Счастье

Глава 1

СЧАСТЬЕ

Мне кажется, что я умер.

И это странное чувство холодит сердце сквозняком испуга. Не первый раз сквозит, последнее время чаще, отнимает пустотой желания. Пытался поймать его приход, угадать зыбкие знаки приближения хотя бы за миг, не поддаться ему, выстоять. И все же оно приходит ниоткуда. И оглушает звенящей тишиной.

Как сейчас, когда я смотрю на крохотную пятерню, зацепившуюся доверчиво за мою ладонь. Мягкую, нереально легкую, словно парашютик одуванчика, почти прозрачную копию моей — грубой, уродливо огромной, изрезанной складками и белыми паутинками шрамов. У крохотных пальчиков аккуратненькие ноготки, словно кукольные. Линия жизни, линия сердца — ясные, светлые, словно нарисованы карандашом ни разу не обиженного художника.

Хозяин ладошки лежит у меня на сгибе локтя и молча наблюдает за мной удивительно серьезным взглядом понимающих глаз.

И мне кажется, что я умер.

Наверное, испуг и толкает меня обратно, в жизнь. И я опускаю взгляд в корявые трещины асфальтового наждака дороги. Мне немного стыдно перед хозяином ладошки за эту слабость, за странное чувство, пустое, засасывающее. Это чувство пахнет сыростью. Я помню этот запах, он въелся в меня, словно ржавчина, он — часть меня, та часть, которую я хочу забыть. Забыть, как…

…Очнулся рывком. Снилось ли что или бредилось — забылось сразу. Чернота — вязкая, без зернышка света, тугая сырым теплым воздухом, ни проглядеть, ни выдохнуть. Моргнул дважды, только чтобы понять, что веки открыты, закрутил напряженными глазными яблоками, стараясь поймать хоть отблеск, искорку. И ужас окатил холодом. Умер — нет? Дернулся, отталкиваясь всем телом от мягкого, пыльного, и всплеском боли отключился…

…В распахнутых дверях магазина сумасшедше красивая девушка. Она смотрит на меня тепло, оценивающе немного, и ее изящные губы изгибаются знакомой улыбкой:

— Папа-ня-а, — произносит она с оттенком уважения.

И видно, что нравится ей видеть меня с ребенком на руках. И мне нравится отражающийся в витрине нескладный увалень с крохотным белым человечком на локте. Девушка подходит ближе, в ее взгляде — и мягкая ирония, и сладкая, густая, словно мед, гордость — гордость собой, гордость своим сыном, лежащим в колыбели моих рук, гордость мной, ее мужчиной, и от этого взгляда тишина вновь обнимает меня пустотой…

…Темнота вокруг, непроницаемая, беспросветная. Тишина не так беспощадна, иногда слышатся щелчки, кажущиеся бьющими по бумаге рассыпчато каплями, но я убедил себя, что это — выстрелы. Мне нужны выстрелы, я жду их, вслушиваясь чутко в беззвучность плотного воздуха. Выстрелы — свои. Выстрелы — спасение.

Не помню, успел ли я сам выстрелить. Помню, как спрыгнул с брони, но на земле меня уже тащили, лицом вниз, под руки, и перед глазами качались, дергались, подпрыгивали, словно живые, осколки битого кирпича, гильзы, щепки и, странно, игрушки: кубики с буквами, помятая жестяная юла, куклячьи штампованные ноги, придавленный обломком табурета лохматый мишка с одним блестящим глазом-пуговицей. Тяжелые капли щедро шлепались, сворачивались в комки, собирая пыль, размазывались лучистыми жирными кляксами, и странно-отстраненно я понимал и видел, что это моя кровь, и бежит она слишком быстро, словно лопнул я, как старый бак, по шву, обнажив нутро.

Разбитый косяк двери. Пыль. Ступени вниз. И темнота, и сырость, липкие, холодные, пеленают неподвижностью. Меня тащат уже волоком. Опускают в мягкую жирную грязь. Суют в ладонь ребристую шишку гранаты. И уходят удаляющимися выстрелами…

…Глаза жены:

— Все хорошо?

— А что?

— У тебя был такой взгляд…

Вздыхаю неосознанно, и показалось — затхлая сырость на выдохе тошно обволакивает нёбо, словно тот подвал во мне.

— Что-то случилось?

— Нет, — качаю головой. — Пойдем?

Она смотрит на меня внимательно, и когда я отвожу глаза, понимает, что объяснений не будет, соглашается легко:

— Пойдем.

Мягкая звездочка ладошки малыша тревожит меня. Зачем я это вспомнил? Зачем?.. Как связаны они, эти тонкие пальчики и душная сырость подвальной могилы, где я умирал, где…

…У меня уже нет ни капель-выстрелов, ни надежды. Я слушаю мертвенный холод в ногах и ладонях, холод, страшнее которого нет стужи на свете, настолько он обжигающе беспощаден, от него ломит кости и, хотя я еще могу, кажется, пошевелить пальцами, они бьются друг о друга бесчувственно, с сухим стуком сосулек.

Когда холод входит в грудь, я в ужасе ищу гранату, последнюю оставленную мне гранату, не в силах справиться с ужасом смерти, щупаю окоченелыми руками темноту и не нахожу спасения — видимо, оттолкнул далеко в бреду. И, осознав себя на последней грани, остывающей кровью на дне безразличной пустоты, беззвучно плачу. И слезы, кажется, ледяными горошинами скатываются быстро по щекам. И я одними губами вспоминаю всех, молюсь безостановочно за них, освобождая сердце, хоть и не верил в жизни, но иного дня для меня уже не будет…

…Осторожно, согнувшись, опускаю сына в корытце коляски. Он следит за мной внимательно блестящими умными глазами, словно пытается разгадать мою странную озабоченность или подсказать что-то, но не знает, как. И жена, моя женщина, становится рядом, смотрит быстро, проверяет, не готов ли рассказать, мягко берет меня под локоть:

— Домой?

Небо собирается складками. Скоро пойдет дождь, он пахнет свежестью, предупреждает о себе легким громовым ворчанием.

— Домой, — соглашаюсь.

Коляска, похрустывая шинами по камушкам, катится, подрагивает, и малыш утомленно моргает. Глянув на меня еще раз, проверить, тут ли я, опускает медленно веки. И спит, и лицо его светло, словно лик иконы. Так тихо и безмятежно в этот момент в воздухе, что, кажется, гром деликатно помалкивает в небе и время останавливается для меня вновь…

…Я лежал долго-долго. Бесконечно долго. Холод ушел. Боль ушла. И тьма ушла, я больше не вглядывался в нее. Ничего не хотел. Ничего не ждал. Поначалу понимал еще, что эта вот покойная благость, накрывшая меня после адских страданий, страшнее раны, потому как она и есть — всё. Ее и боялся я всю жизнь. И боится ее все живое.

Но скоро стало все равно. Я едва дышал, и дышал ли — не знаю.

Ни о чем не думал. Ничего не желал. Никуда не спешил. Висел в застывшем мгновении. Расслабленный и покойный…

…Встрепенулся в кармане мобильник, я прижал его ладонью, чтобы не орал громко, кивнул любимой:

— Отойду.

Она перехватила ручку коляски, улыбнулась.

Остановившись в пяти шагах, глянул на дисплей телефона, поднял трубку к уху:

— Привет, мам.

— Привет. Как у вас дела?

— Нормально. Гуляем.

— Как младший?

— Нормально. Спит.

— Как жена?

— Нормально. Улыбается.

— А ты?

— Нормально. Стою.

— Не болеешь? Что-то голос у тебя странный какой-то…

Чувствует мама что-то? К чему этот подвал мне опять привиделся?

— Да вроде не болею. Хорошо все просто. Оттого и сказать вроде нечего.

— Счастлив, ага?

— Н-не знаю, — сам себе удивился, не думалось об этом. — Это как?

Мама засмеялась, хорошо так засмеялась, как в детстве моем:

— Когда все хорошо. Когда ничего и не хочется.

Вот оно! Я схватил сырость воспоминаний за хвост…

— А мне и не хочется, — улыбнулся. — Может, если только пива кружечку. И то, — прислушался к себе, — не поймешь, хочется или только помнится…

— И слава Богу, — мама засмеялась еще. — Ладно. От отца привет. Пока, звоните.

— Передавай привет от нас. Пока.

Смотрю на девушку в розовой курточке с коляской, ожидающую меня. Улыбаюсь, наверное.

Вот оно. То самое пустое чувство. Не знал я, что такое счастье. И не рассказывал никто. Не учили нас жить счастливыми. Умирать, убивать, бороться изо всех сил, натянутыми сухожилиями, вздутыми венами, на пределе, на последнем дыхании, дрожащим нервом, крошевом зубов, пролитой кровью… И не догадался, что я просто сумасшедше и по-человечески… счастлив.