернуться. Он – один, он – единственен! Он будет шагать по предопределенной колее, покоряя все новые и новые вершины до тех пор, пока не оборвется волшебный путь. Над головой – шепот вакуума, под ногами – дыхание пустоты, впереди – ничего, сзади – обломки славного восхождения. Воин не может не идти. Он делает роковой шаг...

Становясь на этот путь помни о том, что рано или поздно ты низвергнешься в кипящую кровь своих жертв… Но если ты воин тьмы, тебя не остановят никакие предупреждения, ты не поверишь им. Ты не задумываясь перешагнешь через ту черту, за которой нет выбора. Обреченный быть божеством, ты пройдешь до конца свой путь и слетишь с пьедестала вместе с душами слуг.

Часть Четвертая

Новая Жизнь

Прерывисто дыша, наследник срывает с себя запыленный, прошитый серебряными нитями червонный камзол, покрытый алмазами короткий меч гулко бьется о мраморный пол, две скрижали лежат на белоснежной постели. Юноша подходит к зеркалу. На лбу, под смоляной прядью волос, неистово бьется голубая жилка, античный нос и щеки неестественно бледны, губы сини, в глазах – подростковая неопытность.

Всю дорогу пока наследник ехал через туман, ему казалось, что с ним кто-то разговаривает. Блики, мерцающие в глазах, будто вели сквозь беспросветное марево. От этого было и жутко и сладостно.

Кто-то истошно кричал в этой зловещей дымке под тягучий неровный шелест вытаптываемой лошадьми травы. Кто-то не хотел умирать. Принц искоса посматривал на телохранителей, но их лица ничего не выражали, кроме страстного желания забыться пьяным сном в душной, но теплой казарме с веселой девушкой под боком. Они не слышали крики. Наследник моргнул, и в этот самый миг, когда веки были прикрыты, ему померещилось, что умирал он сам, что глухой шорох под копытами лошадей – это хруст ломающихся костей. Его костей. «Погибни и воскресни!» – словно отшельник был где-то рядом. И крик становился еще громче, и кто-то еще сильней не хотел умирать, и все четче и четче слышались звуки ударов невидимого бича, сокрушающего живую плоть, и все ближе и ближе бич подбирался к мозгу. Раздроблены ноги, таз, руки, позвоночник, шея, голова. Все! Умер!

Из вязкого, всеобтекающего тумана выплыл столб. На нем висел человек. Эскорт вплотную подъехал к висельнику. К его груди была прибита доска, а надпись на ней гласила: «Преступник против свободы. Повешен за саботаж и подстрекательство». Раздался вздох облегчения – это радовались охранники. Столица уже недалеко.

Через несколько минут всадники выбрались из несносного марева. Вдали, по всему горизонту раскинулись сероватые стены города. Телохранители весело пришпорили лошадей, они спешили вновь влиться в гигантский муравейник, где у каждого была своя маленькая уютная ячейка.

Принц тоже обрадовался. Крики, хрусты, блики, голоса вдруг исчезли, и появилось какое-то пьянящее ощущение победы. Словно стоишь над обрывом, таким высоким, что бредущие внизу люди кажутся мелкими слепыми насекомыми. Идущие не знают, что за поворотом, а принц видит. Все видит, всех видит.

Проделав столь трудный путь, пережив много нового, наследник теперь стоит перед зеркалом и внимательно рассматривает собственное отражение. Сколько тяжелой, непосильной работы предстоит проделать над собой и над другими! Сколько нужно усилий, чтобы замкнуть вселенную! Сколько придется сыграть игр!

Но ничего, пройдет немного времени и лицо зарумянится, губы нальются горячей кровью, глаза обесцветятся, заматереют, а жилка, предательски выдающая волнение жилка… Наследник ухмыляется, поправляет черный чуб – и ничего не видно.

Принц бросает последний искрометный взгляд в зеркало, разворачивается и идет к постели, берет скрижали и кидает их в стену. Две каменные таблицы разлетаются вдребезги. Ему не нужны какие-то обломки породы с непонятными значками, ибо скрижали теперь написаны в его душе.

Часть Пятая

Начало Начал

Отец наследника, то есть император, как и любой благоразумный монарх, беспокоился о судьбе своей империи. Но, похоже, Первый среди равных зря тревожился. Безумный старец оказался не так уж безумен. Опасные соблазны мальчик всегда будет держать в узде, так как правитель должен быть прежде всего деспотом по отношению к самому себе, а принцу нравится власть. И когда он станет императором, он возлюбит ее всем сердцем и наверняка превзойдет в величии своего отца, превратившись в Первого среди первых. В Единственного.

Империя вне опасности.

ЮПИТЕР НАД ГОРИЗОНТОМ

История Седьмая, неоднозначно светлая, ибо в грядущие темные времена, куда неизбежно скатывается весь мир, нам понадобятся даже самые жалкие осколки света

«У нас еще есть два миниджипа…» – мысль эта вспыхивает случайным огоньком и тут же тухнет. Вместо того чтобы вернуться к ней, я ощупываю взглядом клавиатуру, вмонтированную в стол из камерунского эбена. Цвет столешницы желто-серый, а не черный. Это потому, что вся мебель в Совьетвилле-2 изготовлена из заболони. Эбеновая ядровая древесина очень ценится на мировом рынке, а внешний слой, составляющий более половины ствола, выкидывается за ненадобностью. Подумать только: дерево уничтожают ради сердцевины, ради одной трети, имеющей глубокий черный цвет. Остальное – некрасивое, негламурное, непрестижное – подлежит утилизации. Крайне низкий КПД ради крайне высоких запросов мелкой кучки людей: плантаторов, банкиров, сырьевых магнатов, менеджеров высшего звена, президентов и министров банановых и не только банановых республик и монархий.

У экспериментальных историков требования не столь высоки. Мы не брезгуем наружным слоем, и каждый год, перед слетом юных археологов, дирижабли посылаются на лесоповал, где почти за бесценок, а порой и бесплатно можно взять отбракованный материал. Здесь завелась такая традиция: ребята в свободное время делают на деревообрабатывающих и мебельных 3-D станках табуретки, стулья, некоторые детали для арбалетов, иногда кровати и столы, но чаще всего статуэтки, шахматные фигуры и так далее и тому подобное. Можно было бы, конечно, обойтись и без громоздкой древесины, завезти мебель из твердого пластика. Но так уж случилось, что основатель Совьетвиллов Александр Александрович Тамаш имел хобби: работать с деревом. После него осталось множество произведений искусства, в том числе и трехметровая статуя легендарной королевы туарегов Тин Хинан, подаренная алжирскому Национальному музею искусств. Да, Александр Александрович был замечательным человеком.

Уставившись на клавишу delete, вдруг ловлю себя на мысли, на слове «был». В русском языке только одно прошедшее время. В других языках оно делится на аористы, имперфекты, плюсквамперфекты, то есть на совершенные, несовершенные, давнопрошедшие времена. Но есть ли хоть в одном наречии, хоть в одном диалекте безвозвратное время, обозначающее то, что утрачено навсегда и никогда больше не вернешь?

Два наших дирижабля были сбиты ПЗРК или, возможно, дронами, или чем-то еще почти одновременно. Связь с внешним миром оборвана. Физически. Но не информационно.

– Юра, у меня такое ощущение, что ты меня не слушаешь, – доносится строгий голос.

Я поднимаю голову, смотрю на монитор, на седовласого шестидесятилетнего мужчину с раздвоенным подбородком, мясистым носом и жестким взглядом.

– Я вас слышу, Кирилл Петрович, – говорю я.

Говорю спокойно и размеренно.

Но Кирилл Петрович мне не верит. Кирилл Петрович не так прост. Кирилл Петрович знает, о чем я думаю.

– Не дури, Юра! – он машет пальцем. – Ты полагаешь, что превратишься в труса и предателя, но это не так. Не будь инфантильным, здесь только строгий расчет. Твоя жизнь важнее, пойми! Для всего нашего общества важней. Больше одного ты все равно вместо себя не посадишь.

Я не хочу спорить с ректором Института Теоретической и Экспериментальной Истории, сейчас это совершенно ни к чему. Но я уже принял решение. Без его дурацких расчетов.

– Я понимаю, – говорю я.

Говорю тихо и приглушенно, чтобы голос случайно не дрогнул, чтобы не выдать себя.

– Азамат уже летит, – Кирилл Петрович смягчается. – Все отказались, но один латиноамериканский пилот, кажется, зовут его Гильермо Эрнандес, согласился рискнуть собой и своим транспортом за тройную цену.

– А зачем здесь нужен Азамат? – спрашиваю я. – Это лишнее место.

– Такие условия поставил пилот, чтобы один из наших был с ним, чтобы мы подтвердили свое мужество, доказали своим присутствием, что эвакуация жизненно необходима, – отвечает ректор. – У этого латиноамериканца свои какие-то странные принципы.

– Ясно, – я отвожу взгляд от монитора.

– Ладно, Юра, готовьтесь к эвакуации. Мы все рассчитали, на борт поместится двадцать четыре человека. Вертоплан небольшой, и так рассчитан только на четырнадцать мест, и, к сожалению, это лимит. На коленках друг у друга сидеть будете, набьетесь как селедки в банку. Из персонала летишь ты и Азамат и двадцать два ученика, остальные… – Кирилл Петрович замолкает на мгновение, затем продолжает скорбным голосом, – ты же, Юра, историк. И не просто историк, а психоисторик, и знаешь, что в критической ситуации нужно чем-то и кем-то жертвовать. Так было всегда. Геройство сейчас нам не нужно…

– А что нужно? – я почти срываюсь на крик. – Что?! Остальных четырнадцать ребятишек куда? И еще десять взрослых!..

– Юра, оставишь эмоции на потом, – ректор чеканит каждое слово, и на краткий миг мне чудится беспощадная поступь стальных легионов Римской империи, – пойми, Юра, здесь твердый расчет, твоя жизнь важна! Совьетвилл-2 теперь уже закрытый проект, в ближайшие десятилетия вряд ли здесь будут вестись археологические раскопки, но твой опыт жизненно необходим, продолжишь работу в Конфедерации. Здесь не обойдешься одними алгоритмами, программами и нейросетями, здесь живой человек нужен, живой, понимаешь?! Считай, это приказ, а приказы обсуждению не подлежат! Я беру на себя всю ответственность. Ты понял меня?

– Да, – говорю я, и на этот раз глаза не отвожу.

– Вот и хорошо, готовьтесь к эвакуации, когда сядешь в вертоплан, я тебе позвоню, у нас все под контролем, – Кирилл Петрович смотрит на меня. Внимательно. С сочувствием.

– Юра, мы должны быть мужественными, и твое мужество состоит в том, чтобы прилететь в Конфедерацию и продолжить свою работу.

Я киваю. Я больше не желаю лицезреть ректора и потому молча соглашаюсь, чтобы не продолжать спор, чтобы он, наконец, исчез с экрана.

– Хорошо, Юра, будь сильным. Марков одобрил бы это решение. До связи, родной, – монитор гаснет, и передо мной теперь просто зеркало.

На меня смотрит усталый сорокалетний человек. Синяки под глазами. Обветренное лицо. Ранняя седина.

– Марков одобрил бы это решение… – шевелю я губами.

– Сомневаюсь… – шевелит губами в ответ отражение.

Андрей Семенович Марков, основатель Института Теоретической и Экспериментальной истории, умер три года назад. Великий человек, обосновавший и доказавший необходимость приоритета в освоении космического пространства.

А пятнадцать лет назад я, тогда еще молодой выпускник, присутствовал на знаменитом форуме-конференции 2046 года, где Марков в пух и прах разгромил своих оппонентов…

Мы должны отдавать себе отчет, что стоим перед опасностью научно-технического регресса как никогда близко. Скатывания в темные века были и раньше: коллапс бронзового века, падение античного Рима и династии Хань в Китае, человечество не раз и не два переживало кризисы. Человечество переживало кризисы и шло дальше, потому что ему было куда идти. Сейчас, когда освоена вся планета, когда нет страны, которая бы не была не затронута экзистенциональным упадком, когда многие бегут от реальности в виртуальный мир киберпространства, оголтелого религиозного фанатизма и сомнительных удовольствий, человечеству идти некуда. Нам душно, нам тесно, и чтобы не задохнуться, мы должны, мы обязаны прорвать гравитационные путы Земли и устремиться вдаль. Орбитальные станции и базы на других космических объектах внесут необходимое критическое разнообразие в глобализированный человеческий социум. Из макросистемной экологии мы все знаем, что именно разнообразие всегда существенно облегчало возможность пережить очередной кризис. Количественная разнородность давала необходимые предпосылки к качественному скачку после очередного упадка.Надеюсь, уважаемые коллеги, не стоит здесь доказывать очевидную аксиому, что застой – есть первый признак разложения, кто сомневается, оглянитесь назад, проштудируйте заново всемирную историю, а заодно и динамическую палеонтологию. И существует очень большая вероятность, что после этого упадка, наши потомки никогда, слышите, никогда не поднимутся к вершинам и не превзойдут своих предков, то есть нас. Просто в силу ограничения ресурсного базиса и резкого сужения того самого социального разнообразия. И мы знаем как минимум один исторический пример – это цивилизация Рапа-Нуи. Остров Пасхи вчера – это Земля в миниатюре, это наша планета сегодня.

Мы не имеем никакого морального права даже заикаться о сворачивании космических исследований, о закрытии базы на Луне, об отказе исследования Венеры и Марса в виду их экономической нерентабельности. Сиюминутная выгода – это путь в никуда, товарищи. Если мы не хотим превратиться в обитателей Ефремовского Торманса, если мы не хотим влачить жалкое существование островитян Рапа-Нуи, мы обязаны во что бы то ни стало идти вперед, вопреки любым финансовым и материальным трудностям. Или прогресс или деградация, третьего не дано…

Так пятнадцать лет назад вещал с трибуны Андрей Семенович Марков. В вопросе, куда направить основные силы Конфедерации, его линия тогда окончательно победила все остальные. Но победила не из-за пламенного красноречия старого ученого, а по вполне объективным причинам. Как психоисторик, я это прекрасно понимаю. Здесь на твердой земле мы, обороняясь, могли нанести существенный урон любому, но все же были элементарно слабей в борьбе всех против всех, в этом террариуме, где основные ресурсы принадлежали частным фирмам, государственным корпорациям и корпоративным государствам. С твердой земли, где получить выгоду проще всего, нас вытесняли в нерентабельный средний и дальний космос. И проигрывая здесь, мы должны были победить хотя бы там, терпя поражение за поражением в краткосрочной перспективе, мы имели шансы одержать верх в далеком, а возможно, и не в столь уж отдаленном будущем. А подобные диалектические победы, как известно, куются в первую очередь за школьной партой.

Тогда я был простым выпускником, только что поступившим в аспирантуру. И вдруг мне предлагают участие в проекте «Совьетвилл». На вопрос: «Почему именно я?» мне ответили: «Уж очень понравился самому Маркову ваш диплом, посвященный конструированию психотипа земледельца раннегосударственного социума на примере археологического материала Мономотапы». Я, естественно, согласился. Помню, Азамат тогда чуть не умер от зависти…

Во многих регионах Африки были открыты школы для одаренных детей с естественнонаучным, гуманитарным и техническим уклоном. Русский язык, впрочем, не только он, был там профильным. Здесь выращивались кадры для ключевых звеньев Конфедерации: районов, общин, городов, а также лунной базы, которая, однажды достигнув уровня абсолютного самообеспечения, должна будет стать важнейшим плацдармом для дальнейшего освоения Солнечной системы. Сама Конфедерация была подобна сети, окутавшей если не весь мир то точно его добрую половину; и эту сеть многие, очень многие жаждали порвать и уничтожить. Совьетвилл-2 был археологической станцией, одной из ее жемчужин. Что любопытно, археологией интересовались не только ребята-историки, но и те, кто основным предметом для себя выбрал физику, химию, биологию. В этом сезоне состав юных археологов получился особенно разнородным. Жаль, что эта жемчужина вот-вот будет втоптана в грязь…

И как? Как мы умудрились профукать у себя под носом готовящийся заговор? Тоже мне еще психоисторики!

В отражении зеркала-монитора я замечаю человеческую фигуру, оборачиваюсь. Это Гари. Смуглолицый губастый мальчишка. Ливиец. Впрочем, место рождения не имеет значения. Как и большинство детей, взятых на воспитание, он сирота, его родители были учеными и их убили исламисты за безбожество.

– Скоро прилетит вертоплан. Ты готов, Гари? – я непринужденно улыбаюсь. По крайней мере, я надеюсь на то, что моя улыбка непринужденна.

Гари смотрит в пол невидящим взглядом и произносит тихо-тихо:

– Я никуда не полечу.

– Вы же тянули жребий, и тебе досталась счастливая палочка, – удивляюсь я, – сами ведь придумали, чтобы все честно было.

– Я отдал свое место Мелиссе, – паренек краснеет, – она станет хорошим врачом, ей нужней.

Я читал ее досье. Действительно химию, биологию и медицину девочка знала на «отлично».

– Благородно, – я поднимаюсь с кресла, подхожу к подростку, беру его за плечи, – но в таком случае мне придется отдать тебе свое место.

– У вас приказ вернуться в Центральные районы, вы там нужней, я нечаянно услышал, что сказал ректор, – Гари говорит по-русски, говорит очень даже неплохо, почти без акцента, но так тихо, что я еле различаю слова.

– Ректоры тоже ошибаются, – я крепче сжимаю плечи паренька.

– Мне уже четырнадцать, и я могу принять свое решение…

– Даже не спорь! – я повышаю тон. – Ты летишь вместо меня!

Паренек с силой вырывается из моих объятий, убегает, и я остаюсь один, прижимаю ладони к лицу. Под куполом прохладно, но я вспотел. Напряжение последних часов дает о себе знать. Трудно было предположить, что все так резко поменяется всего лишь за сутки. Словно нереальный кошмар опустился на деревню, на саванну, на планету. Военный переворот и последующие за ним события: одновременное уничтожение двух дирижаблей, террористическая атака на нашу научную базу в Того, окружение боевиками Альфехудаллы Совьетвилла-1 и Совьетвилла-2 и требование убраться в течение шести часов со «священной земли всевышнего». Нет сомнений, все это было заранее спланировано.

К счастью, Совьетвилл-1 успели эвакуировать с помощью конвертопланов китайской одной китайской компании. А вот второй деревне не повезло. Научная база, с которой могла прийти помощь, разгромлена. Авиация, посланная из милитаризированных районов Конфедерации, катастрофически не успевает к сроку. Согласно ультиматуму, с закатом начнется штурм. И не случайно ведь нападение случится именно с наступлением ночи, чтобы боевиков, экипированных в отнюдь не самый дешевый противотепловизорный камуфляж трудней было поразить с воздуха. Я связывался с китайцами, связывался с американцами, связывался с местными аэродромами и даже, переступив через себя, связывался с откровенно бандитской, состоящей из русскоязычных нацистов-соотечественников Gold Mining Valkyrie Group. Все без толку. Никто нам не поможет. Торгаши боятся потерять свои летательные аппараты даже с условием двойного возмещения убытков в случае негативного развития ситуации. Или, может, вовсе и не боятся… может быть, просто не хотят? Крупный капитал, а большинство компаний здесь представляют именно его, везде действует исключительно из соображений собственной выгоды. Если на землях, занятых Совьетвиллом, случайно обнаружился уран, то и карманный шейх Мехмед аль-Димьяталла со своими мерзавцами из Альфехудаллы придется весьма кстати…

Братья, откройте очи свои и взгляните на землю вашу! Разве вы не видите безбожников, оскверняющих своим присутствием всевышнего?! Разве не должны мы их изгнать, как велит нам священная книга?! Разве не хулят они всемилостливого своим устремлением к небесам?! Разве не грешат они, желая познать тайны, доступные лишь всемогущему и архангелам?! Собирайтесь же, братья, под знамена истинного учения, дабы разрушить дома неверных, дабы познали они убыток уже в этой жизни, и дабы горели в вечном огне в жизни последней. Они погрязли в безбожии и учат безбожию отроков, так пусть же всевышний усилит их неверие! Они, заблудшие, прокляты великим господом, так пусть же он усилит их заблуждение! Они – глупцы и призовут на себя погибель! Поднимем же меч веры и обрушим праведный гнев милосердного на головы не принявших религию! За то нам уготована жизнь вечная и райские услады, ибо мы гордость великой нации всевышнего!

Так пару часов назад вещал с трибуны перед телекамерами аль- Димьяталла в экстренном обращении к нации. Не те, кто вырубают тропические леса, не те, кто выкачивают нефть и прочие ресурсы из его страны, не те, кто загрязняют реки отходами, возмутили правоверного шейха, а ученые, педагоги, дети. Бешенную собаку выпустили из вольера, и теперь она жаждет искусать всех, не зараженных оголтелым фанатизмом и тьмой невежества…

Размышления о взаимосвязи капитала с религиозными безумцами сейчас совершенно не к месту, нужно идти встречать вертоплан, нужно спасать ребят, но я не могу заставить себя выйти на воздух. Не могу смотреть на их испуганные лица, не могу слышать девичьи рыдания, боюсь, что сам не выдержу, пущу слезу, обнажу свой страх перед неизбежным, а я ведь не имею права, я для них пример, я глава Совьетвилла-2. Пусть временно, на один сезон, но они мои ученики, нет, ближе, дети мои, сыновья и дочки. Все до единого умницы, из них ведь получатся настоящие люди. Я знаю, или думаю, что знаю, о чем они грезят. Каждый из них. И только двое из трех ребятишек смогут продолжить свой путь. Нити жизни остальных оборвутся, мечты их никогда не воплотятся в реальность…

Калунго Ухуру из Танзании, тринадцать лет, блестящие задатки палеонтолога… Наэма Арамбе из Кении, пятнадцать лет, уже сейчас бегло говорит на трех языках, не считая русского и родного суахили, могла бы стать лингвистом… Хариан Форимби из Анголы, четырнадцать лет, у парня тяга к математике… Мелисса Бринк из Южной Африки, тринадцать лет, будущий врач… ее спас, заменил на себя Гари Сурт из Ливии, четырнадцать лет, мечтает отправиться в космос…

«Да, но у нас ведь еще есть еще два миниджипа…»

Сумрачные размышления прерывает писк коммутатора, висящего на груди, следом в наушнике слышится веселый голос Азамата:

– Юрка, мы подлетаем, сейчас приземляться будем.

На мгновение я вхожу в ступор. Как можно быть таким беззаботным, когда находишься на волосок от смерти? Но затем все становится на свои места: Азамат знает меня как пять пальцев и таким образом заставляет действовать, а не пускать нюни.

– Уже иду, – кричу я.

– Давай, гордость нации, шевели булками, а то знаю я тебя!

Я выскакиваю наружу. Ветер обдает лицо вечерним жаром. Я оглядываюсь, последний раз хочу насладиться видом легковесных купольных домов, сложенных из зеркальных треугольников. Они сияют закатным солнцем, прощаются со своими жильцами, посылают им ослепительные лучи надежды. Здесь жили, работали и занимались раскопками дети проекта «Совьетвилл». Кто-то здесь рискует остаться навсегда.

Деревня пуста. Ребятня и персонал давно уже на взлетной площадке. Я слышу шум пропеллера и бегу.

«Гордость нации, – шевелятся мои губы, – это скорей ирония, нежели похвала…»

Азамат Акимжанов, археолог и поэт, был с самого детства весельчаком. Хотя…

Порой лицо его преображалось до неузнаваемости, и казалось, что он видит нечто далекое, неподвластное человеческому пониманию, то, что манит невидимой рукой всякого истинного путника, исследователя, художника. Очень часто с ним такое случалось, когда он смотрел на звезды. Я и Азамат жили в соседних домах недалеко от Байконура, выкупленного на пожизненный срок Конфедерацией. Это было относительно спокойное и безопасное место среди обширных территорий, погрязших в религиозных, националистических, клановых, расовых и прочих конфликтах. И мы, совсем еще сопливые, бредили космосом, наблюдая за устремляющимися ввысь ракетами. Мечтали осваивать Марс. А когда на Марс ступила нога человека, решили, что обязательно полетим к Поясу астероидов. Когда же земные корабли дотянулись и до этого рубежа, мы поклялись, что непременно достигнем Юпитера, будем изучать его спутники: Европу и Ио, Ганимед и Каллисто. Мы часто залезали на крышу с двадцатикратными биноклями и следили за звездами, и особенно за яркой точкой над горизонтом, самой большой планетой Солнечной системы. Планеты, в отличие от звезд, не мерцают, но нам чудилось, что Юпитер, мчась сквозь черную пустоту ледяного пространства, подмигивал нам, и мы подмигивали ему в ответ, утопая в чарующих лучах небесных светил...

Да, мы были уверены, что будем бороздить космические просторы. Но не довелось. Оба поступили в ИТЭИ. Я – на психоисторика, он – на кафедру Археологии цивилизаций Юго-Восточной Азии и Океании. Оба благополучно отучились. Оба поступили в аспирантуру. Оба получили распределение за пределы центральных районов Конфедерации. Я в Африку, он на остров Пасхи. Как бы там ни было, на Юпитер мы никогда не полетим, но все же, полагаю, нам есть чем гордиться.

Я изо всех сил мчусь к взлетной площадке, а губы сами собой шевелятся:

«Гордость нации… гордость нации…», – и все же это не похвала, а ирония или даже… обвинение.

До окончания института я и не знал, что Азамат пишет стихи. Тоже мне друг называется! И вот после получения диплома, он, будучи в хорошем подпитии, в зале Дома Культуры ИТЭИ дорвался до трибуны и принялся декламировать перед бывшими сокурсниками и преподавателями свою «Историческую поэму»:

Я не верю в реинкарнации,

Но в лучах нездешнего света

Я увидел, как гордость нации

Протыкает мечом Архимеда.

Видел также, как ты с апатией

В балахоне своем черно-белом

Живьем кожу сдирал с Гипатии,–

Хоть с улыбкой, но неумело.

Свои звания можешь засунуть

Себе в зад, ведь тебя я узнал:

Ты, паскуда, Джордано Бруно

Под хоральные вопли сжигал…

Так вещал с трибуны Дворца Культуры Азамат. Из всех четверостиший мне отчего–то запомнились лишь три… и еще четвертое, заключительное, как бы подводящее итог всей поэме, утверждающее главную мысль произведения. Вот только сейчас завершающие строчки вылетели из головы…

Я выскакиваю на открытую местность. Вертоплан уже приземлился, недалеко от него толпятся подростки и взрослые. С первого взгляда понимаю, кто остается, а кто улетает. Те, кому не дано дожить до рассвета, вооружены ружьями и арбалетами, у некоторых в руках приборы ночного видения.

«Но у нас ведь еще есть два миниджипа, значит еще не все потеряно…» – вспоминаю я.

Мне навстречу бежит Акимжанов. Он ни капли не изменился, такой же коренастый, толстощекий, с хитрющими щелочками вместо глаз.

– Приехал в вашу Африку с самого Рапа-Нуи в отпуск погостить и попал под раздачу, – кричит Азамат и смеется, – не долетел до тебя, пришлось транспорт вам искать!

Мы обнимаемся.

На излияние дружеских чувств совершенно нет времени. Быстрым шагом направляемся к ребятам. Сердечный ритм вдруг ускоряется, в ушах звенит, а в горле пересыхает. Я смотрю на них, девчонок и мальчишек, хочу сказать им что-то такое, что-то очень важное, какое-нибудь напутствие, чтобы они запечатлели этот роковой миг, чтобы запомнили меня хорошим человеком, тем, кто желал дать им практические уроки археологии, но вместо пафосных слов я хрипло произношу:

– Все, кто вытянул счастливый жребий, в вертоплан. Бегом!

Дети меня не слушаются. Кто-то нехотя подчиняется, но остальные стоят как вкопанные.

– Бегом, я сказал!!! БЕГОМ!!! – я не узнаю собственный голос, я издаю яростный рык, ногти больно впиваются в ладони.

Ребята отшатываются, затем, моментально выходят из оцепенения и начинают погрузку. Торопливо, но организованно.

Вдруг слышится резкий всхлип, мелькает рыжая копна волос, на мне повисает Мелисса. Она плачет.

– Юрий Алексеевич, не надо, Юрий Алексеевич! Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо…

Потом она переходит на родной африкаанс, и далее девичьи причитания тонут в безудержных рыданиях, а я вдруг осознаю, что есть… есть безвозвратно прошедшее время… в языке африкаанс эта грамматическая категория точно имеется…

Я с трудом отрываю ее от себя. Встряхиваю. Бью ладонью по щеке. Несильно, просто для того, чтобы успокоилась. Мелисса немеет, мое сердце сжимается, но я бью ее еще раз. По другой щеке. В глазах девочки вспыхивает недоумение вперемешку с обидой. Она не ожидала такого поворота событий.

Прости, моя хорошая, но так надо.

– Иди в вертоплан! – командую я, и голос мой жёсток, даже жесток. – В вертоплан, я сказал, бегом!

Мелисса отступает. Вертит головой. Всхлипывая, прячет мокрые щеки в дрожащих ладошках.

– В вертоплан! – повторяю я. – Бегом!

Девочка, наконец, подчиняется, исчезает с моих глаз, а я оборачиваюсь, смотрю на оставшихся подростков и взрослых. Что-то мне не нравится. Что-то тут не так. Я вглядываюсь в лица учеников: черные, смуглые, белые. Внезапно выхватываю взглядом Гари, судорожно теребящего ложе арбалета.

– Почему ты здесь? – во мне все клокочет, очень хочется надавать внушительных тумаков непослушному пацаненку.

Гари делает шаг вперед, прячет взгляд за длиннющими ресницами, густо краснеет.

– Я отдал свое место Наэме. Она станет хорошим лингвистом, ей нужней.

Из-за гула пропеллеров я не слышу, что говорит Гари, но я читаю по губам. Поняв смысл сказанного, оглядываюсь. Действительно, Наэма, симпатичная испуганная мулаточка, сидит в вертоплане.

– Гари, ты летишь в Конфедерацию, – я смотрю на Азамата. – У нас ведь есть еще одно свободное место?

Акимжанов, улыбаясь, кивает.

Парень мнется, кусает пухлые губ, выдавливает из себя:

– Я никуда не полечу, пусть тогда Калунго летит. Ему нужней…

Малорослый негритенок подбегает к Гари, толкает его в грудь!

– Самый большой герой нашелся! – кричит Калунго. – Хочешь быть самым правильным? Иди в вертоплан!

– Я никуда не пойду, – упорствует Гари.

– Пойдешь!!! Считаешь себя самым лучшим?! – Калунго свирепеет, его без того широкие ноздри раздуваются до невозможности. – Тебе досталась счастливая палочка, и ты пойдешь! Никто больше не согласится идти вместо тебя, даже девчонки!

– Нет, – настаивает на своем Гари. – Мне будет стыдно смотреть другим в глаза.

– А нам не стыдно?!! – срывается в хрип Калунго.

Калунго выражает общее мнение тех, кому не повезло со жребием. Им кажется унизительным благородство Гари. Ведь это особые дети, по-особому воспитанные. И к ним нужен особый подход. Но я не могу сконцентрироваться, чтобы мирно разрешить ситуацию. Мне чудится, что то, что сейчас происходит – какой–то нереальный сон, кошмар, от которого никак нельзя пробудиться. Из-за этого я превращаюсь в существо, не способное контролировать себя. Уже превратился.

Теряя последние остатки педагогических навыков, делаю шаг в направлении упрямого подростка, я готов вырубить его, скрутить и насильно запихнуть в вертоплан.

Меня опережает Азамат. Он мягко отпихивает Калунго, протягивает в мою сторону открытую ладонь, как бы призывая успокоиться, затем обращается к настырному мальчишке:

– Дружище, тебя ведь Гари зовут? Гари – это Гарольд или Генри?

– Гагарин, – говорит паренек и смущается, – Гари – это Гагарин, первый космонавт. Меня так родители назвали, хотели, чтобы я в космос полетел.

– Ага, понимаю, – Азамат смеется, хлопает по плечу паренька, – это как Ильич Рамирес Санчес. А ты сам как, хочешь в космос?

Гари кивает.

– Так что же тебе мешает, садись в вертоплан!

– Нет, я не могу…

– Знаешь, мы ведь с Юрием Алексеевичем, – Азамат, дружелюбно улыбаясь, косится на меня, – тоже мечтали о космосе, когда были такими как ты. Думали, обязательно полетим на Юпитер. Вот прямо всенепременно там окажемся. Но, как видишь, мы здесь. Зато ты можешь осуществить свою мечту, мечту родителей, мою мечту и мечту своего учителя, мечту всего человечества. Как тебя такой вариант?

– Мне не нужны такие подарки, – Гари говорит напряженно, голос его подрагивает. – И чужая милость мне тоже не нужна.

– Э-э-э, дружище, – Азамат смеется, – это не подарок и не милость. Мы даем тебе жизнь в долг, и тебе придется вернуть ее с процентами. Ты думаешь, умереть – это верх геройства? Умирать страшно, пока тебя не убьют, а потом все. А вот жить, именно жить, каждый миг преодолевая тьму и косность – это совсем другое дело. Мы даем тебе жизнь, чтобы ты вернул ее с процентами, чтобы учился, зная, что на тебя смотрят невидимым взором папа и мама, я и Юрий Алексеевич, ребята, которые останутся здесь, понимаешь меня, дружище?

Гари смотрит себе под ноги, щурится, кусает губы, в конце концов, кивает.

– Чтобы это было не зря. Чтобы ты добился поставленной цели! Чтобы ты стал лучшим. И когда придет время полета к Юпитеру, чтобы ты попал в команду первопроходцев. А когда будет дан старт звездолету, мы все: родители, Юрий Алексеевич, я, ребята будем неслышно рукоплескать тебе. Ты понимаешь, о чем я, дружище. Понимаешь, что это не милость и не подарок, это строгий расчет получить проценты? Но только эти проценты достанутся не кому-то одному, а всем нам, всему обществу. Всему человечеству достанутся, понимаешь?

Паренек снова кивает, его глаза увлажняются.

– Тогда айда в вертоплан, Гагарин! – Акимжанов забирает у подростка арбалет. – Возле пилота есть еще место, рядом с рыженькой. Правда, симпатичная девчонка, а? И не вздумай плакать, дружище, она ведь на тебя смотрит, ты теперь пример для нее, для всех нас. Потом поплачешь, когда один будешь. Давай, дружище, давай, время не ждет!

Я благодарен Азамату за то, что ему удалось уговорить паренька без насилия. Мне становится стыдно, тоже еще психоисторик! В критической ситуации потерялся, готов был рвать собственных учеников. Но времени для угрызений совести нет. Я подбегаю к кабине вертоплана, смотрю на пилота, седеющего пятидесятилетнего брюнета. Лицо его похоже на бронзовую маску древнего индейского бога.

– Гильермо Эрнандес?

Пилот кивает.

– Спасибо вам, – говорю я по-испански, – постарайтесь, чтобы вас не сбили!

– Не волнуйтесь, сеньор, – отвечает он, – я зайду с юго-востока, там у них слабое звено. Информация из надежных источников. К тому же у моей компании-подрядчика договор с Альфехудаллой.

«Информация из надежных источников, – думаю я, – значит, аль- Димьяталла не сам додумался нас атаковать, значит, его все–таки спустили с поводка».

Я уже собираюсь отбежать от вертоплана, как Гильермо вдруг протягивает мне кобуру с пистолетом и два магазина к нему.

– Мой штатный, – поясняет он, – это все, что я могу сделать для вас, сеньор.

Я пытаюсь возражать:

– Не нужно, за потерю оружия с вас взыщут…

– Это мелочь, – латиноамериканец отмахивается, – вы мужественный человек, вы должны уйти, сражаясь. Я даю вам не просто пистолет, а частицу себя, и она уйдет вместе с вами. И забираю не просто ребятишек, но и часть самих вас. Это обмен душами, если вы меня понимаете.

Я киваю, благодарю Гильермо, отбегаю.

Вертоплан неуклюже поднимается, затем, стремительно набирая скорость, исчезает за купольными домами, ослепляющими прощальными лучами заходящего солнца. Вместе с ним улетают двадцать четыре ученика, мои сыновья и дочки. Я смотрю на оставшихся детей: восемь парней, четыре девчонки. Еще десять взрослых, не считая меня и Азамата. Итого: двадцать четыре человека. Столько же, сколько и улетело.

Двадцать четыре человека против, наверное, сотен зверолюдей. Ружья и арбалеты против автоматов, пулеметов, умных гранатометов и один только черт знает еще чего. Плохо вооруженные воины просвещения против оснащенных по последнему слову техники мародеров мракобесия…

Лица у большинства тревожно-сосредоточенные. Но почти ни у кого из ребят нет страха в глазах. Кажется, юность не знает трепета перед смертью. Кажется, они бессмертны…

Геннадий Иванович, черноусый медик, раздает ребятам и взрослым капсулы.

– Синтезировал наскоро, – бормочет он, – но ты просто засыпаешь, без мучений. Две минуты и все. Живым лучше им не даваться, особенно вас касается, девочки.

Я смотрю на девушек. Они стоят чуть поодаль: три негритянки и одна смугляночка. Я невольно любуюсь Тиной, юной воительницей, чемпионкой Магриба среди юниоров по стрельбе из арбалета, стройной светлоглазой пятнадцатилетней красавицей. Ее предки – туареги, а она сама – словно далекий потомок королевы Тин Хинан. Словно сама королева.

Тина ловит мой взгляд и улыбается. Спокойно. С достоинством.

Я слышал, что именно она придумала жеребьевку среди учеников… чтобы все было по-честному. И она же держала в руках коробочку со счастливыми и несчастливыми палочками. Меня внезапно осеняет – она стоит здесь отнюдь не случайно, она смухлевала. По-честному. Как лучшая арбалетчица обоих африканских Совьетвиллов.

Эх, Тина, Тина! Отпрыск гордых воинов пустыни. Разве ты должна умереть этой ночью? Разве все вы должны вот так сгинуть?

«Но у нас ведь есть два миниджипа…»

– Мы окружены, – говорю я, – но юго-восток – слабое звено противника. В нашем распоряжении две машины. С перегрузкой в каждую может поместиться по девять человек, всего восемнадцать. Для учеников и женщин приоритет, и даже не смейте спорить. Скоро стемнеет, и, может, вам повезет, вдруг прорветесь. Шансы, конечно, небольшие, но вдруг… Остальные примут бой здесь. Мне нужны пять добровольцев.

Азамат смеется. Боже мой, он даже сейчас находит силы веселиться или, скорее, делать вид, что веселится.

– Юрка, я тебя не брошу, засранца. Так что одного добровольца ты уже получил.

– Я тоже остаюсь, я же врач, – бормочет черноусый Геннадий Иванович.

Один за другим выходят три человека: повар Ренат, археолог Алекс, и местный саванновед, престарелый африканец Бхекизита с карабином в руках.

– Они думают, что могут напугать своей тьмой, – Бхекизита говорит по-русски, тщательно выверяя свою речь, – но я знаю, что есть тьма и не испугаюсь. Мои пращуры ели сердца убитых врагов. У каждого из нас пращуры ели сердца врагов!

– Мезолит, он такой, – соглашается Азамат и губы его растягиваются в улыбке, – только дай волю, сразу проявит себя!

– Но я хочу, – Бхекизита тянет слова, словно боится забыть их значение, будто опасается, что мы его неправильно поймем, – чтобы потомки каждого из нас устремляли свои сердца к свету звезд! Даже потомки тех, кто идет нас убивать.

Я молча киваю. В этот момент в наушнике слышится механический женский голос: «Юрий Алексеевич! На связи ректор ИТЭИ Кирилл Петрович Ломакин».

Я выдергиваю наушник из уха, срываю с себя коммутатор, бросаю этот хлам на землю, втаптываю его в пыль. Мне незачем слышать упреки начальства. Несоблюдение субординации, волюнтаризм, инфантилизм, авантюризм и прочее, и прочее, и прочее. Что мне могут сделать? С должности меня не снимут. Даже строгий выговор не впаяют.

Не успеют.

Очень быстро темнеет. Все, кроме меня и Азамата, рассредоточились. Мы засели за поваленным толстым деревом и наблюдаем за приближающимися к Совьетвиллу-2 боевиками. Где-то далеко на грани слышимости гудят моторы. Это два миниджипа стремительно уходят в юго-восточном направлении. Хоть бы у них все получилось!

– Слушай, совсем забыл тебе рассказать, – Акимжанов взводит тетиву арбалета, – я ведь с Рапа-Нуи не с пустыми новостями в гости к тебе приехал. Мы все-таки расшифровали таблички ронго-ронго!

Мое сердце ёкает. На мгновение я забываю, где нахожусь.

– И ты молчал?! – с укором и даже злостью произношу я. – Ты мне об этом только сейчас говоришь? Тоже мне друг называется!

– Да знаешь, как-то так получилось, хотел с глазу на глаз тебе рассказать. Мы договорились с коллегами в интернете об этом до поры до времени не распространяться, чтобы утечки информации раньше времени не было. Хотели сперва результаты в «Вестнике ИТЭИ» опубликовать.

– Так ты у нас теперь новый Кнорозов?

– Э-э-э, нет, я старый Акимжанов!

Я не выдерживаю и хохочу. Такой он, мой лучший друг, Азамат Акимжанов, поэт и археолог.

– Ну, рассказывай, давай, что там в этих таблицах? – я передергиваю затвор пистолета. – Ученые, как-никак, двести лет бились над загадкой письменности острова Пасхи.

– Ты точно хочешь узнать об этом именно сейчас?

– А когда еще? Другого времени уже не будет.

– Тогда слушай, – Азамат переходит на шепот и начинает тараторить, – постараюсь рассказать кратко и быстро, постараюсь уложиться в три минуты. В общем, как ты знаешь, ронго-ронго силлабическая письменность и в ней выделено пятьдесят два основных знака…

Я слушаю друга и в то же время слежу за передвигающимися короткими перебежками от укрытия к укрытию трусливыми тенями автоматчиков. Затем перевожу взгляд на загорающиеся на небе звезды и вдруг вспоминаю заключительное четверостишие «Исторической поэмы»:

Из тысяч решений задачи

Всегда выбирали одно.

А, может, других не дано?

Могли ли они иначе?..

Так вещает с трибуны Вселенская История.

Я всматриваюсь в небо и среди мириад огоньков замечаю сияющий над самым горизонтом Юпитер. Он, кажется, подмигивает мне, и я подмигиваю ему в ответ. Однажды, через много лет, к этому газовому гиганту обязательно полетит Гари. Мне очень хочется в это верить.

И я верю.