Секрет

Глава 1

— Миха! Миха!.. Ну Миха же!

Голова Серого возникла над забором и уставилась на меня прозрачно-голубыми глазами. Я перегнулся через подоконник.

— Есть секрет на тысячу лет! Выйдешь?

— Мамка не пускает.

— Обидно.

— Да уж.

— А что так, не пускает? Наказала, что ли?

— Неа. Там гости приехали, тетка Нюра и дядя Витя, и еще кто-то. Сидят в гостиной, мамка сказала: «Чтобы духу твоего не было».

— Давай через окно. Никто не заметит.

Я оценил расстояние до земли, потом до ближайшего вишневого дерева и покачал головой.

— Высоко.

— Да брось. Прыгай давай.

— Не буду прыгать.

— Ну я пошел тогда. Секрета не узнаешь.

— Стой!

Мне мучительно хотелось узнать секрет.

— Может, веревку мне кинешь?

— Нет у меня веревки. Так ты прыгаешь или нет?

— Серый, погоди. Я сейчас попробую выйти. По-пластунски проползу, как партизан.

— Я буду ждать тебя у калитки.

Серый исчез за забором. Вечерние тени уже пролегли в зарослях лопухов, жара спала — самое время для приключений. Но меня и манящую улицу разделяла гостиная.

Я медленно и осторожно спустился по лестнице на первый этаж и, задержав дыхание, прокрался к приоткрытой двери. Гости громко разговаривали и звенели посудой. Было сильно накурено, и у меня защипало в носу. Потирая переносицу, чтобы не чихать, я заглянул в щель.

Мать сидела у края стола, положив ногу на ногу. С верхней свалился тапок, и она шевелила в воздухе пальцами голой ноги. В руке она держала сигарету, а плечом опиралась на грудь сидевшего рядом с ней незнакомого дядьки. Дядька мне сразу не понравился. У него были редкие усики и словно выцветшие глаза. На диване сидели тетя Нюра, дядя Витя и баба Шура из двенадцатого дома. У всех были красные лица.

— …и я говорю: «Сука ты, Сереженька, сука»…

— Прекрати, Аня, — сурово сказала тетя Нюра. — Каждый раз, как напьешься, заводишь эту шарманку.

— На алименты одни не проживешь…

Я встал на четвереньки и пополз вдоль стены, пытаясь быть невидимкой, но половица скрипнула, и мать меня заметила. На мое счастье, она уже забыла о своем наказе.

— Иди сюда, Миша, сыночек мой, — запричитала она. — Один ты у меня остался…

Я послушно подошел к ней. Мать обняла меня за шею и притиснула к себе, уткнув головой между подмышкой и грудью. Я очень не любил, когда она была в таком состоянии. От нее противно пахло, и вела она себя странно. Но сейчас моей целью было выскочить на улицу, и я стойко сносил эту пытку.

— Здоровый лось, — сказал дядя Витя. — Сколько тебе уже?

— Девять с половиной, — невнятно промычал я в подмышку.

Гости замолчали и разглядывали меня, я чувствовал это спиной.

— Пусть погуляет, — неожиданно сказала баба Шура, и я испытал к ней искреннюю благодарность. — Чой-то ребенок будет дымом дышать.

— Иди погуляй, Мишенька, — согласилась мать. — Иди поиграй.

Я угрем выскользнул из ее объятий и выскочил на крыльцо, а оттуда к калитке, жадно вдыхая свежий воздух. У ворот меня ждал Серый, теребя резиновое кольцо на ограде.

— Еле выбрался. Так что за секрет?

— Надо за Тохой зайти. Я ему обещал. Потом втроем пойдем. Я кое-что нашел.

— Где?

— В лесу, который за выгоном. От лавы* направо.

— Далеко…

— То тебе далеко, то высоко. Струсил, что ли? Так и скажи.

— Не струсил, просто говорю. Пошли.

Мы шли по узкой тропинке, обсаженной с двух сторон кустами цветущего душистого шиповника: впереди Серый, за ним Тоха, и я замыкающим. Шмели басовито гудели в лепестках; сухие травинки кололи голые икры. Серый держал в руке палку и на ходу сбивал ей головки одуванчиков. По правде говоря, я пошел бы только с ним. Но с Тохой, хоть он и был младше нас на целых полтора года, приходилось считаться. У него были богатые родители, дарившие ему то машинки на радиоуправлении, то солдатиков, у которых сгибались руки и ноги и которых можно было раскрашивать, как хочешь. А в этом году ему подарили велосипед. Настоящий велосипед! Я всю жизнь мечтал о собственном велосипеде…

Ради того чтобы Тоха делился с нами игрушками и дал покататься на велосипеде, мы повсюду таскали его с собой и выносили отвратительное поведение и потоки нецензурщины, которые этот приличный с виду ребенок извергал ежеминутно. Вот и сегодня Серый взял его с собой, рассчитывая получить за свой суперсекрет достойное вознаграждение.

Добравшись до лавы, мы обнаружили, что вода прибыла и доски немного подтопило. Пришлось разуться и босиком пройтись по скользкому мостику. Тоха орал благим матом, держа в каждой руке по ботинку.

— Ой, мать твою!

Балансируя над темной толщей реки, я воображал, что меня захватили в плен пираты, связали руки и заставили прогуляться по доске. Подо мной кишмя кишат акулы, жаждущие разорвать мою плоть на части. Но я выжил: спрыгнул с мостков на другом берегу, и пиратам оставалось лишь кусать локти, видя мое чудесное спасение.

— Долго еще? — Тохе уже начало надоедать затянувшееся приключение.

— Скоро, — ответил Серый, шнуруя кроссовки.

Мы прошли еще немного вдоль реки и свернули в лес. Тут и там в траве алели крупные земляничины. Я перебегал от одной к другой и не мог остановиться. Серый окликнул меня:

— Миха, направо!

Я ускорился, догнал их, и мы спустились в глубокий овраг, порядком испачкав землей руки и колени.

— Здесь, — сказал Серый.

Я сначала даже не понял, что там такое, но потом подошел поближе и увидел. Вытянувшись и окоченев, на дне оврага лежал труп кошки. Черная. Не очень крупная. Посеревший, прежде розовый нос и крепко зажмуренные глаза. Вспугнутая моими шагами муха отлетела чуть поодаль, не желая оставлять добычу.

Тоха потыкал кошку веткой.

— Дохлая. Так это и есть твой секрет?

— А что, разве не круто?

— Не очень.

— Почему?

— Будто я кошек не видал.

— Это мертвая кошка. — Серый сделал особое ударение на слове «мертвая». — К тому же черная. Ты знаешь, что черные кошки приносят несчастье? А мертвые черные кошки — это вообще… страшная сила!

Мне уже стало не по себе, как только я увидел труп, но Тоху так легко было не пронять.

— Не страшно.

— Зато мы можем делать с ней все, что захотим.

Тоха пнул тело ногой.

— Особо не поиграешь.

— Предлагаю похоронить ее, — подал голос я. — Давайте выкопаем ей могилу, а сверху поставим крест. Тогда она уже никому не сможет принести несчастье. Если ее не закопать, то она сможет превратиться в зомби и придет в деревню!

Серый поддержал меня, но Тоха снова воспротивился.

— Если она превратится в зомби, то ей ничего не стоит выкопаться из могилы. Надо сжечь ее! Серый, у тебя есть спички?

У меня даже мурашки по спине побежали, до того это было смело. Серый тут же достал из кармана коробок. Идея сжечь кошачий труп была заманчивой, но опасной. Я попробовал протестовать:

— Взрослые заметят дым и нам конец…

— Не ссы, не заметят…

Мы собрали хворост и возложили на него кошку. Серый принял пафосную позу, воздел кверху руку и произнес:

— Я, инквизитор Торквемада, приговариваю тебя к смертной казни через сожжение!

Он чиркнул спичкой, поджег пучок сухой травы и сунул его в хворост.

Когда от кошки пошел запах горелого мяса, меня замутило. Тоху, по-видимому, мутило тоже, потому что он сжал губы и опустил голову. Серый закашлялся и прикрыл рот руками. Мы стояли и смотрели в костер, пока он не догорел. От кошки осталась черная спекшаяся масса, а сверху — подернутый поволокой пепел.

Серый раскидал угли и присыпал их землей.

— Пошли, — угрюмо сказал он. — Уже дойка вечерняя прошла, еще искать нас будут, чего доброго.

Только тогда я заметил, что солнце уже почти село, выпала роса и стало зябко.

Мы молча вылезли из оврага и пошли к лаве. Земляника росла прямо под ногами, но что-то уже совсем не хотелось. Над рекой поднимался туман, и оглушительно стрекотали сверчки в зарослях дурманящей таволги. Никто не произнес ни слова, даже Тоха, каждый думал о своем; и только на том берегу, застегивая мокрые сандалии, я неожиданно вспомнил и спросил:

— Серый, а что такое алименты?

Когда я вошел в сени, то первым делом обратил внимание на обувь. Гости ушли, осталась только одна пара мужских ботинок. Я вздохнул, прошел на кухню, заглянул в холодильник, выпил молока прямо из литровой банки и пошел к себе в комнату. На столе в гостиной было кошмарно грязно. Под потолком летала оса. Мать и чужой дядька лежали вместе на диване. На меня они не обратили никакого внимания. Мне было очень противно, но я понимал, что это не мое, детское, дело, и поэтому просто поднялся наверх, разделся и лег в кровать.

Среди ночи я проснулся и больше не мог уснуть. Сначала я подумал, что мне жарко, перевернул подушку другой стороной, но сон не шел. Потом я услышал размеренный скрип кровати из комнаты матери. Так и не ушел тот дядька… Мне было не в новинку то, что у матери иногда остаются на ночь разные дяденьки и они зачем-то двигают там мебель, поэтому я просто закинул руки за голову и стал смотреть на луну в открытом окне. После этих мебельных перестановок дяденьки обычно больше не появлялись, редко когда приходили еще раз или два. Я их не любил, из-за того что мама потом долго ходила грустная и злая, пила водку, плакала и много курила. Потом она приходила в себя и снова бывала добрая, но появлялся очередной дядька, и опять мама плакала, пила и курила.

Внезапно мне вспомнилась сожженная накануне кошка, и я понял, что именно она не дает мне покоя. Грустно и пронзительно смотрела она на меня зажмуренными глазами. Не думала она, что после смерти будет сожжена на костре, и прах ее развеет ветер. Надо было похоронить ее по-человечески, и тогда бы ее душа упокоилась. А теперь ее призрак будет скитаться по округе и являться мне по ночам: вечный призрак черной кошки, сгорающей в языках пламени, рассыпающейся в пепел, а потом возрождающейся, как птица Феникс, чтобы снова гореть…

Меня прямо передернуло, и я в ужасе забился с головой под одеяло, потому что мне померещилось движение в углу комнаты. Но не мог же я всю жизнь прожить под одеялом! Медленно, но верно я осознал, что выход из положения только один. Надо похоронить то, что осталось от кошки. И очень срочно. Иначе я обречен.

Но выйти на улицу я никак не мог. Чтобы спуститься по лестнице, надо было сначала пройти через комнату матери, а сейчас это было еще невозможнее, чем вечером. Оставался только один путь — через окно. То самое окно, через которое меня сегодня приглашал вылезти Серый, а я побоялся. Я влез на подоконник с ногами и с тоской посмотрел на землю. Неожиданно меня осенило. Веревки из простыней! Как я раньше не додумался! Я стащил с кровати простыню и привязал один конец к оконной ручке. Теперь я мог спуститься, как сэр Ланселот на помощь рыцарям. Я аккуратно съехал вниз по простыне, спрыгнул на землю и пробрался через потайную дыру в заборе.

Этот отчаянный поступок я запомнил навсегда. Ночь дышала мне прямо в уши. Пыля босыми ногами по обочине, я добежал до шиповничьей тропинки и свернул на нее. Где-то вдалеке лаяла собака, и доносилось гуканье ночной птицы. Аромат свежей травы кружил голову. Я старался не думать о змеях, ядовитых пауках и скелетах с косами по обе стороны дороги. А самое главное: не думать о том, что призрак кошки уже ждет меня на месте своей гибели.

Как только я пересек границу леса, то у меня волосы встали дыбом от страха. В темном лесу было куда страшнее, чем в открытом поле, и я пожалел, что второпях не захватил с собой фонарик. На всякий случай я подобрал толстую палку, хотя понимал, что против призраков, например, это очень слабое оружие. Больше всего я боялся, что пропущу спуск к оврагу, но все же свернул вовремя.

Склон оврага был залит лунным сиянием, и тем чернее и бездоннее казалась его глубина. В неподвижном воздухе еще витал сладковатый дым костра. Я попытался было аккуратно спуститься, но нога соскользнула, и я стремительно съехал на дно, здорово ободравшись обо что-то острое.

Кошка была здесь. Глаза привыкли к темноте, и я видел очертания ее бесформенных останков. Вот-вот набросится… Задержав дыхание, чтобы ненароком не вдохнуть исходящий от нее смрад (я верил, что от этого можно заболеть и умереть), я поднял хворост и перенес кошку в ямку поблизости. Затем закидал ее землей, примял и смастерил крест из двух веточек. На этом моя миссия была выполнена, и я полез из оврага, не оборачиваясь. А потом припустил что есть духу, будто за мной гнались все обитатели леса. На мостках я подскользнулся и упал в воду.

Домой я пришел мокрый, грязный и раненый. С трудом вскарабкался по простыне, уже не заботясь о том, чтобы не наделать шума, упал на постель с чувством выполненного долга и моментально заснул в глубоком удовлетворении.

Утром я проснулся поздно от настырного ора соседского петуха. Было жарко и пасмурно. Я оделся, спустился вниз, умылся и пошел на кухню. За столом сидел вчерашний дядька в майке, а мама жарила оладьи у плиты. Дядька хмуро курил и без слов посмотрел на меня исподлобья. Мама оглядела меня и сразу начала кричать:

— Где ты валялся, скотина? Вчера ведь только постирала вещи, ирод проклятый! Никакого уважения! Покажи ногу! Что это? Где ты так умудрился?!

Она достала из аптечки йод и щедро намазала мне бедро. Страшно щипало, но я не мог дать слабину перед дядькой и промолчал, стиснув зубы.

Я уже доедал свои оладьи под аккомпанемент маминых ругательств, когда от калитки донеслись дребезжание и крики:

— Миха, выдь на улицу!

— Никуда ты не пойдешь, — с новыми силами взвилась мать.

— Я на секундочку, — сказал я и быстро выскользнул из-за стола.

По дороге перед воротами на Тохином велосипеде гордо рассекал Серый. Сам Тоха стоял тут же и внимательно контролировал, чтобы Серый не позволил себе слишком много.

— Классный велик, — Серый был очень доволен.

Я пожал плечами.

— Выйдешь с нами?

— Неа.

— Стало быть, наказала-таки?

— Угу.

Серый подкатил поближе.

— Совершенно секретно. Мы с Тохой сегодня ходили туда же…

— И что?

— Нет ее там. Зато рядом могила. Ты понимаешь? Ее кто-то похоронил. Ночью.

Тоха согласно кивнул.

— Охереть, а?

Я снова пожал плечами и зевнул.

— Пошел я, а то мамка сердиться будет.

— Ладно, Миха. Приходи, как выпустят.

Они поехали дальше, а я пошел в дом, поднялся к себе, сел с ногами на подоконник и стал смотреть в поля. Мне было хорошо и спокойно. С души словно камень спал. Но больше всего мне нравилось то, что у меня наконец есть свой собственный секрет — самый крутой и настоящий секрет на свете.

*Лава, лавина (диал.) - мостки из досок, перекинутые через речку или ручей.