Шуршалов Владислав

Сборник рассказов и миниатюр

Записки о смерти

Предисловие:

Либо тоннеля не существует, либо меня в него не пустили.

Запись 1-ая (14.09.2001):

После «пробуждения» чувствовал себя глубоко обманутым и разочарованным; ледяной холод костяных рук не обжог плечи, милосердный успокаивающий голос не звал за собой. Она не пришла. Впрочем, никто мне ничем не обязан. Кто вообще сказал, что там со мной будут носиться, как с малым дитём? Я был предоставлен самому себе — это сродни тому, как назвать бродягу, потерявшего дом, свободным. Слово «свобода», вне контекста, звучит возвышенно и гордо, но дай ему рамки — и теряется некая серьёзность, словесная главенственность. Ограничения уверяют, будто человек имеет власть над символом, но это глубокое заблуждение; понятие одного и того же слова можно трактовать по-разному, что и делает некоторые фразы опасными в устах относящегося к ним с пренебрежением...

Запись 2-ая (15.09.2001):

Предположим, рамки сняты, и свобода предстала во всей своей необъятности. Разве категоричность систем жизни и смерти не будет ослаблена и поглощена охватом её значения? Как и всё возвышенное, свобода требует от человека полного, добровольно-принудительного повиновения. То есть, человек априори несвободен; изначально он находится в прямой зависимости от жизни, и никак не наоборот, но хватка её слаба, и вот мы покинули тело-клеть, как снова попадаем в инородную среду, в иную зависимость. Такая картина мира обнажает свободу в перспективе недосягаемой величины. Мне известно некоторое восточное видение школ, решивших достигнуть свободы, прервав бесконечный перегон между жизнью и смертью; они пошли дальше, считая «небытие» достижением абсолютного освобождения, и гармоничное растворение души в мире нашло решение в удивительном столкновении противоположных представлений о загробной жизни. Но я убеждён в пережитом. Мы зависим от слова не столь как от символа, сколь от его значения; если я существую после смерти, то ценность слова «жизнь» и «смерть» существуют и как часть покинутой мной реальности, и как составляющая загробного мира. Мы — рабы слов, а не властители. Свободный от жизни по-прежнему находится в плену — это плен мёртвой среды и существующих понятий, ибо слово познает смерть, когда умрёт последний человек.

Запись 3-ая (16.09.2001):

Я не придерживаюсь атеистических взглядов, но и не позиционирую себя как верующего; сверхъестественное, как правило, ограничивалось мистическими пропажами различных мелких предметов. Признать свою тотальную рассеянность куда страшнее, чем предположить существование духа-воришки. Но вообразить — полдела, а вот поверить — это уже высшая сфера! Я умею воображать, но не умею верить. Поэтому мне не хотелось ограничиваться христианством. Стал тешить себя надеждой увидеть после смерти Мару или Анубиса, встречающих умершего с широко разведёнными руками. Меня строго воспитывали с самого детства, учили молчать в присутствии взрослых. А что сказать им, существам вечности? «Простите, но, кажется, я ошибся раем»? Теперь я вернулся оттуда, откуда, если верить поговорке, никто не возвращается. И что мне сейчас делать, если стало ясно, что дух-воришка — это моя память?

Запись 4-ая (20.09.2001):

Как думаете, чем ближе подходит отпущенный срок, тем сильнее он чувствуется умирающим? Имею в виду, когда человек за месяц (или даже неделю) предрекает собственную смерть. Например, если завтра на мою голову упадёт кирпич, смогу ли я почувствовать грядущую опасность, вовремя её предотвратив? Это бывает непосредственно в момент опасности — включается некая интуитивная программа, говорящая: «обойди». Но... за неделю до этого? Звучит наивно. Позвольте спросить (и не посчитайте вопрос кощунственным): вы когда-нибудь смотрели в глаза людей, которым было вскоре суждено умереть? В них очень четко отражается печать Танатоса. Как часто приходилось слышать от них слова о кульминации? Многие, кого я знал, упоминали этот феномен. Мне подумалось, если смерть от возраста или болезни является естественной, то, когда человек умирает от упавшего с неба кирпича, его гибель является причиной чьего-то вмешательства... Так кто за это должен отвечать?

Запись 5-ая (20.09.2001):

Интересно, а что видели в моих глазах врачи, когда пытались «вернуть» к жизни?

Запись 6-ая (21.09.2001):

Случилось ли это прямо на операционном столе? Помню мелькающие жёлтые огоньки, белые и синие краски, которые смешивались, словно море и морская пена. Цвета, по сути, приятные. И было их, наверное, куда больше. Но всё было так быстро, что пришлось закрыть глаза. А дальше — провал. Не знаю, сколько это длилось. В очередной раз по телу прошёл электрический заряд — дефибрилляция. Кардиомонитор показывает отсутствие пульса. Нескончаемые движения рук, повторяющие одно и то же действие. Заряд за зарядом. Судорожная суета. Глаза врачей мечутся по сторонам в поисках спасительного средства. В поисках эдакой панацеи, капнул — и пациент вылечен... жив! Минимум работы — максимум прибыли. Я всё это вижу, но уже... как бы верно выразиться... со стороны. Они сострадательно переглянутся и, чуть горюя, опустят руки. Дата смерти занесена в базу (я её даже смог разглядеть). Всё и так ясно — я пропал. Скоро сообщат моим родным. Дальше весь этот фарс с погребением. Могильный бизнес — вот и прелести жизни. Прошу, похороните меня в моём дворе — и посадите на могиле дерево...

Запись 7-ая (25.09.2001):

Снова сажусь за записи, пока выдалась свободная минута — воспоминания ещё живы. Иногда память, как форточка, через которую наружу просачиваются бледные застоявшиеся воспоминания. Но чаще её приходиться держать закрытой. Так вот...

В тот момент у меня исполнилась давняя мечта — я увидел себя со стороны. Сколько раз приходилось смотреться в зеркало, но только теперь могу точно сказать, что там всегда был кто-то другой. Я выгляжу именно так, как покоящийся на операционном столе покойник. Невысокое, худощавое тело. Русые волосы и отстранённый взгляд карих глаз. Я не так и страшен. Смерть, — подумал я тогда, — мне только к лицу. И, знаете, прекрасно, что я так решил. Как там говорил Декарт? Я мыслю, следовательно, я существую? Хорошо для начала моего трагического конца. Впрочем, теперь, когда я это вспоминаю, то невольно прихожу к мысли: так ли трагичен был факт моей смерти?

На что это было похоже? Знаете, как будто вернулся в младенчество! Будучи младенцем, я вряд ли осознавал тепло материнской груди или запах её молока. Ощущения были новыми и чистыми, самыми крепкими и нежными. Но сейчас я полностью в их власти — такое родное ощущение тепла и спокойствия! Я чувствую это каждой фиброй души! Это простор, беспрепятственность, независимость от мира, так как я, кажется, и есть мир, обволакивающий каждый сантиметр реальности. Будто я стал одним целым со всем, что поддаётся восприятию человека и сверх того. Стал неотрывной частью чего-то большого, что принято считать жизнью — уютно чувствующая себя шестерёнка в этой запутанной системе смерти. Я и не осознавал, насколько пошло и ограниченно звучит слово «жизнь» в устах человека. Всегда ли после смерти меня бы преследовало это ощущение? То есть, хочу сказать, если это не просто какой-то этап, связывающий начало с концом... или приятный бонус, как мелодия при звонке. Если ответ «да», то я бы даже хотел остаться в таком состоянии как можно дольше...

Запись 8-ая (26.09.2001):

Я — выпавший из машины жизни винтик, в окружении снующих врачей, разглядываю своё тело. И что? Это вся смерть? Мне она представлялась другой. Мне нужна была подсказка, но знаков не было. Что мне делать дальше? Страшна не неизвестность, а ожидание. Я понимаю, у неё столько работы... вдруг она меня попросту не заметила? Кто я такой для неё? Мелкая сошка. Крошка в пустыне. И тут я одинок в своих начинаниях.

Нет... Опять я думаю о ней, как о чём-то материальном. Чёрти что! До чего нужно довести человека, чтобы он не смог ни на йоту усомниться в укоренившихся эталонах? Кем и когда это закладывается? Родителями? Родителями их родителей? Устрашающая градация законов и табу: не трогай руками, не прелюбодействуй, ходи в шапке, верь в Бога. Огради себя от мира незнанием и боязнью идти навстречу. Заройся в земле вместе со своими чувствами. Запрись в бункере вместе со своими мечтами о небе. Уверуй — дай слабину, отказавшись от собственных попыток в надежде, что всё решат за тебя. Искоренить этот сорняк практически невозможно, он прочно засядет в уютном гнезде человеческого сознания и будет время от времени напоминать о себе, как ноющий зуб. Я считаю, что вера подобна зависимости от курения. Разлагает тебя изнутри, уверяя, что всё идёт во благо и успокоение. Не прав? Пусть первый бросит в меня камень. И дело даже не в том, что вера кажется мне слабостью, а в том, что такую силу превратили в показательные выступления. Золото тоже может чернеть. Человек умирает — и что остаётся после него от его веры? Что есть вера без опыта? И мой опыт в том, что я очнулся часами позже.

Часами позже — а мне показалось, что прошёл десяток минут от смерти до моего спасения. Как правило, данное состояние длится три-четыре минуты. И, выходит, что я, действительно, был мёртв. Врачи наперебой говорили, что моя жизнь оборвалась с концами. Случаи выживания редки. Приводили доводы, снимки, какие-то бумаги. А я сидел живёхонький. Ещё мало чего понимая, как и они. Это был редкий случай, при котором можно смело заявить, что людям свойственно ошибаться. Вот он я! Голова болит, и всё расплывается, будто в тумане. Так вот как чувствуют себя вновь ожившие «мертвецы»? Ощущение тепла и спокойствия покинуло меня — ко мне вернулись ложные понятия доброго и злого. Голова набита свинцом от ненужной и смятой в ком информации. Мне снова холодно. Мне снова тесно. Но было что-то ещё...

Я — это снова я. Или я не прекращал быть собой?

Запись 9-ая — она же последняя (27.09.2001):

Прошло уже два года, но только сейчас, когда спала пелена и окрепла мысль, я пишу эти записки. И каждый раз, перечитывая, понимаю, что что-то упустил. Как ухватить ту тонкую нить, если она обретает смысл только в мире по ту сторону? Страшнее то, что придётся столкнуться с этим вновь — попасть за ширму сцены. Снова поймать её, как следует подготовившись, но не имея возможности вернуться назад. Я не верю в повторную удачу — от смерти не убежать даже самой смерти. И хватит на этом...

Послесловие:

Может, в тот раз... мне просто не хватило терпения немного подождать?

Отражение

Случалось ли вам столкнуться с внезапным осознанием иллюзорности происходящего? Представлялась ли реальность красочным сном, а сил, чтобы взять его под контроль, совершенно не находилось? Стоит ли вообще цепляться за него? И, наконец, что есть сон, как не состояние покоя?

В двадцатом веке считалось, что целый день в мозге накапливаются различные химические вещества, которые рассеиваются, пока человек спит. Благодаря этому, мы видим сны. Современная наука отстаивает мнение, что виной беспорядочная электрическая активность. Импульсы в черепной коробке, посылаемые стволовым мозгом, разбираются передней частью — этот процесс и есть сновидение, участие в котором мы принимаем лишь отчасти. Но мы не задумываемся об этом, ведь всё идёт своим чередом: встречаемся с друзьями, посещаем магазины, чьи вывески, вероятно, не встретить на улицах наших городов. Они могут быть, как плодом воображения, так и иметь под собой чёткую основу — например, фотографию кафе, существовавшего за сотню лет до нашего рождения. В них мы можем видеть лица, запечатлённые сознанием наяву. Мы ежедневно видим людей на улицах, по телевидению, в социальных сетях и даже в панорамных путеводителях по городу. Но сон быстро проходит. Вместе с пробуждением приходит горечь воспоминаний или радость открытий, но чаще он попросту забывается нами, тогда остаётся лишь...

— Серый! Он опять заснул, что ли? Толкните-ка его, кто-нибудь, — сказала Ирина. Очень своенравная и упрямая девушка. Некоторым она может показаться грубой, но я так не считаю. Оноре Де Бальзак, которого она так любит читать, назвал бы её «очаровательной проказницей». В ней, как и в его книгах, действительно, есть нечто мрачное и аристократическое.

Узнаю голос Софии, сидящей рядом со мной:

— Пусть поспит, чего вы к нему пристали?

Умная и заботливая девушка. Уверен, каждый встречал таких людей, о ком нельзя сказать слишком много, но, если спросят, то первое, что придёт на ум — это «уютный человек».

К сожалению, её не послушали. Максим пихает меня в бок, а затем тормошит, словно я не человек, а плюшевый медведь:

— Старик, хватит в облаках витать! Мы закончили, теперь твоя очередь. Расскажешь, а потом спи, сколько душе угодно...

Он человек строгих, проверенных правил, но, если ты их соблюдаешь, то будешь достоин стать объектом его доброты. Лично я ещё всегда завидую его харизме, которая даже истерическую панику превращает в изысканное представление — нередко этим наслаждаюсь.

Тем не менее, он неправ — хватит наводить тоску. Разве это истории? Какой-то сборник шаблонов! Последнее, что помню — искажённый пересказ легенды о призраках Чиллингема. Но там тела мальчика и отца были найдены, после чего привидения исчезли. А у Софьи, при всём моем уважении, под конец пошло одно циркачество. Кажется, пару лет назад что-то подобное снимали Мёрфи и Фэлчак.

Говорю достаточно громко, но скрывая раздражение (честно, едва ли мне это удаётся):

— Да знаю я, сейчас начну! Андрей, кинь бутылочку, горло пересохло. И веток подкиньте, костёр тухнет же...

Андрей — это сухопарый, подтянутый и слегка сутуловатый человек с железной волей и гибким аналитическим умом. Он на несколько лет помладше меня, но, если сравнивать нас внешне, то производится обратное впечатление.

Пока брошенные Максимом ветки дразнят вновь разгорающийся костёр, мне в руки передается бутылка Bell’s. Андрей подгоняет меня начать историю:

— На здоровье! Ну, не томи...

— Ага... спасибо. Эх, так вот, была поздняя ночь...

***

Прогулка затянулась допоздна. На улице было ещё жарко, но осень начинала заявлять права на погоду. Ночной ветер остужал горячие головы — мы шли небольшой компанией, стараясь не обращать внимания на проходящих мимо людей. В ночных красках все они казались подозрительно грустными. Куда больше привлекали выстроившиеся рядами магазины. Стоит на некоторое время заделаться аскетом, чтобы, выйдя из дома, заметить среди этих реклам и манекенов отсутствие постоянной формы — сегодня нас кормят одним, а завтра новый завоз. Скидка! Только для вас! Ведь вы, разумеется, особенный!

Я не успел понять, как остался в одиночестве. Друзья один за другим покинули меня по ведомым только им делам. Толпа прохожих тем временем редела. Город терял последние яркие краски. Неоновые вывески превращались в чёрно-белые пятна, сменяющие друг друга на фоне не менее мрачного неба. Дома, из чьих окон лился приглушённый свет, тоже выцвели. Даже деревья. Словно Бог щёлкнул рубильник — и мир уснул. Всё в момент преобразилось, вытянулось ввысь. Только я один оставался нормальным, хоть и стоял с опущенной головой. Ощупывал себя с ног до головы, чтобы убедиться в этом. Вертелся, как собака, гоняющаяся за хвостом, чтобы разглядеть вставшую позади тень. Осталась ли она со мной? Город полностью опустел. Я боялся поднять взгляд, так как воображение рисовало странные картины. Мне почудилось, что местные дома, удлиняясь, пронзают своими шпилями звёздное небо. Насаживают на острие картонные звёзды. Я протёр глаза, задался вопросом: «а не сплю ли я?» Объяснение пришло само собой: «не паникуй, сейчас же ночь — потому все и ушли по домам, остальное только игра света». Стало куда спокойней. Слишком себя накручивал в последнее время. К тому же, я недавно чуть-чуть выпил... Звучит правдоподобно...

Пошел прямо по улице мимо ларьков и жилых комплексов, но, казалось, не шёл, а уже плыл куда-то вдаль. Вдруг возникло стойкое ощущение, что вот сейчас, прямо сейчас, я потеряю форму, растекусь серой кляксой по тротуару и стеку в сливной канал. Да, звучит глупо, но я испугался. Напряг всю силу воли, чтобы сохранить человеческий облик. Ускорил шаг, словно уходил от преследователя. Какая-то паранойя, ведь позади ничего нет. Я просто хотел попасть домой... устал. Но почему я ощущал, словно могу одним прыжком попасть в другой город? Продолжил идти, нервно озираясь по сторонам, пока меня не окликнул первый попавшийся прохожий.

Я долго всматривался в его лицо, стараясь понять, а не мерещится ли мне? Должно быть — это маска. Нет! Слишком натурально выглядят две чёрных спирали, судорожно закручивающиеся вовнутрь, там, где должны быть глаза. Теперь мне по-настоящему стало плохо, а нервы натянулись, словно трос между двумя высотками. Меня затянет в этот чёрный водоворот, если я продолжу смотреть в проклятые воронки глаз! Опустил взгляд как можно ниже. Но страх уже парализовал меня, словно забетонировав ноги. Я врос в землю, считая, что сейчас либо умру от испуга, либо от рук этой твари...

— Как долго же я за тобой гонялся, парень — ты летел, словно метеор! Пришлось несколько раз перескочить через чужие сновидения, чтобы сократить расстояние.

Голос был вполне дружелюбный и возбуждённый, хоть и немного придушенный. Но что он имел в виду? Психопата на улице встретить страшнее, чем чудовище. От второго хотя бы знаешь, чего ожидать.

Он продолжал:

— Меня зовут Стив. Нет, не беспокойся о языковом барьере! Здесь все понимают друг друга. Здесь... эй, ты пропадаешь, друг. Будь добр, коснись языком нёба.

Сказать, что я растерялся — значит не сказать ничего, но Стив предугадал мою реакцию. Терпеливо, словно учитель ученику, он пояснил:

— Приём, встречаемый у даосов, для повышения осознания во сне: нужно прикоснуться языком к нёбу. Советую, помимо этого, осмотреть руки. Если с ними что-то не так — это добрый знак. Главное, не удивляться, если... ты понял.

Что я мог понять? Ладно, в конце концов, мне не трудно. Или трудно? Касаюсь нёба — удаётся не сразу. Словно у меня и языка никогда не было. Вероятно, я схожу с ума, раз выполняю эти безумные команды, но... Смотрю на руки...

— Бог мой, что за чертовщина здесь творится?!

— Я же сказал не удивляться! Ты должен оставаться крайне спокойным, тише! Это поможет тебе укрепиться здесь, пока я не закончу некоторые...

— Мне нужно идти...

— Хорошо! Давай сменим обстановку... Ты должен идти за мной — ясно?

Я точно сошёл с ума, ведь, когда я посмотрел на его лицо, то увидел обычные старческие глаза, обрамлённые сеткой морщин. Этот человек будто не спал целую вечность, но, в целом, выглядел весьма обычно. Что только не померещится в темноте! Тем не менее, оправившись от небольшого потрясения, я пошёл за ним. Пошёл, потому что... да, стало интересно, каково продолжение этой истории.

***

Стив вёл длинными улицами, мало чем напоминающими аллеи и переулки родного города; окна здесь хищно скалились на меня, задёргивали занавески, как только мой взгляд замечал в них тускло-белое свечение. Было бы логичнее сказать, что это делали люди за ними, но мне казалось, что в этом свете притаилась абсолютная пустота — и занавески закрывались сами по себе, словно мой взгляд наполнял эти комнаты чем-то для них болезненным. Чем дальше мы шли, тем капризнее становилось окружение: фонари, будто водоросли, извивались в лёгком покачивании, похожем на медитативный сакральный танец, да и вся магистраль изгибалась под каждым нашим шагом — плавно закруглялась, как узел подарочной ленты, проходя через себя, образуя нечто неестественное и фантастическое. Мы словно шли по извивающейся гигантской змее, опоясывающей опустевшую планету. Это было безумие, но оно... очаровывало.

— Нравится? — поймал Стив мой взгляд. — Моих рук дело... Решил тебя позабавить. Хотя, если ты не любитель сюра, можем просто открыть любую дверь и попасть к тебе домой...

Давняя мечта, о которой грезил еще мальчишкой: открыл дверь — вот школьный коридор. Ещё раз — площадка, где играл с друзьями. Я не стал соглашаться на его предложение, впрочем, путешествие и так закончилось довольно быстро. Вот мы уже у меня дома.

Наливаю гостю чашку кофе, присаживаясь напротив:

— Что всё это значит? Имею в виду все эти...

— Галлюцинации? Фокусы? — закончил за меня Стив.

Он смеётся надо мной! Его, похоже, действительно смешит данная ситуация.

— Больше похоже на наркотический бред или сон, но не думаю, что ко мне это можно как-то отнести. Не понимаю... Господи, кажется, что я вообще умер...

— Твоя квартира, конечно, мало похожа на рай.

Пропускаю остроту мимо ушей:

— Ты... Смерть?

— Смерть не может называться Стивом. По крайней мере, христианство бы это не одобрило. А тебе стоит меня послушать, подождав с вопросами...

— Так... хорошо, что ты хотел мне рассказать? Может, внесёшь хоть какую-то ясность?..

— Конечно, но говорю сразу — возьми себя в руки, так как сказанное далее покажется тебе чепухой. С чего бы начать... Ты не задумывался, в чём сущность смерти? Разве не то же самое состояние, как до рождения? Вот только не говори мне о райских кущах. Слишком надуманно, как и любая другая религия. О, прошу, не морщься так. Как бы ни трактовалась идея, мы придем к одному — к долгому сну, — Стив многозначительно смотрел на меня, осторожно ощупывая чашку с горячим напитком. — В своё время ты узнаешь, кто я. Но сейчас не об этом. Ты следи за мыслью. Что, если смерть — это сон? Допустим на минуту, что сном можно управлять. Не кажется ли логичным выводом, что управлять можно и смертью? Что можно... проснуться во время смерти?

— Это какая-то... хре... метафизика...

— То, что происходит сейчас — это осознанное сновидение. Внезапное осознание факта, что ты находишься во сне. Большинство художников и поэтов черпают из него вдохновение. Тысячи, того не зная, погружаются в него. Главный минус — можно не до конца осознать, что это сон, и получить просто гиперреалистичный сон, который частично контролируешь. Это с тобой и было, пока я не вмешался.

Что ж... сон? Пожалуй, он показал достаточно, чтобы развеялись последние сомнения. Хотя, где тогда гарантия, что Стив не плод моего воображения?

— Ты не о том беспокоишься, — он, кажется, слышал мои мысли. — У тебя проблема, сынок... Я посвятил не один здоровый сон этому явлению, так что, если ты меня послушаешь — мы справимся, поверь...

Стив неспешно отхлебнул кофе, и я последовал его примеру. Тепло, аромат, вкус — всё было таким же, как обычно. Если это и был сон, то чертовски реалистичный. Говорю:

— Прости, но во всё это трудно поверить, — бессовестно вру. Я своими глазами видел, как мир вокруг меня менял свою структуру. Вернее, как её изменял Стив. Он это сам сказал! Да кто он такой, если может свободно вторгнуться в мой сон? Не важно — я не обыграю хозяина поля, но хоть что-то я могу вытянуть из него. — Сновидение, значит?.. Почему я должен тебе верить? Как ты можешь доказать, что я сейчас нахожусь во сне, а не под каким-либо препаратом? Ты мог вколоть его, пока я...

— Откуда в тебе такая паранойя? — возмутился он. — Ну, вот тебе доказательство — попробуй ущипнуть себя или зажать нос пальцами и закрыть рот. Во сне ты смог бы дышать. Часто вещи, которые ты привык видеть в реальности, искажаются здесь: цифры, печатные слова, конечности и, конечно, твое собственное отражение.

Я ущипнул себя как можно больнее, но ничего не почувствовал...

— Ну, допустим, что это сон... Тогда чего мне бояться? В итоге, я проснусь. Разбудит будильник или телевизор.

— Ты, как мне кажется, не просто уснул, а, вероятно, впал в кому. Не знаю, как пока всё это объяснить. Иллюзию можно крутить довольно долго, удерживая полусонное состояние, если уж удалось за неё зацепиться. Но ты ушёл куда глубже. Я не знаю, что ты принял перед тем, как сюда попасть, но это явно усилило эффект. Ты мог соблюдать некоторые правила, даже их не зная. На самом деле, случайное вхождение в осознанный сон не редкость. Если бы я нашёл тебя раньше...

Думаю, я начинаю терять контроль — стало очень страшно:

— Кома!? Но... я не помню, чтобы принимал что-то. Я вообще едва ли что помню! Да разве может кома просто... случиться? Стив, прошу, помоги. Ты же можешь меня вытащить отсюда, верно?

— Ладно-ладно, успокойся! Помни, что нужно быть спокойным — это чрезвычайно важно. Я же сказал, что хочу помочь...

— Хорошо... итак, что нужно делать?

И он ответил:

— Для начала — проснуться...

***

Кажется, я очнулся у себя в комнате; обои нежных тонов, компьютерный стол, большая кровать, на которой покоилась полуоткрытая книга Стива Ламберджека — «Практика осознанного сновидения». Вот и ответ на то, что произошло. Очень удивительная вещь — сон. Казалось бы, чего только наше сознание не способно сгенерировать, а всему этому находится оправдание. Зачастую — банальное.

Часы на полке ведут себя странно. Я не помню, чтобы они ломались, но на циферблате горят одни нули... восьмёрки? Или девятки? Надо отдать в ремонт. Иду в ванную комнату. Дёргаю выключатель, но лампочка почему-то не загорается. Но я всё равно все вижу, так что, какая разница? Из зеркала, как и раньше, улыбается надоевший двойник. Я умываюсь. Долго всматриваюсь в отражение, мне интересно, кто же смотрит на нас оттуда?

«Отражение в порядке, значит это не сон», — подумал я, наблюдая, как мой близнец кивает мне, приглашая следовать за собой.

***

Говорю:

— Собственно, конец, ребят, так что давайте закругляться уже и по палаткам, спать хочется...

— Погоди-ка! — вмешивается Максим. — Рекурсия сна — это круто, дальше-то что было? Ты проснулся?

Его поддерживает Ира, высказывая мне очередное: «намудрил».

Андрей заступился как раз вовремя, практически повторяя то, что я прокрутил в своей голове:

— Чего намудрил-то? Хорошее завершение, я считаю. Мрачновато, как надо. Всё объясняется тем, что это сон. В конце, наверное, проснулся. Вообще, сами додумаете. Мне понравилось, не знаю, как вам.

Софья соглашается с нами, хоть и высказывает, что рассказ, тем не менее, оставляет вопросы.

— Ну, чего скажешь-то сам? — интересуется Максим.

А что я еще могу сказать? Разве уже недостаточно сказано? Отвечаю:

— Сейчас расскажу всё, поспишь тут с вами... Пойду только умоюсь.

***

Вот и речка. Вода кристально чистая, отдаёт приятной прохладой. Я делаю ладони лодочкой и черпаю воду, но взгляд быстро переключается на подрагивающее отражение. Оно смотрит на меня с пониманием и сожалением. Как так могло случиться? Заблудиться во сне — звучит глупо, правда? Но почему мы всегда так уверены в том, что наше сейчас — это истина? Подумал, если начну рассказ, вдруг всё случившееся разложится по полочкам? В первую очередь — для самого себя... Но понимаю, что пора уходить. Нет смысла продолжать посиделки...

Какие бы эмоции я не вызвал у них — это не имеет значения, но в одном они правы — завершение того не стоит. Сон крайне нестабильная вещь, как бы ты им не управлял. Зря Андрей думает, что герой рассказа проснулся. Счастливый финал? Едва ли. Осталось только идти, а уж куда ведёт меня мой двойник... к выходу? Или только глубже затягивает в непрекращающийся цикл из сновидений? Я смотрю на отражение, уходящее в глубину реки.

И просыпаюсь вновь.

Алый горизонт

История творится великими людьми — это общеизвестно, но никогда не забывайте, кто проносит сквозь века доказательства их величия. Время неумолимо, вещи теряют первозданный вид и красоту. Чтобы этого не произошло, приготовив реставрационные приборы и необходимое оборудование, я вдыхаю в картину новую жизнь...

За работой я не заметил, как вечер сменился глубокой ночью. Отложив инструменты, иду в уборную. Быстро умывшись, раздеваюсь и ложусь спать. В последнее время часто занимаюсь дома, в мастерской — работать в уединении куда приятнее. Это, конечно, не поощряется руководством, более того, обычно строго-настрого запрещено, но мой авторитет в реставрационном совете позволяет рассчитывать на некоторые поблажки...

Я просыпаюсь от того, что начинаю задыхаться. Когда происходит закупорка воздушных путей, тело экстренно реагирует на это; я широко раскрываю глаза, мычу что-то невнятное, руками пытаюсь стащить с себя нечто, что не дает дышать. Ноги, словно отдельно от меня, бьются в истерическом припадке. Во мраке комнаты вижу нависшую тень, что вдавила меня в кровать:

— Заткнись, если хочешь жить! — командует она мне.

Послушно расслабляюсь, хоть так и не отвожу вцепившиеся в обидчика руки. Меня скидывают с кровати, больно ударяют носком ботинка в живот. Бьют жестоко, долго и со вкусом. Снизу доносится шум, — значит, налетчика как минимум два. Меня скручивают и гонят на первый этаж. Любую попытку что-то сказать резко обрывают ударом в живот. Так, выкашливая воздух, я предстаю перед еще двумя бандитами. Один из них тучный и неуклюжий, остальные покрепче. Лиц не разобрать, их скрывают самодельные маски. Они знают, чей дом грабят, так как первый же вопрос задается о моей мастерской. Отмалчиваться или играть в героя желания не возникло, возможно, из-за последовавшего удара рукоятью пистолета...

Пальцы быстро набирали нужный код, дверь в мастерскую открылась.

Я прижат к углу, смотрю то на дуло пистолета, то на раритетные картины, которые воры аккуратно скручивают и укладывают в переносные ящички. Совсем не странно, что их выбор, по большей части, пал на будущие лоты. Сложно назвать это совпадением... Если скажу, что узнал их, то моя жизнь может оборваться прямо здесь и сейчас.

Держащий меня на мушке произносит:

— Что с ним вообще делать?

— Убей, если тебе станет от этого лучше... Ради бога, помоги мне дотащить коробки, он все равно и шага не шагнет! Мы хорошо его огрели.

Тучный мужчина смотрит на мою окровавленную физиономию:

— Я обрезал провода, полицию ты не вызовешь. Но пока мы здесь — ты должен сидеть и помалкивать, понял? Иначе мой друг спустит курок. Черт, вы скоро?

— Заткнись, я работаю, — огрызается мужчина, перебирающий картины, — хм... а это еще что? — Он сбрасывает измазанную краской простыню, прикрывающую стоящий в углу мольберт. — О, не может быть! Кажется, сегодня наш день.

— Тащи ее к остальным, и проваливаем, — бурчит вор у двери.

— Это, чтоб тебя, картина самого Бонне! Смотри, тут его подпись. Да все эти подделки не стоят сотой доли того, что сейчас перед нами — это же... Она не закончена? — Мужчина с болезненной озабоченностью коснулся белого пятна в углу холста. — Никогда не слышал об этой работе! Она... так прекрасна...

Грабитель сел возле картины, разглядывая запечатленный странный пейзаж в алых тонах, чем только разозлил своих помощников. Тот, что нацелил на меня пистолет, направился к застывшему у мольберта другу:

— Дома налюбуешься! Давай сюда, торопись, — он протягивает руку к картине, но отступает, видя направленный на него пистолет...

Тучный мужчина у двери — Люциус, неудачный завсегдатай аукционов. Он даже слова произнести не успел — так и пялился на тело брата, которому вышибли мозги. Второй выстрел предназначался ему. Огромное тело оседает на пол, оставляя за собой кровавую дорожку на стене. Стрелявший приходится любовником Джерри, брату Люциуса. Его зовут Герберт... Парень успел промелькнуть в светских хрониках, как очередное молодое дарование, но быстро исчерпал свой талант, скатившись в тупое подражание и пошлый андерграунд. Проиграв очередные торги, отчаянные коллекционеры, судя по всему, вызнали, через кого аукциону достаются картины. Обокрасть отказывающий в продаже шедевров искусства музей они не смели, другое дело — одинокого реставратора, берущего работу на дом...

Я, не взирая на мучительную боль в груди, ухватился за стул и приподнялся. Герберт даже не взглянул в мою сторону — все внимание мужчины было направлено на холст. Он уже был в плену «Горизонта». Пожалуй, опрокинь я мольберт, наваждение бы оставило беднягу, да вот сил пересечь комнату, уже нет. Как, впрочем, и желания — пистолет в руках мужчины отбивает всякую охоту привлекать внимание.

— Я бы смог закончить её, — твердым голосом произносит Герберт...

***

Бонне был особенным. Не просто художником, а живой призмой, что пропускала сквозь себя реальность, отражая на холсте самую суть окружающих нас вещей. Каждый его портрет и пейзаж, да что там, любой набросок на полях ежедневника содержали в себе аккуратно изъятую и бережно сохраненную частичку вселенной. Его картины не просто полны любви к миру, они были попыткой спасти его завораживающую красоту от неизбежного увядания. Но порой... Есть среди работ Стефана особенные, не похожие ни на что, известное нам. Словно в поисках вдохновения он случайно заглянул за занавес привычного мира, и увидел там нечто, неподвластное умам смертных. Дикие, безумные, отталкивающие своей чужеродностью творения, от одного взгляда на которые создается ощущение дискомфорта и болезненного осознания собственной ничтожности. Таких работ было создано мало, и они редко становились достоянием общественности...

И одна из них хранится в моем подвале.

***

«Я бы смог закончить её». Сколько раз я слышал эти слова? Пожалуй, счет шел на десятки. Но ни разу — при таких обстоятельствах. Обычно я сам приглашал неизвестных начинающих художников без гроша в кармане. А сегодня художник пришел без приглашения...

Двигаясь автоматически, словно лунатик, Герберт подходит к трупу сообщника и выхватывает у того нож. Глаз от картины он при этом не отрывает.

— Я мог бы ее закончить, мне бы только немного красок. Подходящих красок, — бормочет он, вновь возвращаясь к холсту. Все так же неспешно, с блуждающей по губам задумчивой полуулыбкой, он закатывает рукав плаща, затем рубашки, и медленно, со вселяющим ужас спокойствием, начинает полосовать себе вены на запястье.

Я поморщился — не в первый раз наблюдаю подобную картину, а чувство отвращения все не проходит. Омерзительным, противоестественным мне кажется то равнодушие, с которым Герберт обмакивает пальцы в собственную кровь, и принимается бережно наносить штрихи на белые пятна «Алого Горизонта». Обычно сил художников хватало на тридцать минут, но на этот раз, возможно из-за сотрясения, мне кажется, что прошло чуть менее вечности, прежде чем Герберт теряет сознание. Я позволяю себе легкую улыбку. Картина... мир, что за ней скрывается, мир, в который заглянул Бонне, и который попытался отразить на холсте, получил свое.

Используя стул, как опору, я приближаюсь к мольберту. На тело Герберта стараюсь не глядеть — знаю, что бедолага уже умер. И не от потери крови, скорее всего, инфаркт, или что-то наподобие. Так обычно бывало со всеми художниками, что брались за «Горизонт». Поначалу я даже пытался спасти некоторых, пока не смирился со страшной ценой своей работы. Любой договор накладывает ответственность на обе стороны, и наш с ней — не исключение.

***

— Она же не закончена! — в недоумении всплеснул я руками.

— Так и должно быть... — улыбнулся Стефан, потирая запястья. — Она не будет закончена.

Я озадачено оглядел каменистую красную пустошь, кривые клыки острых скал и чужое распухшее солнце, зависшее над горизонтом. Картина вызывала трепет и... почти болезненное чувство незавершенности.

— Не знаю почему, но я боюсь. Мне кажется, что стоит нанести эти последние штрихи, и случится что-то плохое... Со мной, а может и не только.

— Так... почему ты мне ее показываешь?

— Не могу уничтожить ее сам. — Художник бессильно развел руками. Я успел заметить пятна алой краски на лацканах, будто он закончил рисовать пару минут назад. Впрочем, возможно, так оно и было.

— Любое произведение — это частичка творца. Это... Может и не лучшая моя частичка, но руки у меня не поднимаются. Я хочу, чтобы ты сжег ее, порвал, уничтожил.

— Стефан, я не могу...

— Можешь. Если дорожишь нашей дружбой, пожалуйста... Только, дождись, когда я уйду. Не хочу видеть, как... Ты понимаешь.

***

Он наверняка знал, что я не осмелюсь. Но он и сам не осмелился. Так что я не считаю, что предал нашу дружбу. Вскоре он умер. Умер прямо в процессе создания своего последнего шедевра. Та история наделала шума, вы наверняка читали в газетах... Я, конечно, всерьез относился к его предостережению, но жгучее желание увидеть полотно завершенным, в конце концов, заставило меня впервые нанять художника... Все же, в творцах есть нечто особое, какая-то не свойственная обычным людям открытость миру, ведь не даром их разум оказался менее всего защищен от чар «Горизонта». Они все говорили, что нужна подходящая краска. И всегда она оказывалась под рукой. И острые реставрационные скальпели тоже...

Я гляжу на холст — свежие багряные разводы, нанесенные дрожащими пальцами, сложились в уже до боли знакомые магические узоры древних заклинаний. Пляшущие кривые руны, страшный смысл которых не предназначен для человеческого разума, в который раз запечатлели на холсте слова, которые никогда не произносились. Знал ли Бонне, что он создал на самом деле? Знал ли, что своим даром может не только сохранять частички нашей реальности, но и открывать врата в чужие? Думаю, знал и боялся. Может, этот дар и послужил причиной его загадочной смерти... Сколько лет прошло с тех пор? Сколько я держу ее у себя? Семьдесят? Восемьдесят? Не помню. Да и какая разница? Главное, что хозяин алой пустоши сыт; багровое солнце, вписанное в кровавый круг, налилось новой силой и поднялось над горизонтом. Я касаюсь рисунка и ощущаю, как раны мои затягиваются, а тело наполняется силой. Это плата, которую я взимаю за свою работу, часть нашего договора. Ведь кому-то нужно стереть слова заклинаний, чтобы новый художник смог их повторить.

Я беру инструменты — начинается работа реставратора.

Блюстители

— Господа! Дела у нас — хуже некуда! — старший констебль Бревенс так и не смог подобрать подходящих ободряющих слов для начала ежемесячного собрания, поэтому сразу выложил карты на стол.

— Хуже, чем обычно? — скептически поднял бровь констебль Мактауэр. Он искренне считал себя неисправимым скептиком, хотя, по мнению окружающих, больше подошло бы выражение «зануда».

— Как ни странно, да! — предпочел не заметить иронии в голосе подчиненного Бревенс. — Вы знаете, сколько преступлений мы раскрыли за последние полтора года?

— Но мы не виноваты! — вскочил с места помощник Гоббс, третий и последний сотрудник управления Стафф-тауна. — Что мы можем поделать, если люди перестали нарушать закон?

— Сам знаю... Чертова научная революция обеспечила народ и едой, и ресурсами! А негатив теперь проще выплескивать в вирт’а’нете, — в голосе начальника зазвучали нервные нотки. — Умники из конторы посчитали, что выгоднее заменить нас парой патрульных андроидов. Если город сэкономит на жаловании для полиции, появятся средства на собственную космическую программу. А вы знаете, мэр только и грезит о том, чтобы провести маршрут до Венеры и по дешевке летать на свое ранчо...

— Нельзя без полиции, — покачал головой Гоббс. Никогда не знаешь, что может случиться. Вдруг газетный вор нанесет очередной удар?

— Нет никакого газетного вора, — устало вздохнул Мактауэр. — Мисс Рут просто забыла, куда положила воскресный выпуск «Galaxy» — через пару дней он нашелся в прихожей. Мы же вместе летали на освидетельствование!

— Может так, — хмуро пробормотал помощник констебля, — а может газетный вор прочел все, что хотел, и избавился от улики.

— Если ничего не изменится в ближайшие пару дней, — напомнил о причине собрания старший констебль, — нас распустят и посадят на пособие!

Присутствующие растерянно затихли, обдумывая услышанное. Мактауэр собрался было что-то сказать, но тут его прервал резкий свист откуда-то сверху. Следом раздался грохот, от которого задребезжали стекла во всем здании.

— Что за... — Бревенс осторожно подошел к окну и выглянул наружу. — Эй, парни, идите-ка сюда.

Прямо во дворе полицейского участка, зарывшись носом в землю, торчала большая дискообразная капсула.

— Как вы думаете, что это? — прошептал испуганный Мактауэр.

— Неважно, Карл. Главное, — Бревенс взволнованно облизнулся, — оно припарковано в неположенном месте!

***

— Что же это за марка? — Мактауэр, большой любитель гравимобилей, не без любопытства разглядывал серебристую поверхность диска, не решаясь дотронуться до все еще теплого металла.

— И, что главное, где у нее лобовое стекло? — рассерженный Бревенс так и не нашел места, куда можно было бы прилепить штраф за парковку. — Это, вообще-то, противоречит всем нормам безопасности!

— По-моему, оно вообще не похоже на гравимобиль, — весомо заключил Мактауэр.

— Отлично! Выпишем еще один штраф — за применение несанкционированного транспортного средства! — старший констебль наконец обнаружил на зеркальной поверхности какую-то щель и попытался пропихнуть в нее листок с уведомлением. В тот же миг что-то негромко щелкнуло, и щель начала быстро расти, образуя очертания двери. Второй щелчок, и фрагмент поверхности капсулы с шипением разошелся, как створки лифта, открывая офицерам ее черное нутро.

— Придумают же... — Пробормотал удивленный Гоббс, силясь разглядеть внутреннее убранство транспортного средства.

— Эй, ты, там! — сложив ладони рупором прокричал в темноту Бревенс, — а ну, вылезай! Именем Закона! — ему очень нравилась эта фраза, шеф управления искренне жалел, что оказий воспользоваться ей становилось все меньше и меньше.

Внутри что-то послушно зашевелилось. Спустя миг на свет божий показалось существо, отдаленно похожее на человека. Бревенс озадаченно замер, оглядывая дистрофичное детское тельце, обтянутое серебристым полиэтиленом, заменяющим нормальную одежду: худые, непропорционально длинные руки, широкие, как лопаты, ладони, ноги в полтора раза короче человеческих, глаза на выкате, как у умалишенного, покатый череп без намека на растительность — европеец, что ли? Существо близоруко щурилось и неуверенно перебирало ножками, перелезая через наполовину вошедший в землю порожек капсулы.

— Приветствую, носители разума, — произнесло существо безразличным механическим тоном, показывая стражам закона пустые ладони. — Я не причиню вам вреда.

— Опупеть! — не очень-то вежливо выдохнул Гоббс, выразив тем самым всеобщее удивление. Существо замолчало, видимо, обдумывая ответ помощника констебля. Молчали и полисмены.

— И... Именем закона, вы арестованы! — наконец пересилил себя Бревенс. Сбиваясь и глотая слова, он начал формулировать обвинение. — Вам в-вменяется п-п-парковка в неположенном месте, а также н-н-нарушение правил безопасности п-п-при управлении транспортным средством в черте города и... и...

— Порча муниципального имущества! — подсказал Мактауэр, доставая пластиковые наручники. — Видали, что он с газоном сделал?

Ободренный поддержкой подчиненного, шеф с торжественным видом начал выкрикивать строки древнего, как мир, заклинания:

— Вы имеете право хранить молчание! Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде! Ваш адвокат может присутствовать при допросе! Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством! Вы понимаете свои права?

— Права, — утвердительно кивнул задержанный.

— Давайте-ка его в участок, пока зеваки не сбежались, — Бревенс удовлетворенно потер руки. Он впервые за долгое время снова чувствовал себя в своей стихии.

— А что с транспортом, сэр? — обратился к шефу Гоббс. Голос его дрожал от священного трепета. — Могу я пригнать эвакуатор?

Старший констебль взглянул на подчиненного, довольный жадным блеском благоговения в его глазах, и благосклонно кивнул:

— Действуйте, констебль.

***

— Может, это тот самый андроид, которого прислали нам на замену? — предположил Гоббс.

Бревенс с сомнением покосился на арестованного. Ради незваного гостя пришлось попотеть, освобождая единственную в участке камеру от старых коробок, поломанной мебели и кип бумаги. Нарушитель неподвижно сидел на койке, с любопытством разглядывал офицеров, словно ожидая первого шага с их стороны.

— Выглядит не очень-то похоже, — наконец заключил шэф.

— Модель, наверное, бракованная, — предположил Гиббс.

— Тогда объясни, почему его прибытие было больше похоже на аварию? — покачал головой Бревенс. — Их что там... в лабораториях водить не учат?

— Думаю, это служба доставки напортачила, — ухватился за правдоподобную версию Мактауэр. — Эй, ты! Ты кто?

Пленник залопотал нечто нечленораздельное, похожее на бульканье закипающего чайника, а следом раздался отчетливый механический голос:

— Я представляю сектор Бетрикс правого рукава галактики.

— Галактики? — Мактауэр хлопнул себя по лбу. — Ну точно, это одна из жестянок «Galaxy», что должна нас заменить...

— Обидно, что нас вот так просто сдадут в утиль! — патетически заметил Гоббс.

— Утиль! — согласно закивал арестованный. — Утиль-сырье. Отбросы.

— Ты еще обзываться?! — взревел помощник. — Я тебе дам отбросы!

— Успокойся, Гоббс, — схватил товарища за плечо Бревенс. — Небось, нахватался словечек от инженеров... Эй, железяка, ты прибыл, чтобы занять наше место?

— Ваше место, — послушно повторил «андроид», задумался на миг и выдал:

— Астион-три, третий от звезды, ваше место. Данное предложение было внесено в повестку комиссии по исследованию. Пока окончательной резолюции по вопросу не вынесено.

— Так да или нет? — Бревенса начал раздражать несомненно неисправный речевой модуль робота.

— Вариант рассматривается только в случае несостоятельности коренных жителей.

— Чего он сказал? — шепотом переспросил Гоббс.

— Да, с красноречием у него явно проблемы. Надо будет написать производителю жалобу, — Бревенс сделал пометку в блокноте.

— Я думаю, — неуверенно предположил Мактауэр, — он говорит, что, если мы покажем свою состоятельность, нас не уволят.

— Очень похоже на штучки мэра, — покивал старший констебль, — только как мы докажем состоятельность в городе, где уже сто лет ничего не происходит?

— Может, — Гоббс взволнованно облизнул губы, — инсценируем преступление?

Офицеры ошеломленно уставились на коллегу. Тот стыдливо потупился, но продолжил:

— Можем, к примеру, поджечь пару мусорных баков, а потом свалим вину на каких-нибудь бродяг, и сами же их поймаем.

— Во-первых, в городе уже пару месяцев как не осталось ни одного бродяги. Чалмерс записался добровольцем в космопехоту. Сейчас, наверное, проходит тренировки где-нибудь во Флориде, а Чумазый Сэм десять лет откладывал с пособия, недавно переехал в Нью-Джерси к брату, открыл там закусочную. А во-вторых — мы стражи закона, а не преступники! Мы не можем поджигать баки!

— Это да... Вот если бы кто-нибудь согласился побыть преступником, — мечтательно протянул Гоббс.

— Эй, ты, — внезапно обратился Бревенс к пленнику. — Ты запрограммирован подчиняться человеку? Сделаешь все, что я попрошу?

— Инструкция предписывает налаживать контакты с аборигенами. Допускается оказывать незначительную помощь, — моментально отозвался арестант все тем же бесцветным тоном.

— Вот и славно! — Бревенс встал из-за стола, видимо, приняв какое-то решение. — Нам как раз нужно, чтобы ты кое-что сделал.

***

— Что-то он долго... Сколько уже времени прошло?

— Пятнадцать минут. Может, сходим — проверим?

Полицейский гравимобиль был припаркован неподалеку от перекрестка центральных улиц так, чтобы из окон были видны парадные двери центрального банка Стафф-тауна. Троица с волнением наблюдала за активностью возле здания — что-то явно шло не по плану. По расчету Бревенса, уже давно должен был сработать сигнал вызова полиции, однако прибор оповещения молчал.

— Это будет подозрительно, если мы ввалимся туда сами и без оповещения, — отрезал шеф. — Гоббс, ты точно все объяснил нашему подопечному?

— Ну да, чуть ли не каждый шаг! — закивал помощник констебля. — Зашел, навел на человека за стойкой оружие, приказал всем лечь на пол, потребовал сложить деньги в мешок и скрылся до прибытия полиции. Проще не бывает!

Бревенс выбрал целью ограбления именно банк, чтобы создать в обществе серьезный диссонанс. Раскрыв столь громкое преступление, они не просто доказали бы свою состоятельность — трое офицеров стали бы национальными героями! Каждый внес свой посильный вклад в операцию «Стремительный клинок»: Бревенс, как мозговой центр, занимался организационной работой и придумывал название, Мактауэр, ответственный за материальное обеспечение, позаимствовал из комода супруги чулок для маски грабителя, а также предоставил тому свой табельный пистолет. Гоббса привлекли, как специалиста, для инструктажа «преступника», так как именно помощник констебля был неоспоримым рекордсменам по просмотру старых боевиков, и не понаслышке знал, как правильно грабить банки. Осталось дождаться, когда поступит сигнал вызова, и начать погоню за андроидом, успешно того задержать, после чего инсценировать самоуничтожение последнего.

Я, кажется, знаю, в чем дело, — протянул Мактауэр, потряхивая пустым стаканом из-под содовой. — Если он приказал всем лечь на пол, но не уточнил, что это не касается кассира, то тому придется наполнять мешок деньгами, лежа на полу. Это, вероятно, и замедлило процесс.

— В этом есть смысл, — согласился Бревенс. — Подождем еще...

Однако, вскоре им пришлось отказаться от стратегии невмешательства — возле ступеней банка из с визгом приземлился гравикар, из него вывалилась и стремительно двинулась к дверям шумная группа людей, обвешанных разнообразным оборудованием. И это были не полицейские, не служба безопасности, не армия, а проклятые, чтобы их черти жгли, репортеры местного отделения «Galaxy Daily News»!

— У кого-нибудь с собой есть гражданская одежда? — Бревенс стал старшим констеблем во многом благодаря тому, что умел в критических ситуациях принимать решения. Вопрос о мудрости и уместности данных решений — уже дело десятое.

— Так точно, сэр, — нехотя отозвался Мактауэр. — Костюм для пробежек. Я, знаете ли, в последнее время поднабрал весу... Вот и решил...

— Давай-ка его быстро сюда!

***

Бревенс переживал зря — на его прибытие в помещении центрального Банка не обратили внимание, сопровождай его хоть гвардейский полк с оркестром. Внимание всех посетителей было устремлено исключительно на стойку у кассового аппарата. Там, в окружении толпы журналистов, неловко переминался с ноги на ногу горе-грабитель. Старший констебль не мог поверить своим глазам — люди выстроились в очередь и по одному подходили к андроиду, чтобы сфотографироваться! Их подопечный послушно наводил оружие на всех желающих, а те счастливо скалились в объективы персональных галофонов. Подоспевшие журналисты уже устанавливали оборудование, а какая-то не в меру ретивая сотрудница уже начала опрашивать зевак.

Бревенс бочком пробился сквозь гомонящую толпу и прислушался к диалогу:

— ...Ей, богу, ворвался, размахивая пистолетом, — вещал лысоватый толстячок, вцепившись обеими руками в услужливо подставленный микрофон, — скалился, грозил всех поубивать!

— Скалился? — недоверчиво переспросила журналистка. — Он снимал маску?

— Нет, не говорите чушь! — отмахнулся очевидец. — Он же грабитель, он обязан скалиться! Это и так понятно...

— Вы слушайте его больше! — влезла в интервью сухонькая остроносая женщина в форме сотрудника банка. — Ничего он не грозил. Спокойно подошел так к кассе... Мы даже внимания не обращали, пока он пистолет не вытащил! Ну носит человек колготки на голове и носит — на Тайм-сквер и не таких можно встретить.

Отодвинутый напористой конкуренткой толстячок попытался вставить комментарий, но сражение за микрофон было безнадежно проиграно. Победительница продолжала:

— А потом он достает эту штуку, показывает кассиру и говорит: «Вы должны передать мне все имеющиеся единицы всеобщего эквивалента стоимости». Так и сказал, да! Ларри, — кивок в сторону кассира, — как докумекал, что это настоящее ограбление — первым делом деньги в сумки распихал, потом уже полез брать автограф, фотографироваться. Ну а там уж и остальные подтянулись.

— Кто-нибудь вызвал полицию? — задала резонный вопрос девушка.

— Ах, точно... Я ж знала, что чего-то не хватает! — схватилась за голову собеседница. — Пойду, кнопку нажму!

— ...А мы напоминаем, что ведем репортаж из Центрального Банка Стафф-Тауна, где совершается первое за прошедшие сорок лет ограбление банка.

Дальше Бревенс не слушал. Рискуя быть узнанным, он пробился к окруженному зеваками андроиду и чувствительно ткнул его пальцем в поясницу. Добившись внимания новоиспеченной знаменитости, принялся жестами показывать в сторону выхода. Видимо, робот его намек понял, оглядел зал и заявил:

— Я должен покинуть помещение и скрыться от преследования.

Толпа понимающе расступилась, открывая преступнику путь к отступлению. Впрочем, живой коридор немедля смыкался за спиной андроида — толпа зевак явно собиралась следовать за ним до самого логова. Мысль о том, что новый кумир приведет журналистов прямо к управлению полиции, Бревенсу не понравилась.

Судя по всему, кнопку все-таки нажали, потому что, едва преступник вышел на улицу, из-за угла выскочил полицейский гравикар. Мактауэр и Гоббс попытались окружить грабителя, что, впрочем, оказалось непросто — для этого пришлось бы что-то сделать с уже окружившей его толпой. Бревенс уже предвкушал сцену триумфального задержания, но вдруг по нестройным рядам зевак прокатился удивленный вздох — грабитель исчез!

— Повтори в точности, какие инструкции ты ему давал? — процедил сквозь зубы сидящий за рулем Бревенс. Гравикар со включенной сиреной одну за одной прочесывал улицы в поисках пропавшего андроида.

— Да я уже сто раз рассказывал, — чуть не плача выдавил Гоббс. — Войти, взять деньги, уйти...

— Уйти, — передразнил шеф, — ты не забыл предупредить, что мы должны его поймать?

— Не помню! — взвыл помощник констебля. — Мне это казалось очевидным!..

— Теперь мэр мне голову оторвет. Мало того, что прошляпили ценного андроида, так еще и украденные деньги не найдем!

— Я проверил сканеры в участке, — доложил Мактауэр, — там никто не появлялся.

— Вот тебе и блюститель порядка, — вздохнул Бревенс. — Между прочим, он наверняка записывал наш и разговоры... Если кто найдет робота раньше нас...

Многозначительную тишину, воцарившуюся в кабине, прервал звонок галафона. Дисплей высветил хмурую физиономию мэра.

— Да, мистер Филч, — Бревенс нехотя провел по сенсорному экрану.

— Старший констебль, полагаю вы в курсе случившегося?

— Так точно, господин мэр! Мы сейчас занимаемся розыском преступника.

— Надеюсь, вы понимаете, какая ответственность лежит на вас, и приложите все усилия... Подумать только! Впервые за сорок лет, и именно в моем городе!

— Так точно, господин мэр!

— И, как назло, ровно за сутки до прибытия полицейских андроидов! — горько обронил мэр. — Они бы очень помогли в расследовании.

— Так точно, господин мэр... — Бревенс почувствовал на себе озадаченные взгляды подчиненных. — Мы сделаем все, что в наших силах...

Шеф прервал связь. Тишина в кабине явственно поменяла свой характер с просто напряженной до напряженно-пугающей.

— Он только что сказал...

— Карл, — перебил помощника Бревенс, — покажи-ка камеру наблюдения на штрафстоянке...

Констебль послушно защелкал по галафону и вывел изображение на экран. Асфальтовая площадка была абсолютно пуста.

— Может, — протянул с достойным величайших философов смирением старший констебль, — нам действительно стоит задуматься о смене работы?

***

Старший инспектор Льярфнарк поглядел в монитор на удаляющееся изображение голубой планеты. Какие все-таки доброжелательные и понимающие аборигены ее населяют! И откуда только берутся слухи про злобных хирургов, нарезающих на лоскутки попавших к ним в руки представителей чужих рас? Когда челнок инспектора потерпел крушение на одном из континентов Астиона-3, Льярфнарк ожидал враждебного отношения или хотя бы страха. Однако его заботливо доставили в местный аналог гостиницы — не очень удобный, но безопасный. Затем, когда инспектор попросил предоставить ему утиль-сырье для топлива челноку, дали подробные инструкции и довезли до ближайшего мусорохранилища, где загрузили под завязку переработанными отбросами. В процессе ему даже удалось принять участие в некоем языческом ритуале с масками и архаичным оружием. Суть действа от Льярфнарка, впрочем, ускользнула, однако впечатления остались преотличные.

Инспектор усмехнулся — вселенная в последнее время стала невероятно скучным местом, цивилизация сделала его профессию почти совсем не востребованной. Только отдаленные слаборазвитые миры, предпринимающие первые неуклюжие попытки покорять галактику, все еще нуждаются в периодической инспекции. Если бы не такие существа, как те трое забавных аборигенов, Льярфнарк, пожалуй, давно лишился бы работы. Нет, он определенно выскажет свое мнение о судьбе Астиона-3 на следующем заседании Галактической Ассамблеи, и попросит у цивилизованных рас защиты для этих странных, немного безумных, но притягательно-милых существ!

Говард и голуби

Говард обожал голубей. Рассказчик, к своему стыду, мало знает о такой тонкой материи, как голубиная любовь, и пренебрежет рассуждениями о чувственной взаимности птиц. Однако он знает некоторые факты из жизни Говарда.

Птицы его не боялись. Как-то раз крайне узкую улочку преградил один из представителей горделивых курлычущих созданий. Пернатый вынудил самым наглым способом обойти себя стороной: гипнотизировал взглядом и абсолютно не двигался с места. Выпрашивал ли он таким образом кусочек хлеба или же считал себя ровней человеку? Боюсь, ответа мы не узнаем. Но когда наш рубаха-парень обошел голубя стороной, — птица вспорхнула и улетела. «И среди них бывают храбрецы», — подумал Говард.

Он был голубеводом и очень любил выбранную профессию. Старик многое знал о сизокрылых: например, что человек приручил первого дикого голубя более пяти тысяч лет тому назад, а вероятно и того больше. В голубятне имелось с десяток отличных самцов и самок. Говард мог назвать наизусть все тридцать пять видов, а при беглом взгляде определить, к какому виду какая птица принадлежит. Но его удручало, что в городе редко встретишь необычных голубей, о которых приходилось читать в различных зоологических энциклопедиях. К большой радости старика, который с рождения был не слишком говорлив, люди не сильно донимали его с расспросами, а обходились малым. «Вот этот серый, а этот белый», — говорил Говард. И ему верили.

Говард всегда жил в финансовом достатке. Был случай, когда у него одолжили пару птиц для состязания почтовых голубей, и, к глубокому сожалению голубевода, один из пернатых бесследно пропал, сбившись с курса во время гонок. Это была трагедия, но Говард спокойно сказал заказчику: «Некоторые голуби не в меру свободолюбивы: не успеешь открыть клетку, как они уже метят памятник мэра на центральной улице». Но свято место пусто не бывает! Однажды в дверь постучал непутевый заказчик. Он приехал с радостной новостью. Благодаря невозможной удаче (иначе рассказчик просто не может обозначить судьбоносное совпадение) оказалось, что у заказчика имеется брат, который работает археологом. В тот момент он проводил раскопки на Канарских островах Пальма. В лавровых лесах этого острова обитает один из нестандартных видов голубей, который скромный голубевод мог получить только если бы раскошелился на поимку и доставку диковинной для его мест птицы. Но откуда взяться такой баснословной сумме? К тому же существует карантин на перевозку, и определенно его заставят заплатить за дополнительные «внезапные» расходы. Так что Говард решил воспользоваться случаем. Тем более заказчик уверил, что возьмет все проблемы с перевозкой на себя.

Получить такой экзотический экземпляр задарма — это ли не радость истинного голубевода? Рассказчик был бы рад перу необычного андского гуся, как кузнец рад хорошему и прочному инструменту. А голубевод рад редкому голубю. Пользы от птицы, вероятно, мало, но душа-то радуется, и этого иногда более чем достаточно.

Приглашенный на чай заказчик написал при Говарде письмо брату и вскоре вежливо попрощался. Его брат спустя несколько дней окончил раскопки и с командой отплыл от берегов. Ценный груз голубевода был на корабле. Путь археолога огибал небольшой портовый город, где жил наш Говард, и он уговорил капитана совершить остановку, чтобы пополнить припасы. Это должно было произойти на третьи сутки после отправки. Но судно так и не пришло. Вскоре стало известно, что оно затонуло, не достигнув точки назначения. Некоторым из команды удалось спастись, но груз ушел под воду вместе с кораблем, включая заточенную в клетку птицу, мысль о спасении которой затерялась в общей корабельной панике.

Говард тяжело пережил эту новость. Здоровье его, страдающее от старости, еще больше пошатнулось. Он обвинял себя в том, что чуть не загубил жизнь брата своего заказчика (тот, к счастью, спасся вместе с некоторыми матросами). Спустя неделю после катастрофы братья навестили Говарда и просили не корить себя по пустякам. «Это море, — начинали они слова утешения, — в нем случаются вещи и хуже». Они пообещали достать другого голубя, чтобы сдержать слово и отплатить старику за переживания. Старик доверительно кивал, хоть и пытался всеми способами найти в себе силы попросить их не рисковать ради него. Братья в своих кругах были известны как люди чести. Спустя два месяца они вновь подступили к порогу дома Говарда. Но никого не обнаружили. Голубевод состарился и покинул наш мир неделей ранее...

Говард открыл глаза и понял — он призрак. Сложно передать ощущения (в силу того, что рассказчик еще не перебирался на тот свет), когда старик осознал свою смерть, но одно ясно точно: голубевод не пал духом. Да, он грустил, что теперь не сможет разводить пернатых любимцев. Да, голуби перестали реагировать на уважительный голос и присутствие. Но вскоре стал ясен веский повод не грустить. Причина крылась в новом видении сокрытого от глаз живого человека.

Бродя по парку и слегка распугивая прохожих дам, считавших его шалости игрою ветра, Говард заметил, что на бетонном окаймлении пруда сидит птица интересного окраса: у нее была серая верхняя и более светлая нижняя часть туловища, а оперение было переливчато-бронзовое. На крыльях у нее, словно точки в домино, имелись черные пятнышки. Птица выжидающе смотрела на него сверкающими глазками. Она была не живее нашего новоиспеченного призрака, и никто ее не видел. «Я читал о таких в одной зоологической книге!» — восклицал в мыслях Говард. На радостях он помчался к странствующему голубю, чей вид исчез несколько столетий назад, но только вспугнул ее. Птица моментально улетела, и Говард дал себе легкую оплеуху за безрассудность. На какой-то момент голубеводу подумалось, что она и не хотела подпускать кого-либо к себе. Словно ждала кого-то конкретно, а он — просто путник. Тело его уже было оторвалось от земли, чтобы проследить за ней, но что-то яркое вдруг привлекло внимание! Красно-коричневого окраса голубь вертел своей длинной светло-серой головой и медленно-медленно перебирал лапками в сторону Говарда. Он сразу же догадался: «тот самый затонувший груз!» Лавровый голубь произнес «гуууур» и, взлетая, повел призрака за собой.

Паря над землей, видя ее с высоты птичьего полета, призрак сразу же устремился за птицей вдогонку. Он летел чуть позади голубя и следил, куда же того ведет чутье. Долог был путь этой прекрасной пары. Они пролетали то выше, то ниже над целыми континентами, иногда выхватывая взглядом силуэты диковинных зверей. Порой Говард приходил к мысли, что некоторые звери, которых он видел под собой, считаются вымершими. А иногда ему чудилось, что в небе мелькали смутные очертания похожие на человеческие силуэты, исчезающие в облаках и при бликах яркого солнца. «Кто они, эти путешественники?» — задавался вопрос Говард, но быстро забывал об этом, мысленно растворяясь в своем первом полете.

Вскоре они прилетели, и Говард обомлел; перед ним, словно из тумана, всплыла абсолютно новая земля! Всюду на ней росли густые кусты, высились стройные деревья и источали аромат прекрасные цветы. Ветки деревьев обсыпаны голубями! Каких только видов здесь не было! «Как интересно, — подумал Говард, — а ведь я никогда не видел, кроме картинок, чтобы голуби сидели в городе на ветках деревьев! Крыши, провода, трубы, но никогда не деревья!»

Здесь он и остался коротать время в ожидании чего-то большего. Но за прогулками по всевозможным великим лесам и садам большее не наступало. Он много думал и ждал чего-то, а вскоре решил, что ничего и не должно происходить. Говард построил небольшую голубятню и населил ее несколькими видами птиц, с которыми и коротал вечность. Иногда он видел других голубеводов, приветливо машущих ему рукой. «Соседи», — думал он и шел навстречу.

Рассказчику осталось сказать еще совсем чуть-чуть. Если вы любите голубей, как их любит Говард, то не упустите своего странствующего гида. Возможно, облетая однажды голубиное царство, вы заметите маленький сутулый силуэт старика, который, сидя на гладкой скамейке возле своей голубятни, подбрасывает в воздух кусочки призрачного хлеба для своих призрачных и единственных друзей, навек лишенных губительных клеток.

На своем месте

За последнюю неделю он трижды превращал мою жизнь в пугающую байку, и только временные проблемы с деньгами не дают заменить неисправного «монстра». С громким треском он включается посреди ночи и, словно отрастив сотни маленьких ножек, отвратительно перебирает ими во мраке пустой комнаты.

И вот: 4:30 утра. Из гостиной доносится жужжание пляшущих на экране черно-белых «мошек», — данное в детстве телевизионным помехам прозвище так и закрепилось в мозгу грубой ассоциацией. Продираю глаза. Через зашторенные плотными занавесками окна ненадолго пробивается свет автомобильных фар. Резко приподнимаюсь на локтях. Отодвинув занавеску, вижу, что в округе померкли последние фонари, и город словно сразу стал ближе и понятнее. На небе осталось предвосхищение цвета следующего дня и первые мысли, напоминающие о скором завершении отпуска. И зачем мне куда-то выходить? Дом — единственное спокойное место во всем мире, но долг зовет покинуть его с наигранной уверенностью: я смогу выдержать этот рабочий день...

Скидываю одеяло, пробираюсь через полумрак спальни в холл и нащупываю выключатель. Сонный мозг убеждает вернуться в кровать, но раздражающее потрескивание перетягивает мое внимание. Вхожу в гостиную. Монолитом из «Космической одиссеи» телевизор укрепился ровно посередине, а позади, сбоку от окон, выходящих на задний двор, расположился пустой рабочий стол.

После того инцидента я ежедневно брал бумаги на дом и вкалывал сверхурочно по 5-6 часов. Руководство отказывалось верить, что сложившаяся ситуация не повлияет на результаты. Обеспокоенное психическим здоровьем подчиненного, оно самовольно приняло вердикт о временной отставке. Вот только поиска оправданий я и хотел избежать, нагружая себя новыми задачами и проектами.

У меня появилось много свободного времени, которое нужно было куда-то тратить. Сперва заменил стандартный маршрут «работа-дом» на оздоровительные прогулки. Вскоре от идеи пришлось отказаться: скопления людей стали наводить усталость и раздражение. Изменился режим: стал больше времени проводить дома. Целыми днями спал или смотрел телевизор, но и научился готовить множество блюд из мировой кухни...

Обшариваю кресло в поисках пульта, но обнаруживаю трусливо отступившую сонливость. Видимо, мозг подумал сыграть со мной злую шутку. День обещает быть долгим...

Деваться некуда: приготовленную яичницу с растекшимся желтком отношу в комнату и ставлю на журнальный столик — под столешницей покосилась стопка разнообразных устаревших журналов. Вытаскиваю из тумбочки помятую газету. На шероховатой бумаге болотным цветом закрашены программы, которые обязательно нужно посмотреть в последнии дни вынужденного отпуска. Под ней хаотично разбросаны старые счета и лекарства, револьвер и несколько контрацептивов.

И вот я полминуты гипнотизирую бездну тяжело включающегося экрана, — или это он гипнотизирует меня, — но только древнее чудовище проснулось ото сна, как его оглушительное пение и манящее голубоватое свечение вгрызается в уши и селится в глазах. Внутренний фильтр мигом отсекает лишнее окружение. Мир теряет свою плотность. Остались только я, телевизор и омлет.

***

На одном из бесчисленных рекламных каналов ушастый «акселерат» в паленом твидовом пиджаке втюхивает «уникальные» товары для дома:

— Только сегодня у вас есть возможность выгодно преобразить свою квартиру и сделать ее по-настоящему комфортабельной! — умасливает он.

Но ведь гораздо лучше возвратиться туда, где ничего не поменялось...

— Мы поможем! Ни-че-го не стоит на месте, — и я предлагаю двигаться в едином марше со временем!..

Выбери работу, движение вверх и купи пластиковый кухонный гарнитур, способствующий духовному росту. Нет, я не хочу выбирать. Медленно засыпаю под монотонную тарабарщину: тарелка тем временем опустела и едва не выскочила из рук, но я вовремя спохватился и поймал ее за промасленные края.

Мошенник неустанно программирует ослабленное сознание:

— Спешите набрать номер, указанный в углу экрана! Слышите? Не пропустите уникальную возможность изменить свою жизнь! Он меня ВООБЩЕ понимает?!..

Что общего у покупки средства от насекомых и подписания контракта с дьяволом? Как будто от выбора табуретки или клейкой ленты будет зависеть моя жизнь!..

Реклама становится все настырнее — переключаю канал.

На следующем шоу зрителя озорно приветствует фигуристая блондинка в белоснежной откровенной блузке:

— Эй, золотце, устал от одиночества? Позвони по номеру внизу экрана, не оттягивай свое счастье! Мы способны не просто скрасить твой унылый вечер, но и подобрать пару на продолжительный срок, — втирал очередной стандарт красоты, подмигивая.

Жрицы любви. Обладательницы сексуальной природной силы. Как некоторые утверждают, еще и сокрытой под мини-юбкой истины. По завершению проведенной с ними ночи хочется облачиться в траур, ведь со своим уходом даже такие потаскухи отнимают, высасывают что-то важное из жизни...

— Всего-то нужно... Стой, пого...

Пальцы забарабанили по кнопкам пульта. Поднадоевшая за несколько ночей кавалькада однообразных программ мелькает по кругу бешеным галопом. Горячая цыпочка остается позади, но образ ее живет и не выходит из головы, а фальшивое имя на бейджике не раскрывает сакраментальную тайну филигранности телевизионной куклы, сколько бы раз я не повторил: Мередит...

Какой удивительный взаимный паразитизм: одни заполняют чем-то свое идеальное тело, а другие с этим чем-то блаженно расстаются, — и пока совершается обмен, можно не переживать за голодную пустоту...

Цикл замкнулся, и каналы вернулись в начало, где по легко запоминающемуся номеру продают разнообразные «диковинки» по очистке пыли и кипячения. В кадре нет ничего, кроме крупного плана белой деревянной двери.

Они в курсе, что камера пишет? По экрану бежит мелкая рябь. Неполадки на канале или...

— «HERE IS JOHNNY!» — дверь срывает с петель и она врезается прямиком в камеру, покрывая трещинами экран. Все идет ходуном, словно эти дешевые декорации вот-вот сдует мощное торнадо!

Мою пятую точку вдавило в кресло. Обалдело смотрю на экран телевизора...

— Черт, неловко вышло, — прокашлялся появившийся в кадре «акселерат».

Картинка немного устаканилась, а скособочившаяся фигура продавца смотрит в сторону. Слова его тонут под не пойми откуда взявшиеся аплодисменты, но совершенно точно домаршировывают до кого-то за кадром. Камера резво отъезжает в сторону закулисных декораций, и вот, что я вижу: на горке из картонных коробок сидит мужчина в национальной индийской одежде. Ноги поджаты под себя, он театрально развел руками:

— Видят боги, какой же ты идиот, Джонни!..

Взрыв смонтированного хохота сотрясает площадку.

Камера перемещает фокус в начальное положение, и на секунду у меня самого уже закружилась голова от возникшей неразберихи; вот в дверном проеме стоит раздосадованный и насупившийся продавец, и видно вздутую вену на его широком лбу, прикрытом рыжей челкой. Странное дело: он, казалось, смотрит прямо на меня. Словно готов прочитать обвинительную речь.

Впрочем, оно так и звучит:

— Почему Я, — ударил Джонни себя в грудь, — экономист с юридическим образованием, обязан тратить время на ТАКУЮ бездарность?! — О чем только думали родители, когда допустили, что ты...

Раздается хлопок, словно кто-то ударил в ладоши.

— Замолчи, ты не экономист, — индуист вошел в кадр, — у нас отсутствуют образовательные институты как таковые. И, прошу, не разговаривай с ним; когда с ним разговариваешь, он начинает много фантазировать вслух. Видишь, к каким искажениям это приводит?..

— Так потому он и ОБЯЗАН позвонить! Я уже С УМА СХОЖУ!

Меня начинают выводить постоянные акценты этой рыжей сволочи...

— Знаю, знаю... Но, посмотри, он счастлив внутри... своей энергетической улитки, — протянул жрец, словно сам не до конца уверен в правильности подобранных слов.

— Дон, я не понимаю, какой к чертовой матери...

— Энергетической. Ментальное убежище, понимаешь?..

Джонни усиленно машет головой.

— Запертая комната?..

— Ми-мо.

— Ох, я просто хочу сказать, она ограждает его от...

Клик-клак. Прекращаю дурацкую съемку. Телевизор, оглушительно попискивая, гаснет, оставляя меня в полумраке онемевшей комнаты.

Дурдом, ей богу. Свято верю, что подобное словоблудие о возвышенном всего-навсего антикультурная тенденция, которая только и наносит вред простому туристу-обывателю, забредшему в «неблагополучный район» телевидения. Дай умному подопечного — сделает дураком. Они конкурентов не любят..

Лучше бы все-таки пошел спать.

— Пожалуй, стоило бы, — раздалось точно отовсюду.

Осматриваю кругом комнату — никого.

У меня случались галлюцинации от недосыпа, но очень давно, в периоды обучения при неустанном штудировании литературы, которая, впрочем, мало чему могла меня научить; я был смышленым сыном, но изучению строения дерева всегда предпочитал по нему лазать и от случая к случаю получать ушибы при неаккуратном падении. Галлюцинации не преследовали и не просили срочно слопать парочку сырых бифштексов. Максимум, на что они были способны, — безобидно позвать меня один раз по имени, — хоть и сложно сперва назвать безобидным демонически-утробное рычание (словно кто-то пытается прорыгать твое имя), — после чего исчезали на годы.

Бросаю беглый взгляд на телевизор и с тупой миной слежу за ползающей по моему собственному отражению мухой (или чему-то отдаленно ее напоминающей). Безусловно, то было мое отражение: узкое овальное лицо, короткие немного волнистые русые волосы и недоверчивый, апатичный взгляд измученного человека, но... абсурдное впечатление неестественности, чужеродности, приводящей в окаменение, усиливалось по мере игры в гляделки, и в сию минуту оправдалось. На разные голоса ОНО заговорило, словно горячо спорило с самим собой:

— Он ТАКОЙ ненормальный, — протянул голос, — что с ним невозможно не разговаривать!

— Сладкий мой, но ты повредишь его, — проурчал тонкий фальцет.

— Будешь меня работе учить?

— Во славу мудрого многоглазого Пь’хманты, — вступил третий, комично имитируя индийский акцент, — если не прекратите портить его, лично окончу ваше паразитическое существование! Стой. Джонни, не... трогай. Да, именно то, что я просил тебя не делать. Гордись собой, ты повредил мыслительный центр...

Происходящее начинало выводить меня из себя, да и не хотелось подтвердить неутешительный диагноз, так что лихо вскочил с кресла и протестующе треснул по крышке телевизора — изображение пошло мелкой рябью.

— Помогло? — голос из динамиков был чужд всему земному, он напомнил плеер с посаженными батарейками. У меня побежали мурашки. Сжав вспотевшие ладони в кулаки, говорю:

— Раньше срабатывало...

— Хм...

— Что со связью? — едва об этом думаю, как слова сами вылетают изо рта, раздражающие, словно мухи, и ответ последовал тягучий, точно жвачка:

— Думай о том, что не ловит сигнал.

— Хорошо. Мне нужно идти спать. Когда я сплю, со мной не случается никаких трагедий, — сказал я.

— Мне нравится ход твоих мыслей, он у них очень слаженный, — пропел индийский жрец, словно насмехаясь надо мной.

Отворачиваюсь. По-моему, на этот раз губы теле-экранного двойника не разомкнулись, и это логично, учитывая, что он — это я. Должно быть, раньше просто показалось из-за помех. Однако и насекомое наконец-то прекратило гнусно жужжать. Интересно, куда оно улетело? Боже, да какая, в конце концов, разница!

***

Они поселились в моем доме. Думают, не слышу их дурацкие приглушенные смешки из соседней комнаты? Да все они знают, специально издеваются!.. Это они умеют. А кто, собственно, они?.. Гости, разумеется. Ну да. Смотрю в потолок, а каждый раз, когда незваные гости трогают мое имущество, на его оборвано светло-желтом фоне представляю картину жестокого убийства. Пьют МОЙ кофе, едят МОЮ пиццу, смотрят МОЙ дурацкий телевизор! Пора преподать урок нахлебничеству...

Второй раз за ночь откидываю плед и бреду через комнату в коридор. Осторожно, не споткнуться бы, не покатиться кубарем. С появлением незваных гостей пропала уверенность в надежности собственного дома. Не так все должно быть! Репетирую на ходу обвинения.

Встаю в дверном проеме. В телеэкране ревут размалеванные поп-звезды из ночных музыкальных клипов, но никто не может быть в телевизоре вечно. Гости вжались в спинку кресла. Спрятали головы. Остальные смотрят со стен и ждут чего-то. Чего же они ждут?..

Достать бы сейчас револьвер! Не успею — тогда точно конец. В этот момент я действительно поверил, что они могут зарыться в мои мышцы и щекотать лапками нервные окончания. Они будут управлять мной, словно марионеткой.

Стало нечем дышать. Нужно думать логично! Иду на кухню, открываю окно. Кажется, время от времени взгляд начал задумчиво останавливаться на кухонных ножах и крепких ножках табуретов. Они... читают мысли? Да какая разница! Не хочу я их убивать, просто напугать... чтоб ушли. Точно, пора действовать! Выкручиваю ножку из самодельной табуретки и чувствую себя при этом, как король Артур. Вперед, дорогу храбрецам. Если они читают мысли, то пусть думают, что мне нужен револьвер. Верно. Обведу вокруг пальца! Нелепо размахивая импровизированным Экскалибуром, пробиваюсь через коридор и груду спасающихся от сыплющихся ударов теней к источнику всех моих ночных злоключений...

***

В кресле никого не оказалось.

Но что-то творилось на экране телевизора:

— Вы накрылись одеялом, надеясь, что мы не заметим слез обиды на ваших глазах, но боль слишком ярка, и тело начинает просвечивать, — вещал из программы «Вечерний психолог» гнусавый мужчина с толстыми очками. — Генри, Вы теряете контроль над собой! Если будете сопротивляться, я ничем не смогу помочь!..

— Убирайтесь из моего телевизора! — кричу я. В правой руке подрагивает ножка табурета. В голове наперебой галдят, что «это не работает», что я «странный» и больше не могу управлять собой. Забавно. Кажется, сегодня каждый решил сказать мне об этом...

Вот на меня орет отец, обмундированный в военную форму, психологически так и не вернувшийся из горячей точки:

— Таких людей, как ты, станут штамповать на фабрике по производству третьесортного двуногого скота! Слабак, неудачник! — динамик остервенело кричит, словно угрожая выстрелить мне в лицо из винтовки. Почему-то пропала агрессия. Я напуган. Судорожно хватаю пульт и переключаю каналы. Мелькающие на огромной скорости, точно болиды, они доносят до меня обрывки кричащих фраз:

— ...если вы умрете, то сможете сэкономить деньги! — подмигивает мой страховой агент, а в голове снова раздается безнадежное «остановись, безумец», но я не могу прожать тормоза...

— Все мы умрем, и это, наверное, здорово, — говорит моя учительница, тыкая поочередно в учеников, — и ты, Кенни, и ты, Генри...

Воспоминания сменяют друг друга, забытые, несвязанные, и резко останавливаются на нем...

— Брат, но ведь ты... — я неконтролируемо рыдаю, падаю на колени.

— Знаю, — говорит он, — я мертв, но, Генри, ты — сын Божий, и ты будешь со мной. Если хочешь увидеть меня снова, просто послушай. Давай, брат, сделай хоть раз то, что всегда делал я. Повторяй!..

Все вокруг замолчало, только я повторял, что было сил, но не то, что хотел услышать брат:

— Нет, я... никогда...

— Он ведь уже заряжен, ты сам желал этого!

— О, нет, я никогда бы...

— Просто. Возьми. И рискни!

— Моей вины тут нет, слышишь?! Да прекрати ты уже выпендриваться! — все внутри переворачивается и подлетает к горлу, словно меня перенесло в падающий лифт. Резко поднимаюсь и, отступив немного назад, дилетантски, но яростно молочу ножкой табурета проклинающее меня изображение брата. Снова и снова, пока комнату не заполнит тишина, а мою воспаленную и громоздкую реальность не накроет успокоительный сон...

***

Моего брата зовут Скотт. Он скончался, когда мы, изрядно накачавшись алкоголем, взяли друг друга на слабо в Русскую рулетку. Мы просто дурачились. Я был уверен, что Скотт никогда не согласится на такую безумную игру, а потому, когда тот расхрабрился и сам потянулся к револьверу, я незаметно опустошил барабан. Я ведь самолично все перепроверил...

Почему в нем была пуля?..

***

— И чего он такой бледный?.. — спрашивает очаровательная блондинка в белоснежной укороченной блузке.

— Обморок от переутомления, — заключает обладатель рыжей шевелюры.

— Или на почве нервного срыва, — добавляет она.

— Здравый смысл неоднозначен, — горько улыбнулся индуистский жрец.

— Если он не придет в себя...

Мередит пшикнула на Джонни, но он продолжил:

— Имею в виду, что мы и так делаем ежедневно все возможное, чтобы остановить регресс, но галлюцинации просто доводят парня до суицида. Что потом, КОГДА он?..

— Человек поправится, — оборвал его на полуслове жрец.

— Он со СВОИМИ тараканами в голове...

— Видят боги, Джонни, но ты...

— ...и сейчас мы ответственны за его жизнь, — оканчивает продавец товаров для дома, осматривая заплаканное лицо Генри, стоявшего, словно лунатик, напротив зеркала.

Тройка мрачно замолчала.

— Ладно, впереди много работы! Левыми, правыми, ребята, и в кровать его, — командует Мередит, и маленькие тараканьи лапки заскрежетали внутри головы бедного работника по имени Генри, переживающего недавнюю потерю инфантильного брата.

Его выводят из ванны и укладывают в мягкую утробу кровати, они будут восстанавливать и ремонтировать свое самое темное и комфортное место отдыха и успокоения. Свой дом.

Цена бессмертия

Два часа назад пышущий жаром двухцилиндровый поезд покинул станцию Манчестера. Шумя и дымя, он возвращается в Ливерпуль. Снова домой. Господи, наконец. Я практически вымотан, изношен хуже собственных туфлей. Глаза сонно глядят в окно. Однообразный ночной ландшафт. Небо и земля выкрасились в черный, словно нечто всемогущее поглотило весь свет. Вам, как и мне, живущим в самый процветающий век, в период ускоренной урбанизации и развития железных дорог, может показаться смешным это престранное, фантастическое сравнение. Но я более не боюсь быть осмеянным, говоря это — не после того, что произошло со мной парой дней ранее. Я уверен, такое не могло бы прийти даже в голову Диккенса, подверженного необъяснимым видениям и возникающим дежавю...

В дрожащих то ли от тряски вагона, то ли от волнения руках, держу небольшой блокнот. Для того, что я хочу написать, сложно подобрать нужные слова. Собравшись с мыслями, старательно вписываю: «Вчера я убил человека».

Это не исповедь Ливерпульского маньяка. Не маразматический бред и не пустой треп. Я отчетливо помню, как несколько раз щелкнул курок кольта — это не был акт агрессии, случайность или покушение на частную собственность. Самооборона, инстинкт самосохранения в чистом виде. Когда он...

Знаете, пожалуй, лучше начну сначала.

Я был вынужден убить своего старого друга, с которым познакомился много лет назад на одном из съездов в Лондоне. Его звали Джордж Кэмпбелл. Он был моим коллегой, тьютором Оксфорского колледжа, а в свободное время — пропагандистом нового подхода в борьбе с царящей бедностью. Я преподавал в Ливерпуле, писал работы о наступающей на пятки ручному труду индустриализации. Встреча с ним была случайной, но судьбоносной для нас обоих, так как после Джордж и я стали не разлей вода. Но годы общения оборвались так же неожиданно, как начались. Однажды он словно испарился, оставив меня в весьма подавленном состоянии. Я долго разыскивал Кэмбелла, посещая все известные мне университеты и организации, с которыми он контактировал. Опросил всех наших общих знакомых. Безрезультатно. После нескольких лет поисков я рассучил рукава, покоряясь прессу судьбы.

Я склонен верить, что мир так или иначе полнится чудесами, которые люди стремятся не замечать. Что такое, например, судьба? Случайность или, напротив, вера в некий тщательно составленный план? Все наши великие прорывы и свершения предписаны, превращая будущность в своего рода условность. Какого воображать в этом многосложном спектакле каждый день, как страницу сценария неумелого постановщика, который запутался в собственных идеях и деталях? Теперь я это понимаю; не была ли смерть Кэмбелла от моей руки судьбой, строчкой в книге жизни? Хотел бы я знать это наверняка...

Я сидел на диване, обитом красной кожей, пил чай. Кажется, мятный. Был поздний вечер. Спать совершенно не хотелось, так как голову бомбили назойливые мысли-эскадрильи. Даже сложно вспомнить, о чем они были — эта груда навалилась, придавив меня целиком. К тому же, в тот день я встретил наиприятнейшую девушку по имени Элизабет. Большая часть ясных мыслей была об ее фигуре, перчатках, голосе. Мы провели чудный день. Я сводил ее в ресторан. Устроил прогулку по парку. Мы вообще очень много болтали. Да, обо всем на свете, как две родственные души. Кажется, я мог рассчитывать на повторную встречу. Если бы не в трижды превышающий меня ростом мужчина лет сорока, что грубо прервал общение с девушкой. Кажется, он представился ее мужем — Джейсоном. Или Джейком. Джоном? Не помню имени, его кулак слишком быстро врезался в мое лицо. А очнулся я у мусорного бочка, на коленях салфетка той самой леди. На ней ее адрес.

Я уже было придумал вступительные строчки для письма, как в дверь настойчиво постучали. Бубня под нос ругательства, я обнажил перед гостем вход в дом. Словно разделся перед незнакомцем. За дверью стоял всего лишь обычный посыльный с конвертом в руках. Покончив с формальностями, я захлопнул перед ним дверь и раскрыл на ходу конверт. И на мгновение обомлел. Письмо принадлежало перу моего старого друга, чей образ я до сих пор хранил в Бастилии своего сердца. Вопреки истории, моя крепость еще стояла, а преступники, заключенные в ней, ждали своего досрочного освобождения.

В письме Джордж настаивал на визите и, если возможно, ночевке в его доме. Также было написано, чтобы я не отсылал обратных писем — все ответы будут по приезду, а выехать я должен, как только освобожусь от дел. Это показалось мне странным. Смутила некая таинственность письма и ранее не наблюдавшаяся за Джорджем настойчивость, которой, обычно, не пренебрегал я. Но людям свойственно меняться. Что касается адреса, то бороздить окраины Лондона мне не впервой, а, судя по записке, его жилище располагалось чуть ли не в десяти милях от центра. Пункт малонаселенный, но я посчитал, что инструкции по нахождению дома достаточно подробны. Все-таки Джордж всегда умел играть на моей импульсивности. Чуть поразмыслив о возможных трудностях, я откинул все сомнения по поводу письма и уже упаковывал необходимые для дороги вещи.

Ранним утром я купил билет в сторону Лондона. Оттуда, до дома Джорджа, решил нанять возницу. Вероятно, пройтись пешком пару кварталов. Дорога, в любом случае, обещала быть долгой и сложной. К тому же, я забыл упомянуть, что недолюбливаю треклятую железную дорогу. Она является причиной вечных случайных щекотливых ситуаций. В этот раз я не остался без внимания злого рока. Например, мне пришлось потратить порядком десяти минут на спор с миловидной девушкой, стоящей за кассой. Ссора, по сути, возникла из пустого места, но она напрочь отбила у меня всякое желание общаться с людьми вплоть до прибытия в Лондон.

Через несколько часов поезд прибыл в Кингс-Кросс. Неподалеку от него я нанял кэб. Найти дом Джорджа, как и предполагалось, не составило особых проблем. Уже ближе к ночи я стоял возле порога его обители, оказавшейся достаточно роскошным сооружением. Здание выбивается из общего стиля: у него два этажа, а краска на стенах свежая и не раскрошившаяся. Шумные, массивные двери почудились мне чем-то вроде каменных ворот древнего склепа. Я постучался. Дверь приоткрылась. В еле заметной щели мелькнула чья-то тень. Я почувствовал на себе пристальный, тяжелый взгляд. После двери раскрылись полностью, являя мне своего хозяина.

Мой удивленный взгляд не разозлил Кэмпбелла. Напротив, мой старый друг с легкой лисьей улыбкой наблюдал, как я, охая и снимая перчатку, протягиваю ему для приветствия ладонь. Он пожал ее дрожащей, покрытой сеткою вен рукой, которую поспешил убрать обратно в карман халата.

Он изменился основательно, что, несомненно, поразило меня до потери слов. Уверен, что он не стал бы отнекиваться, если бы я случайно назвал его стариком. Сейчас ему, по моим расчетам, должно быть пятьдесят с небольшим. Но, если честно, выглядел он как бальзамированная мумия столетней давности. Во-первых, он полностью поседел (в последнюю нашу встречу, он тряс гривой русых волос). Во-вторых, он сильно похудел и осунулся. Угасла былая живость. Зато рукопожатие было по-прежнему крепким, а взгляд острым, проницательным и тяжелым. Дамы всегда таяли, когда он глядел на них из-под опущенных бровей, а мужчины безвольно отводили глаза. Не ошибусь, что при этом они внутренне чертыхались. Некоторые предпочитают называть такой тип глаз змеиным, в них запечатаны дьявольская хитрость и знание.

Я вошел в зал. Интерьер был весьма солидным и интересным. Сколько Джордж потратил денег на этот дом, я даже боялся подумать. Плотные тяжелые портьеры. Строгая, без лишних украшений мебель, лакированная древесина. Тканые уютные ковры на полу. Дому место на центральных улицах Лондона, но никак не в захолустье вроде этого! Джордж явно увлекся коллекционированием статуэток, так как дальняя стенка была полностью заставлена бронзовыми и деревянными божествами и идолами. У меня вышло насчитать порядком тридцати статуэток. Среди них нашлись смутно знакомые индийские и скандинавские божки, но одна из скульптур вызвала у меня смешанные чувства. Она словно сошла с настенных изображений вымерших племен, являя собой сосредоточие древнего хтонического ужаса. Надо будет спросить Джорджа, что это за существо, чьи бусинки муравьиных глаз обдают меня мерзким холодком.

Я сел напротив друга. Нас разделял стол, на котором стояли две чашки свежезаваренного чая. Джордж, под моим испытующим взглядом, сделал небольшой глоток и начал повествование. Из него я узнал, что пропажа моего друга была связанна с чередой смертей. Пострадала его родня. Первым погиб его пожилой отец — это случилось за пару дней до исчезновения Джорджа. Он сказал, что лично опознать тело родича ему не дали, так как лицо было сильно повреждено. Полученные данные от следователей весьма убедительно раскрывали и личность умершего, и все обстоятельства, в которых он погиб. Практически следом из дома пропала мать, которая, в последнее время, часто впадала в маразматическое состояние. Ее тело нашли возле сточных каналов. Как она туда попала — неизвестно, но есть предположения, что она сама, в очередном припадке, ушла из дома в этом направлении, где неудачно упала. О падении говорила сломанная рука матери, но смерть пришла в результате разрыва сердца. Цепочку смертей замкнул брат Джорджа, скончавшийся у себя дома. С исследовательской экспедиций, отправившейся в земли Месопотамии, он изучал ранние этапы развития династии Шумер. Будучи отличным археологом и знатоком верований различных народов, он часто присваивал себя некоторые находки, среди которых и были статуэтки, ютившиеся на полках Джорджа.

После этих, как мне показалось, мистических смертей, все наследство перешло Джорджу. Гонимый страхом и осторожностью, он развил в себе некое подобие призрачной паранойи, и даже уехал из родного города. Вера в то, что некто (или же нечто) желает его смерти, укоренилась в его голове. Поселился он не так далеко, надеясь, что это собьет преследователя с толку. Если человек убегает от своего страха, то и путь его становится чрезвычайно далеким и тернистым. А то и вовсе предстает нескончаемым бегством от себя самого.

Джордж прослыл альтруистом. Выделив из личного счета небольшую сумму на улучшение своего нового дома и местных построек, он заслужил уважение среди местных жителей. Он признался, что просто не знал, куда потратить наследство. Получив общественное признание в этом захолустье, он почувствовал себя более защищенным от абстрактных злых сил.

Но кошмар настиг его у самого порога собственного дома. Мерзкой холодной ночью Джорджа разбудил сильный стук в дверь. Раздавшись всего один раз, звук оборвался. До слуха доносился лишь ливень, колотящий раздраженными каплями по окнам и перилам. Не в силах встать, он подумал, что это был всего лишь ветер, гоняющий по улице мусор. Или неугомонная ребятня, сбежавшая из дома поздней ночью устроить «Вальпургиеву ночь».

Утром его посетили служители закона. Они вошли, устроили допрос, причина которого расшатала психику моего друга. Под его дверями нашли отрубленную голову его знакомого, из местных жителей. Недавно он переночевал у Джорджа, так как свирепая жена выгнала его из теплой берлоги за очередную попойку. Мой друг стал одним из подозреваемых.

После этого дня двери всегда находились на замке, а окна зашторены. Иногда люди в форме проходили мимо дома, смотря на него недобрым взглядом. Жители стали относиться к нему не с отвращением, но с суеверным страхом. Приступы паранойи навалились на моего друга, сводя его с ума.

Но теперь он не один. Благодаря мне, примчавшемуся по первому зову. Вот я сижу перед состарившимся комком из нервов и страхов, а он глядит на меня сквозь сомкнутые ресницы. Джордж хочет покинуть эти места, углубившись на юг. Было решено отправиться на следующий день. Его ждет поезд, а затем утомительное путешествия на пароходе. Кроме побега, иного выхода не было. Джордж выслежен убийцей его родных, а значит, медлить больше нельзя. Я же, как близкий и доверенный человек, согласился сопроводить его.

За разговором никто не заметил, как стрелки часов перевалили за двенадцать. Уже было четыре утра, и только начинало светать. Джордж сказал, что пора собирать вещи, которых оказалось немного. Я спросил его, спал ли он сегодня. На что Джордж неохотно ответил, мол, у него еще будет время отоспаться в поезде. Подумав немного, добавил, что не обидится, если я немного вздремну. Что ж, если признаться, это была очень разумная идея. Я не валился с ног, словно новорожденный теленок, но после дороги сказывалась небольшая усталость. Ради приличия я немного помог. После, убедившись, что Джордж не держит обиды, прилег на диван. Сон бы настиг меня, если б не одна маленькая юркая мысль, прокравшаяся в мой разум. Я обратил взгляд на странную коллекцию статуэток, заводя разговор на соответствующую тему. Услышав мой голос, Джордж оживился. Прекратил что-то шептать себе под нос. Ему все же было необходимо, чтобы рядом был кто-то, вроде меня. И я совру, если скажу, что этот факт не льстил мне.

Незаметно для себя, я стал размышлять вслух. Говорил о том, что удивило меня в его жилище в первую очередь. Стоит окинуть взглядом комнату, как сразу же в глаза бросается группа странных статуэток с дальней полки. Ни одна из них не вызвала никакого восхищения. Мерзкие карикатуры на животных, части которых, как пластилин, перемешаны друг с другом, образуя страшных химер. И все же, не смотря на их гротеск и неэстетичность, выглядели они интересно. Фантастично. Один из важных элементов в архаичной религии. В Древнем Египте человекоподобным богам пририсовывались головы животных, придававших им внеземной вид. Бог смерти Анубис изображался с головой шакала. Как пожиратели падали, эти животные носят связь с трупами, что делает их отличной ассоциацией с богом смерти и мертвых. Одно из существ на полке, по-кошачьи сидящее на задних лапах, походило на исхудалого волка. Только мордой оно больше напоминало жуткий гибрид муравья (такими мне показались его глаза) и гиены. Пасть ее было оскалена в ехидной улыбочке, так что проглядывали острые зубы. Такое создание, вероятно, будет мерзко смеяться, даже пережевывая ваше мясо. Фигура, сотворенная из черного камня, своей дотошной детальностью внушала все больше ужаса.

Со слов Джорджа (цитирующего слова Ника, его брата, отославшего ему этот подарок) статуэтка являет собой изображение очень древнего шумерского божества. Один из представителей странного пантеона. Во время похода Ник наткнулся на спрятанную карстовую пещеру под водопадом. Ей было уже очень много лет и, как оказалось, она уходила глубоко под землю. Вероятно, нижние уровни до сих пор затоплены. Пробравшись внутрь, команда обнаружила просторные залы, пропитанные влагой. Осмотрев помещения, они сделали вывод, что пещера долго обрабатывалась и поддерживалась в чистоте, являя собой многие сотни лет назад нечто вроде храмового помещения. В каждой комнате, разделенной сетью извилистых коридоров с выщербленными лестницами, имелись небольшие алтари, многие из которых пустовали...

Первые предположения, составленные внутри пещеры, были наиболее правдивы. Считалось, что данный храм являлся пристанищем некоего культа, отделившегося от основных верований. На то указывали многие факты, которые обсуждались уже после экспедиции на конференциях, завсегдатаи которых, историки и археологи, наперебой спорили о правильности той или иной теории. Многие сходились на том, что данный пантеон богов был мировой религиозной новинкой. Иные отмечали, что им доводилось слышать о некоторых сходствах с найденными идолами от своих коллег. В общем и целом, было решено, что следует провести повторную поездку с доскональным изучением местности. Высокое положение Ника в своем деле позволило взять для детального исследования одну из немногочисленных статуэток. С условием, что и она, конечно, будет передана Британскому музею. Зная, что его брат сам увлекся мифологией и религией, Ник отослал божка ему на дом. Посылка прибыла. В записке к ней была убедительная просьба не вскрывать находку до его приезда. За ее сохранность Ник боялся больше своей жизни. Страх его был оправдан, так как вскоре, прибыв в город, но, так и не навестив брата, Ник умер в своем доме.

После смерти последнего родственника, Джордж переехал. В своем новом доме он распаковал посылку. Первым делом возникло желание уничтожить ее, но, поборов страх и предрассудки, он даже увидел в образе этого исчадия ада что-то привлекательное. Близкое по духу. Я уверял его, что чудовище ни капли не похоже на старого доброго Джорджа. Смущенная улыбка моего коллеги выражала скрытое несогласие...

Я не заметил, как приглушенное бормотание Джорджа постепенно погрузило меня в сон. Знаете, что главное нужно знать о снах? Это то, что они не должны восприниматься никак иначе, как сновидения. Какими бы яркими и настоящими не казались образы — это иллюзия, порожденная сознанием. И я надеюсь, что уведенное мной — не исключение.

***

Перед моим помутненным, заспанным взглядом предстают небольшие апартаменты. Я не один. Рядом неясные, ломаные тени. Здесь темно и холодно. Приспособившись к свету, я понимаю, что окружен людьми. Делаю неловкое движение, и они суетливо расходятся по сторонам. Я чувствую их напряжение и ожидание. Я резко поднимаюсь. Каждое мое движение кажется мне быстрее обычного. Иду через длинный коридор к алой пылающей точке в конце. Передо мной парадный зал, во все стороны ветвятся тонущие в темноте коридоры. Пламенные язычки факелов борются с тьмой, свившей здесь гнездо многие тысячелетия назад. Зал рассекают десятки смутных образов, чьи очертания нервно подрагивают в такт настенных факелов. Чем ближе я приближаюсь, тем отчетливей становится картинка: меня обступают налысо бритые фигуры со смуглой кожей. Из одежды — красные рваные тряпки, отчасти прикрывающие наготу. Как ни странно, я по-прежнему не различал их лица, но это меня никак не волновало.

Мне не нравится, что эти живые существа смотрят на меня, как на сошедшего с небес Христа. Они почитают меня. И боятся. В один прекрасный момент я решаю, что больше не хочу показываться им. И исчезаю на глазах охнувшей толпы. Вот теперь я раскован, ощущаю легкость. Слившись с тенями, я лавирую между смуглыми телами, проникая по неровным коридорам из комнаты в комнату. В каждой свой постамент и люди, преклонившие колени перед ним. Отдаленное бормотание почитателей порождает во мне странное ощущение дежавю, усилившееся с каждой новой комнатой. Они залиты растекающимся алым туманом. Я чувствую прилив сил, вдыхая запах терпких благовоний. Он возвышает меня, поднимает над распластавшимися людьми. Осматривая алтари, усеянные множеством яств и иных подаяний, меняющихся в зависимости от посещаемой мной комнаты, я вижу то, что может явиться лишь во сне или в одурманенном состоянии. «Не вина ли это витающего в воздухе едко-горелого запаха», — думаю я. Сложно сказать наверняка, но возложенная на алтарь отвратительная статуэтка ожила! Огрубевший каменный панцирь, растрескиваясь, явил волосистое корявое тело уродца. Размахивая кожистыми крыльями и хохоча, оно уносится сквозь меня в пустоту коридора, сверкая зрачками кошачьих глаз. Застывшие тени провожают ее взглядом, а, может, меня, вновь обретшего плоть, парящего вслед за ней.

Я врываюсь в зал, как разъяренный грифон, но быстро ретируюсь, прижимаясь загнанной мышью к стене. Какофония из мычания и шепота молящихся перерастает в отчаянный крик ужаса. Сотня демонов наполняет свод храма, пируя смуглыми телами покорных рабов. Мимо меня, пробивая грудь одному из прислужников острыми когтями, пролетает та самая тварь, раздувшаяся до человеческого размера. Резким движением она лишает тело головы. На другой стороне зала взревело громадное существо с двумя парами рук, отдаленно напоминавшее буйвола. Оно схватило сразу несколько тел, отправляя их себе в пасть, ощетинившуюся тысячью острых акульих зубов. Опустившись на лапы, оно несется в один из коридоров, оставляя позади лавину рухнувших камней. На какое-то время тело как будто парализовало. Невидимые оковы накрепко сжали меня, отнимая чувство легкости. От мысли, что эти существа видят меня, кожа пошла мурашками. Я окончательно убеждаюсь в верности своих мыслей, когда один из демонов на мгновение останавливает на мне взгляд. Ей богу, кажется, он даже усмехается...

Я понимаю, что стал свидетелем сцены грандиозного жертвоприношения. Бегу к выходу из проклятого места. Вокруг звучит сардонический смех, но, поворачиваясь, я не вижу его источника. Все слилось в единое полотно. Весь этот шум — особая музыка, дисгармония которой врывается в голову разъяренным басом демонов, высокой нотой надрывающейся глотки растерзанной жертвы. Еще я бегу от взглядов, направленных на меня. Они прожигают насквозь, оставляя в груди зияющие дыры, которые зарастают каждый раз, как я опускаю взгляд. Мне не было так страшно еще никогда. Но я бегу. Мчусь, пока ноги не стираются в кровь. Выход не приближается. Мелькающие тут и там ожившие кошмары недобро смотрят на меня с осуждением...

Я не принял жертву, а значит...

Вскоре понимаю, что бежать уже не от чего — зал пуст. Ничего, кроме меня и недоеденных тел. Среди этого безумия, я — самый мерзкий. Наверное, из-за того, что замер монолитом, среди десятков умерших. Их убийцы испарились в небытие. А были ли они вообще? Смотрю в слепо замкнутые стены, отгородившие меня от спасения. Что-то крутится в голове. Перескакивает неуловимым кузнечиком средь травы, прячется. Если бы меня увидели, то подумали бы, что все это сделал я.

«Теперь я тут один», сказал я себе, пытаясь прервать рвущийся из глотки скрежещущий хохот.

***

До чего смешно теперь говорить об этом, правда?

Если кто-нибудь однажды решиться объяснить, и объяснит принцип мышления человека, погруженного в сон, суть его искаженной в этот момент логики, то я бы хотел, чтобы ему воздвигли пожизненный памятник высотой не менее Собора святого Павла.

Говорят, услышанные и прочтенные нами фразы откладываются внутри сознания, оставляя в нем четкий отпечаток. Более того, сознание и без нашей воли легко подцепляет слова и образы извне. А после, когда мы засыпаем, эта громада нападает, словно маньяк — он насаживает твое тело на крюк искаженных восприятий. Теперь ты жертва собственных чувств и иллюзий, в которых и бормотание Джорджа может стать чем-то схожим с шепотом безликих фанатиков. Ты в плену благовоний, поразительно похожих на запах горелой древесины. Понимаете, к чему я клоню?

***

Руку мою облизывает длинный язык пламени. Страх заглушает боль, заставляя меня вскочить с дивана. Я быстро сбиваю огонь с горящего рукава. Пот спадает водопадом, но я провожу по лбу тыльной стороной ладони. В комнате пекло, словно черти из моего сна вырвались наружу. Везде густой, едкий дым. Опираясь о стены и мебель, добираюсь до окна, но не могу открыть его. Оно заколочено. Через мгновение звон падающего стекла закладывает уши, привлекая Джорджа; вскоре слышу доносящийся с ведущий на второй этаж лестницы шорох, а после — шаркающую поступь. Я окрикнул его. В клубах рассеивающегося дыма начал проявляться знакомый силуэт. Я оценил расстояние от окна до земли, которое показалось мне достаточным, чтобы выпрыгнуть, если огонь перекроет выход. Даже смогу перетащить Джорджа, в случае чего.

Я подгоняю Джорджа, туманный призрак которого остановился в нерешительности. Я снова позвал его, но тот не отзывается. Чертыхаясь, я двинулся ему на встречу. Если его хватил шок из-за потери имущества, то дела плохи, ведь мне придется тащить его на себе. Подойдя ближе, я понимаю, что все куда хуже. Джордж, покрытый сажей, смотрит на меня абсолютно отсутствующим взглядом. Я засомневался, а видит ли он меня вообще. Но его губы медленно разверзлись, словно выпуская из древней гробницы блуждающий могильный ветер. Я потянулся было, намереваясь взять его за рукав, но заметил в его руке небольшой тесак.

Мне показалось, что я продолжаю видеть сон. Перестаю понимать, что происходит в этом доме. Но голос Джорджа вернул меня на землю, пригвождая к ней каждым словом.

«Я... я не думал, что до этого дойдет. Верней, мог догадываться. Это очевидно, но... прости, что втянул. Мне больше не перед кем просить прощения, точно не перед богами. Не перед такими, какими я их вижу среди своих полок. Посмотри, а эти даже не горят!».

Джордж, более не ссутулившийся, а стоящий твердо и уверенно, улыбается при виде горящих идолов. В зрачках отражается танцующее свободное пламя, пожирающее Будду и Ра. Но ни одного следа не остается на фигурах, поразительно схожих с теми, которые мне привиделись. На подступающий огонь Джордж не обращает внимания, он смотрит на меня раскаянием, от чего вырывающиеся из его рта слова кажутся мне обжигающими.

«Я приврал, когда говорил о преследователе — от него не убежать, а теперь я втянул еще и тебя. Я не знаю, кто они. Но они ведомые, они слышат зов создателей — и вот они пришли, мы не успели, дорогой друг. И, клянусь тебе, лучше ты умрешь от моей руки, чем сгинешь в нескончаемой бездне, на дне которой тебя будет ждать только крах души. Я не дам им съесть наши души, не дам!»

С этими слова он кинулся на меня, и не сложно догадаться, что было далее...

***

Вчера я убил человека. Это не исповедь Ливерпульского маньяка. Не пустой треп старика, страдающего помутневшим разумом. Я отчетливо помню, как несколько раз щелкнул курок моего Кольта — это не был акт агрессии, случайность или покушение на частную собственность. Самооборона, инстинкт самосохранения в чистом виде. Когда Джордж кинулся на меня, я понял, что мой друг больше не в силах бороться со своим кошмаром. Каким бы благодетельным не было его желание уберечь меня от опасностей — я бы предпочел спасение путем самозащиты, нежели смерть от рук некогда близкого мне человека. Но мой палач — это алкоголь и университет, где я преподаю. Сейчас мне легко шутить об этом — это нормально, я просто не хочу принимать произошедшее за правду. Это естественная защита. Моя правда в том, что Джордж просто свихнулся на почве преследования, поджег собственный дом. Самое страшное, что преступник действительно был. Я видел офицеров у его дома. По приезду я и не думал, что они как-то связанны с моим бывшим коллегой. Что если он и был убийцей? Он сам рассказал об убийстве местного пропойцы, завуалировав это под визит незваного гостя (чем не причина убежать от присмотра властей?). О смерти его родни я узнал ровно столько, сколько он рассказал. Но в этой повести не было не одного четкого и разумного объяснения. По его словам Джордж даже не видел их тел! Я не мог понять, почему же ему не давали осмотреть тело отца. А как же похороны матери и брата? Ни слова. Только напущенный туман. Верить в это проще, чем в демонов, и порой мне кажется, что следом за ним сошел с ума и я. Не был ли я свидетелем чего-то... фантасмагоричного, внеземного? Этот его стекленеющий взгляд в сторону статуэтки... Тварь ухмылялась ему, обнажая острые зубы. Или мне показалось? Или я действительно видел, как расправились ее кожистые крылья. Я не могу смотреть на нее больше...

Джордж бы хотел, чтобы я ее уничтожил...

Я дописываю последние строки, чтобы после убедиться в реальности увиденного кошмара. Снова домой. В Ливерпуль. Где меня не достанут ни кошмары, ни демоны, прорывающиеся сквозь тонкую призрачную мантию сна. Нужно отдохнуть, пока поезд не вернет меня домой. Там меня ждет Лиза. Милая девушка. Я позвоню ей. Лучшие врачи, по секрету — это девушки и виски. Особенно, если в одном флаконе. Ставлю точку. Склоняюсь к своей сумке, убирая блокнот. И наклоняюсь ниже, чтобы никто не слышал. Касаюсь пальцами холодного, бездушного камня.

Я шепчу: «Как думаешь, ты понравишься Лизе?»

Стефан Бонне

Часы пробили десять, и украшенная драгоценными камнями галерея постепенно наводнилась разношерстными людьми. Безупречно одетые женщины в сопровождении женихов и кавалеров разных орденов неспешно прохаживались под золотым куполом крыши. Складывалось впечатление, словно они, сливаясь с чарующей обстановкой, представляют собой картину, вышедшую из-под кисти художника. Для такой волшебной атмосферы была веская причина: сегодня жителей Антверпена посетил сам Стефан Бонне. Мастер, приобретший этот титул не при помощи связей и купюр, а благодаря своей кисти и умению с ней обращаться.

Больше всего мастер предпочитал рисовать портреты. Свою симпатию художник объяснял тем, что люди, как известно, наиболее обширный и легкодоступный материал, ведь появляются в нашей жизни куда чаще, чем того требует одиночество. А его художник не боялся, хотя знал, что сильное увлечение тишиной погружает человека слишком глубоко в свои мысли. Но одиночество способствовало развитию его способностей, как свет и вода способствуют росту растения. Однако, история говорит нам, что не все справлялись с этим даром — уметь получать удовольствие от тишины, — нередко это заканчивалось психическими расстройствами и медленным угасанием. В детстве Стефан понял — чтобы получить результат — нужно чем-то пожертвовать. Чем-то, что будет равноценно твоему желанию. А жертвовать он был готов, отдавая всего себя краскам и их яду.

Дабы удовлетворить свою потребность к рисованию (что стала целью жизни мастера), а зрителя к вниманию, Стефан принимал джентльменов самых разнообразных мастей, пока в городе открыта его выставка. За это время он успевал нарисовать некоторое количество граждан. Никогда еще он не слышал жалоб от клиентов. Грех жаловаться, если мастер не брал за работу и пенса, трудясь с неприличной скоростью и усердием. Любой мог забрать картину сразу же после окончания его работы. Но люди, ведомые слухами и традициями, чаще предпочитали оставлять их мастеру. Картины он продавал исключительно на выставках, где каждый мог купить себе наиболее полюбившеюся. Крохотной суммы с продаж вполне хватало на поездки и скромную пищу. В одежде мастер не был привередлив, ведь тряпка на то и тряпка, что рано или поздно придет в негодность и станет годной только для мытья полов в шумных и грязных кабаках.

Так, год за годом, ликуя и аплодируя, его встречали и провожали города Франции, Италии, Германии, России, Испании. Любовь к этому человеку объединила множество народов. По всему миру открывались кружки почитателей творчества Стефана. Появлялись подражатели, обманщики, что не раз назывались его именем. Он терпел, как терпел большинство насмешек от критиков, бросающих все силы на разгадку тайны мастера. Сам же художник уверял, что никакой тайны нет, а важно лишь желание, тогда найдется и время для пробуждения таланта, скрытого в каждом человеке:

«Вот прицепились, лоботрясы. Нет секретов никаких. Любой может сделать тоже, что и я. Вот ты говоришь, мол, я прохиндей и обманщик, а вот возьми карандаш в руки, сядь рядом со мной и смотри, что я рисую. А потом скопируй. Получилось? Ну, криво чуть-чуть, но получилось же. А теперь сделай это же, только копируй со своей головы. Не можешь? А это котелок у тебя не варит, а не руки не рисуют. В голове твоей вся лень и необразованность. Творить все могут, лишь бы хотели».

Дамы обмахивали себя разноцветными веерами, учтиво кланялись проходящим мимо кавалерам, а с иными ценителями прекрасного бесстыдно флиртовали. Мужчины, где парами, где в гордом одиночестве, собирались возле картин, обсуждали небывалую реальность господ, улыбающихся им с портретов, и великолепные натюрморты, что хоть раз, но проявлялись яркими красками на блеклых листах каждого художника. Многогранность поражала, так как если на одних картинах был изображен окровавленный Иисус, снимаемый с креста, то на других была показана дивная флора и фауна различных реальных и, вне сомнений, выдуманных краев необъятного мира. Все картины объединяла некая таинственная грусть, сочащаяся из незримых ран, что испещряла поверхность картин Стефана. Будто вместе с образом, он передавал картине свою боль и частицу души. Нельзя сказать, что этого не делали другие, но что-то в его произведениях заставляло порой сжать зубы и отвести взгляд от портрета, чьи глаза беспрестанно вглядываются в тебя. Иногда казалось, что даже при отдалении от картины, она продолжает смотреть, изучать гостя. Из-за снежных лесов поджидали обезумевшие от голода волки, а из темных кустов тихо хохотали гиены. Их глаза дьявольски сверкали в темноте, а бока жадно вздымались. Картины пугали жуткой естественностью...

Выставка неумолимо приближалась к концу. Люди, измотанные, но счастливые, возбужденно делились впечатлениями. Никто еще не собирался уходить, ведь главным гвоздем программы должно было стать особое событие — город, в котором родился художник, должен запечатлеть закат его творчества.

Он не появился при взрывах фейерверков, и его не сопровождала бешеная пляска прожекторов. Даже не пришлось выключать свет, концентрируя внимания лишь на его подсвеченной персоне. Эта клоунада была фишкой циркачей и уличных волшебников, умело материализующих за вашими ушами монеты. Если бы люди хотели обмана, то пришли бы именно к виртуозам. Но Стефан, словно фантом, медленно и лениво вышел из толпы, поднялся по лестнице, устланной красной дорожкой, на возвышение, напоминающее пьедестал, и оглядел собравшихся в зале старыми и добрыми глазами. Возле него стоял чистый холст, вынесенный его помощниками. Улыбка, едва дрожащая и усталая, осветила зал и заставила улыбнуться толпу, которая, очнувшись от ступора, благодарно хлопала в ладоши, встречая мастера. Стефан отвел глаза к полу, собираясь с мыслями. Откашлявшись и придвинув к себе микрофон — он заговорил:

— Здравствуйте, ценители искусства! Рад вас видеть в этом прелестном зале, но я, честно говоря, уже весьма устал от яркости ламп. Старость берет свое, и это беда всего человечества, от которой, увы, не убежать при всем желании. Простите, но это последняя моя речь, и я в ней буду краток. Слов накопилось много, но все они, увы, не по делу. Я знаю, зачем вы здесь... знаю, что привело сюда и свело вместе в этот чудный день. Я ухожу из художественного мира, который так долго не отпускал меня от себя, держал до тех пор, пока морщины не покрыли мое лицо, а глаза не начала окутывать пелена. И пока я способен говорить, скажу то, что вы все так хотите услышать. Я не унесу тайну в могилу. Этот метод оставлю более выдающимся господам, бродящим по миру. Может, они считают, что вы недостойны их правды, но я скажу свою. Не думаю, что вам она понравится... Секрет в том, что, подобно смыслу жизни, вы сами создали его из ничего. Вы наполнили себя домыслами и решили, что они нуждаются в подтверждении. Но вашей правды нет, и, простите за банальность, именно вы — мой холст и кисть. Сегодня я нарисую последнюю картину, и вы мне в этом поможете. Пора приступать. Господа, примите позу...

С этими словами он сбросил невзрачный пиджак, оставшись в белой рубашке, что была ему чуть-чуть велика. Взяв кисть в руки, он смерил взглядом присутствующих и сделал первый мазок.

В зале царило робкое молчание, лишь изредка доносился чей-то неразборчивый шепот. Но секундой за секундой гул нарастал — зал уже не молчал, а открыто выражал мнение. Голоса сплетались, перекрикивая друг друга, смешиваясь в однородную непонятную массу из проклятий и благоговейного восхищения.

В сумятице и хаосе никто не заметил юного господина, что бледнее чистого полотна стоял в стороне, возле портрета собственного отца, которого он потерял из виду более часу назад. Портрет с выпученными глазами и отвратительным визгом взывал о помощи, после чего начал словно отделяться от полотна и тянуть руки в сторону ошарашенного сына. Вскоре зал наполнился дикой какофонией звуков, подхватывающих и несущих друг дружку под сводами галереи. Из картин рычали и скалились голодные хищники. С портретов в ответ на крики спятивших от страха людей кричали обезумевшие изображения королей, баронов и бедняков. Практически за несколько минут зал начал пустеть. Кто-то, пользуясь смятением, хватал золотые канделябры, блюдца, вилки, а потом, подгоняя ими толпу, перелезал чуть ли не через головы.

А художник рисовал, и улыбка не сходила с его лица. Истинное мастерство — это запечатление души, и нет ничего грандиознее страстного желания души вернуться назад в тело...

На громкий инцидент быстро среагировала полиция, но, когда она вошла в галерею, ни одного ценителя искусства или «живого» портрета там не оказалось. Стефана нашли в отведенной для него маленькой комнате. Он лежал на полу в окружении картин, словно покойник среди цветов. Сердце великого и неповторимого Стефана Бонне остановилось во время создания самой великолепной картины на всем белом свете, которой не суждено быть нарисованной.

Пусть сказка станет былью

Вначале поверхность огромной машины покрылась радужным сиянием диодных ламп, потом, нарастая, присоединился жужжащий звук, напоминающий рой потревоженных пчел — завыли моторы, в жестких дисках зашумели пластины, запели десятки сцеплений.

Половину хорошо освещенной, стерильно-белой лаборатории занимает громоздкий металлический прибор. Возле него, меряя шагами комнату, взволнованно снуют от угла к углу две длинные тени: Подсобный Леонид Игнатьевич — профессор с мировым именем, а по совместительству — хозяин лаборатории, и его коллега — Альберт Евгеньевич Сумятин. Судя по внешности, оба — типичные ученые: белые халаты и не менее белые бороды. На лицах — смесь возбуждения и глубокой задумчивости. Поводом послужил эксперимент, к которому они и их предки шли долгие годы...

За этот период, благодаря резкому техническому прорыву, совершенному советскими учеными, в большей части мира установилась абсолютная власть Союза Советских Социалистических Республик. Но пролетели года, повлекшие за собой постепенное угасание памяти о временах становления великого Союза, и большая часть истории, искаженная пропагандой и постоянными поправками, превратилась в красивый, но не очень правдоподобный миф, тем не менее, стоящий научного подхода.

Целью современных ученых было создание машины способной проецировать любую историческую личность посредством считывания и копирования частиц информационно-энергетического поля, окружающего планету.

На повестке дня стоял вопрос, мучивший умы историков: Ленин — миф или реальность?

Истории, дошедшие до ученых, твердили о том, что Ленин долгие годы после своей смерти являлся символом, выставленным на всеобщее обозрение. Но ученые трехтысячного года отнеслись к такому ярко выраженному акту преданности весьма критично, ну никак им не верилось, что великие предки могли использовать усопшего, как инструмент пропаганды.

Возможно ли, что история столь неординарной личности — всего лишь красивый миф, придуманный много позже, чтобы управлять умами людей? Выяснить доподлинное существование лидера социалистического большевистского движения и являлось основой целью Леонида Игнатьевича и Альберта Евгеньевича.

Ученым была известна поговорка, что первый блин всегда выходит комом. Несмотря на то, что данное выражение не прошло практическую проверку, они не спешили с материализацией вождя мирового пролетариата. Первым делом было решено испробовать готовность машины на ином представителе человечества.

Машина стояла перед ними: своими размерами она немногим уступала габаритами слону, сияющая, металлическая, усеянная россыпью кнопок и лампочек. От задней стенки тянулись связанные в пучки провода, многие из которых проходили через отверстие в стене к прибору по форме схожему с коконом. Он располагался в отдельном помещении, огражденном от главного кабинета лаборатории непробиваемым толстым стеклом. Макушкой своей кокон практически соприкасался с потолком.

Руки профессора ловко нащелкали на управляющем пульте параметры материализованного объекта и потянулись к большому красному рычагу, занимающему добрую половину передней панели. На мгновение Леониду Игнатьевичу показалось, что что-то было упущено из виду...

— Так... — Забормотал он, сверяя данные на дисплее. — Блок — предположительно существующие личности... Период — Киевская Русь... Богатыри... Имя — Илья Муромец... Вроде все верно... Ну, «Во славу партии»!

Подсобный с силой потянул рычаг вниз...

Из недр машины раздавались громыхающие и клокочущие звуки. Сигнал уже побежал по проводам к кокону. Тот завибрировал, а в центральной щели, где смыкались двери кокона, будто в лазерном принтере мерцал свет, то опускаясь, то снова поднимаясь до самого основания. Наконец, кокон замер. Двери разверзлись, выпуская ленивые клочья тумана...

— Сейчас я тебя... о! Добрый вечер, господа! — гость, вышедший из сгустка тумана, был весьма растерян и, видимо, немного напуган — его глубокий басовый голос чуть-чуть подрагивал. — Позвольте спросить, кто вы и как я тут оказался? Мгновение назад я отдыхал в СВОЕЙ пещере, держал в руках кусочек сочного...

Но договорить ему не дали, чем гость был явно оскорблен до глубины души, хоть и решил не подавать виду. Но больно уж это было заметно по взгляду, которым существо окатило их, словно из ведра с ледяной водой.

— Кажется, — это дракон, — неуверенно предположил Сумятин, поглаживая неухоженную бороду.

— С чего вы это взяли, голубчик?

— Как же... сами посмотрите: крылья, клыки торчат, огонь выдувает. Несомненно — это дракон. — Альберт Евгеньевич, убеждая по большей части сам себя, утвердительно кивнул.

— Насколько мне известно из имеющихся в библиотеке мифов и легенд — драконы не говорят «Добрый вечер» каждому встречному... Более того, они вообще не говорят!

— Вы мало знаете о драконах! — решил вмешаться дракон и презрительно хмыкнул, демонстративно закатывая три пары огненно-красных глаз.

Гость был размером с агрегат, созданный учеными, если не больше. Тело покрывала чешуя красного цвета, она блестела в свете неяркой лампы, а медного оттенка когти на ногах очень неприятно скрежетали по мраморным белым плитам лаборатории. Из ноздрей он выпускал небольшие клубы пара, что, возможно, было связано с неожиданной переменой температуры — большинство деталей машины довольно быстро нагревались, и во избежание неполадок в подвале старались поддерживать температуру чуть выше ноля. Впрочем, так же ходят слухи, что они, драконы, любили порой пофыркать и попускать пар из ноздрей. А еще — сожрать зазевавшегося путника... Проводить такого рода эксперимент Подсобному не слишком-то хотелось.

Недоуменный взгляд дракона перемещался с одного ученого на другого, а те, в свою очередь, отвечали полной взаимностью. Первым нарушил молчание Леонид Игнатьевич, обращаясь к своему коллеге:

— Альберт Евгеньевич, стало быть, «мы создали монстра»?

— Вам все шуточки, Леонид Игнатьевич, а чудище и впрямь выглядит настоящим, даже нет «блуждающих» токов на изображении.

Подсобный был доволен качеством объемного изображения и даже функциональностью самой машины, но одно оставалось для него неясным:

— Я же все лично настроил, что могло пойти не так?

Пока ученый, погрузившийся в свой внутренний мир, задумчивым взглядом прожигал плиты пола — дракон решил взять инициативу на себя и произнес немного свистящим, утробным голосом:

— Никакой я не чудовище — я чистых кровей дракон, а вот Чудо-Юдо — монстр... Видели бы вы его.

— Голубчик, помолчите, с вами еще разберемся, — рассерженно и холодно произнес Сумятин, осматривая поверхность машины, немного взволнованно поглядывая на экраны мониторчиков. — Вас вообще тут быть не должно, кажется, что в программу закралась непредвиденная ошибка...

— Вероятно, — предположил Подсобный, — когда машина попыталась считать информацию с энергетического поля Земли, что-то сбило ее первоначально заданный поиск, — он скептически осмотрел огромное создание, что находилось в соседней комнате, — в результате чего мы и получили этот диковинный экземпляр.

Пока Леонид Игнатьевич разрабатывал теории, Альберт Евгеньевич раскрыл один из многочисленных отсеков машины, представляющий из себя нечто вроде главного системного блока, и задумчиво всмотрелся в дорожки контактов и соединений. После покружился у задней стенки, мельком осмотрел уходящие в соседний кабинет провода.

— Да, коллега, вероятно, что это наилучший аргумент — я проверил введенные данные, осмотрел проводку, контакты... Все в полном порядке, за исключением того, что за этим стеклом на нас смотрит трёхголовая мифическая ящерица подозрительно похожая на... Ну да, вне всяких сомнений. Вы же узнали его?

— Зря вы так, без сомнения-то! Между прочим, сомнение — наша рапира, а за оружием принято ухаживать, ровно, как и любить его. Спросите у генерала Пташкинова, он-то вам прочтет об этом лекцию не хуже любого педагога!

Удостоверившись, что поблизости нет генерала Пташкинова со своим излюбленным автоматом, ученые засмеялись в густые бороды.

Дракон не разделял с ними всеобщей радости.

— Понял я, конечно, кто это, — произнес Подсобный, стирая счастливую слезу, — представитель злого начала в русских народных сказках и былинах, великий Змий. Он же Горыныч...

Услыхав свое имя, что-то ворчащий дракон, весьма растерянный, заинтересованно уставился на похитителей (в том, что они его похитили — он уже не сомневался, куда больше удивляло то, что похитители вели себя крайне сдержанно), но ученые проигнорировали его удивление.

— Но сейчас мы все равно его не отключим, нужно восстановить питание — еще минут двадцать ждать, как минимум, голубчик. Думаю, сейчас будет целесообразней найти причину сбоя, она, вероятно, находиться где-то в кабинете.

Предложение было мгновенно и единодушно принято, ученые разошлись по разные стороны комнаты. Подсобный отворил дверцу в кладовую, где зашумел различными эклектическими и механическими приборами, а Сумятин остался в главном помещении осматривать полки и столы, заваленные кипами бумаг, книг и различными инструментами.

Они не могли себе позволить тратить время напрасно, даже на дверях кабинета висел плакат, ставший для ученых в прошествии лет девизом, он гласил: «Даже смерть не является оправданием отлынивать от работы!».

В это же время дракон все продолжал то что-то ворчать о страшном сне, то начинал изрыгать проклятия в сторону колдунов, за коих он, похоже, принял ученых.

— Я что, сплю? — Ворчал он. — Если нет, то пощады не ждите, никакой богатырь вас из темницы моей не вызволит, никакой царь золотом не выкупит!

— Молитесь, — подхватила вторая голова чуть громче, — чтобы это был сон, иначе боль, которую вы испытаете, когда я выберусь, будет вполне осязаемой.

Три морды змия ощетинились в жуткой улыбке, показавшей здоровые клыки и ряд острых зубов.

— Вы не спите, так как являетесь продуктом голографии — объемное изображение, создаваемое с помощью лазера, воспроизводящего изображение трехмерного объекта, — беспристрастно ответил обидчику Альберт Евгеньевич, совершенно не боясь угрозы изолированного от него стеной трехглавого чудовища. — Вы пробудете здесь достаточно долго, если мы не решим, что держать вас здесь уже не будет надобности. В любом случае, вы исчезнете, как любая другая проецируемая картинка, — закончил ученый, словно ставя жирную точку в конце их несостоявшегося диалога.

— Он же дракон, а не физик, друг мой — мыслит в рамках информации, данной ему машиной — будьте проще в общении, не поддавайтесь на его раздражение, — упрекнул коллегу выглянувший из кладовой Леонид Игнатьевич.

Время от времени до них долетали обрывки фраз Горыныча о несметных сокровищах, обещанных принцессах (не им ли, случаем?), о секретах, ведомых только ему одному. В конце концов, дракон не выдержал и поднял вой:

— Великий змий, угодивший в сон, от которого не может проснуться — это же позор! Никак Яга наложила морок, старая ведьма! Нынче врагов развелось, как мух! То Кощей к хитрости прибегнет, чтобы принцессу украсть, то старухи безумные чары насылают. А то и вовсе зверей зачаровывают, чтобы меня изводили...

Альберт Евгеньевич, заинтересованный этим внезапным порывом, решил тактично поддержать разговор с драконом, а заодно и разузнать о некоторых интересующих его вопросах, что он приберег для изначально запланированного существа, которое должно было оказаться по ту сторону стекла.

Сумятин поправил небольшой микрофон, прикрепленный к халату, и вступил в диалог:

— Голубчик, так что же получается, вы сейчас во враждебных отношениях со всеми этими... простите, злодеями?

— Я так и сказал, а какое тебе дело? Чтобы я что-то рассказывал колдунам, прихвостням моих врагов? Не в жизнь, слышишь!

— Или мороку! — подхватила третья голова Горыныча.

— Уверяю, что я не морок, а реальное существо из плоти и крови, а вот ты... нет, вы все... вы не сомневаетесь в своем достоверном существовании? К примеру, не задумывались ли о том, как вы существуете все вместе?

— Мы мыслим и общаемся между собой, разве это не доказывает нашего существования?

Такое философское утверждение из уст дракона немного смутило ученого, хоть он и понимал, что тот вряд ли вносит в эту фразу столь огромный смысл, нежели многие ученые и философы прошлого и современности. Дракон все продолжал:

— Еще мы все видим разнообразные сновидения, но таких странных снов еще нам не снилось!

Услышав это, ученый немного растерялся. Да, технологии зашли далеко, но доказать на практике возможность сосуществования нескольких сознаний объединенных в одном теле, пока не было возможности. Куда интереснее то, что дракон упомянул единый сон, при том, что все его три головы мыслят самостоятельно...

В раздумьях ученый пропустил пару фраз, но вскоре вновь сконцентрировался на речи дракона:

— Все это очень напоминает навеянный колдунами кошмар, — рыкнула третья голова, но, кажется, что дракон уже запутался в собственных мыслях и догадках, что позволило воодушевленному ученому вновь напасть на Змей Горыныча с доказательствами, которые дракон практически не понимал.

— Ваши мысли не более чем набор программных кодов и команд, имитирующих примитивный интеллект, такой как ваш... вы, дракон, всего лишь программный сбой и никак иначе. Вероятно, компьютер по собственной инициативе наделил вас речью, даже некой базой знаний, но порань вас — кровь не потечет...

— Прогргр... Тьфу! ... конечно не потечет! — запротестовал рассерженный Горыныч. — У меня кожа толще любого щита, прочней любой кольчуги! Идем, проверь, если хочешь — я не буду кусаться, честно, — но лукавая улыбка с оголенными клыками наводила на иные соображения по этому поводу.

Ученый посчитал, что объяснить дракону неспособность организма поддерживать все три мозга в одном теле одновременно — невозможно. Горыныч просто не понимает, что ему хотят разжевать:

— Вам будет это сложно понять, конечно. Как бы проще объяснить... итак, мы можем пойти другим путем — вот вы, змей, летать умеете?

— Умею, — буркнул дракон, опустив глаза, словно пристыженный вор, — но здесь помещение маленькое — не размашишься крыльями! А стену сломать не могу — это сон такой проклятый, кошмар навеянный, так бы улетел давно...

— Свесил крылья даже не попробовав! Очень жаль, но у тебя в любом случае это не выйдет. Понимаешь... сила размаха твоих крыльев и твоя масса — они несовместимы.

Ученый вошел в раж, очень развеселившись самой ситуацией, что ему показалась весьма абсурдной, по которой выходило, что он, кандидат физиологических наук, сейчас стоит и доказывает дракону его нереальность — вот так чего-чего, а этого Альберт Евгеньевич точно не ожидал испытать в своей научной карьере.

— Ты и сжечь здесь ничего не сможешь, если бы ты огонь прямо из глотки изрыгал, то спалил бы себе всю слизистую. Природа не могла создать такое несбалансированное существо, как дракон.

— Не смеши, человек, — осклабился Горыныч, — ты хочешь убедить меня в том, что я не умею делать то, что дано мне природой? Я этим огнем спалил больше людей, чем ты себе можешь представить! А глотка моя цела, не веришь — заходи, посмотришь, — с этими словами одна из его голов раскрыла огромную пасть, а другие зашлись гремящим хохотом.

На шум из кладовой вышел Подсобный Леонид Игнатьевич с барометром в руках. Он снова упрекнул коллегу, попросив все же держать себя в руках. В независимости от того, что им удалось добиться, работа была только начата, а ошибка так и не найдена. Он подошел к Сумятину:

— Все это весело, Альберт Евгеньевич, но, может, отключим уже это чудище (на это прозвище дракон скорчил рожу и, как показалось Подсобному, даже попросил не вешать на него ярлыки)? Машина нагревается, а энергии аккумулировалось достаточно для следующей попытки. Тем более нужно найти помеху. Машина работает — мы убедились. Проверим кабинет, а позже возьмемся за Владимира Ильича. Вы же не хотите, чтобы вместо самого Ленина мы воспроизвели очередного дракона?

Раздался звук, отдаленно напоминающий рык... только рык этот был словно разгневанный вулкан, что с минуты на минуту выплеснет столб раскаленной магмы в небо. Это был Горыныч, подслушивающий разговор двух «колдунов».

— Это кто еще такой, царь ваш?!

Альберт Евгеньевич оскорбился незнанием дракона:

— Это же надо, голубчик! — обратился он к великому змию. — Какой же он царь? Стыдно не знать героев своей Родины! Сам смотри, вон, плакат же весит, — он указал на противоположную стену, где красовался лик Владимира Ильича, а сам продолжил перечислять звания. — Лидер социалистического большевистского движения, основоположник марксизма-ленинизма, основатель СССР! — отрапортовал он.

— Так вот оно что... значит, лидер! Понятно по чьим указаниям действуете! Прислужники проклятые, какой, к чертям, Ленин, если это Кощей, мерзавец!

— Владимир Ильич Ленин! Русским языком написано! — насупился Сумятин.

— Да нет же, Кащей — вижу, что морда знакомая!

— Эй, Кащей, — закричала вторая голова, — хватит подглядывать, раскусили тебя, а ну выходи, поговорить нужно...

Эти слова пробили сквозную рану в сердцах обоих ученых. Но Альберт Евгеньевич, что был по нраву более пылким, чем его коллега, сорвался с места, выхватив из рук Подсобного плакат. Это уже выходило за все рамки! Ладно — царь, но назвать героя Родины злодеем и колдуном... назвать проклятым Кощеем?!

— Будешь знать, невежда клыкастая! — он подбежал к рубильнику и с силой опустил его вниз, обрубая питание машины, поддерживающее «жизнь» Горыныча...

Дверь тихонько приоткрылась, а в комнату проскользнуло сияющее личико немолодой женщины, что подрабатывала в лаборатории уборщицей. Она ойкнула, завидев двух запыхавшихся ученых, скачущих возле огромной машины, которую она, мягко говоря, побаивалась прочищать — время от времени машина могла громко пикнуть, загудеть или утробно зарычать. Женщина помахала им рукой:

— Здравствуйте, я и не думала, что тут еще кто-то есть! Я мышкой. Не обращайте внимания.

Она храбро двинулась вдоль машины (тут все-таки были мужчины) к задней стенке лаборатории, где на выдвинутом у стола стуле лежала небольшая женская сумочка. Она резко дернула лямочку сумки, опрокинув вместе с ней стул. На пол выкатилось множество мелких побрякушек и толстенькая книжка, которую она нежно отряхнула.

— Вот, внучке купила сказки наши народные на ночь почитать — уже вижу, как она радуется! Как же она Илюшу-то любит, уже в женихи грозится взять... эх. А вы, ученые, в сказки-то, наверное, не верите?

— Только в быль, Марь Ивана! — сказали ученые, еле сдерживая серьезное выражение лица.

Динго

Кресло, в котором я сидел и клевал носом, уткнувшись в мягкую шерсть пледа, облепило с десяток краснощеких хохочущих детишек, чьи глаза горели необыкновенным блеском. Они ждали самую интересную историю, случившуюся много лет назад, когда я был здоровым и крепким парнем тринадцати лет. И теперь, когда на густой бороде появился далеко не первый седой волос, я рассказываю эту историю всем, кто только попросит, но кто бы из этих людей, а в данный момент моих новых молодых слушателей знал, чего стоят попытки вспомнить те ужасные события...

Как и многие, я рос в семье фермеров, что означало нескончаемую работу в поте лица практически с самого малого возраста, а взрослели мы очень быстро. Если ты был способен держать лопату или пасти овец, то ты уже можешь считаться мужчиной годным для трудовых будней. А я очень любил этих пушистых забавных созданий, так что часто бегал смотреть на то, как взрослые пасли овец. Я был уверен, что в этой работе нет ничего сложного, что это и будет тем, чем я буду заниматься. Повзрослев, я получил на это разрешение, но быстро понял, что надзор за кудрявыми облачками отнюдь не так безопасен и прост. Овцы были любимой и легкой добычей местных хищников, которыми славится наша страна. Ими были дикие собаки, что называются динго. Набеги этих демонов заставили фермеров часто устраивать охоту на динго с ядами, ружьями, ловушками. Я даже слышал, что была сооружена гигантская, в пять тысяч километров длиной, ограда вокруг нескольких пастбищ. Правда, это мало помогло, так как динго смогли обнаружить иные пути, чтобы полакомиться вкусным мясом. Работая с овцами, я был обязан их охранять. И вот тогда это и произошло.

Динго редко нападали на людей без причин, но люди были не прочь поохотиться на них или просто попугать. И я был в числе тех, кто иногда совершал небольшие вылазки с друзьями, если видел неподалеку небольшие группы диких собак, высматривающих овец. Однажды нам выпал такой случай, конечно, мы его не упустили, побежав за парой уже кем-то раненых собак, что, видимо, только что оторвались от погони. У нас были палки и камни, которые прибавляли уверенности в наши без того храбрые сердца. Дорожки часто разбегались и петляли, так что вскоре я оказался один, если не считать убегающего динго. Мой безумный вопль гнал раненого пса, который еще не раз пострадал от брошенных мною камней. Я стал замечать, как он постепенно замедляется и медленно оседает все ниже и ниже к земле. Вскоре он полностью повалился наземь. Сначала я остановился, но после решительно подошел как можно ближе и уже хотел ударить его по морде потрескавшейся палкой, но остановился, увидев взгляд этого бедного животного, превратившегося из охотника в жертву . Должно быть, такой взгляд они не раз видели на мордашках убиенных, растерзанных ими овец. Вот он лежит предо мной, крепкий и мускулистый пес рыже-бурого окраса, с остромордой головой, короткими ушами и пушистым хвостом. Бок его был исхлестан и кровоточил, лапа странно изогнута. Я испугался мысли, что многие раны на теле этого животного моих рук дело. Я, тогда еще ребенок, пожалел дикую собаку, не смог убить. Теперь я не раз задумываюсь о том, что правильно ли я поступил?

Я прятал лишенную возможности двигаться собаку, как мог. Часто убегал из дома, отлынивая от возложенной на меня работы, навлекая на себя гнев родителей, чтобы приносить еду и всячески заботиться о псе, которому я даже дал имя, спустя пару дней. До этого я даже не пытался его как-либо называть, но постепенно, кажется, проникся симпатией к этому созданию, начав первое время просто называть его то Дружком, то Красавцем. Даже, кажется, начал забывать про моих любимых овец. Когда с полей доносилось их блеяние, то уши динго в момент улавливали их, а мордашка устремлялась на двери, но видя мой суровый взгляд, он успокаивался. Никто из взрослых и детей не подозревал, что в одном из многочисленных амбаров поскуливал измотанный динго.

Друзьям я сказал, что убил его тогда, но дотащить не было сил. Возвращаться на поиски они не хотели, так что быстро забыли о мертвом животном.

Меньше чем за неделю мой динго встал на ноги, боже, прошло всего ничего, но я так полюбил этого пса. Особенно за глаза, что смотрели на меня без опаски, хоть я и понимал, что он может напасть, если увидит во мне врага, который довел его до такого состояния. Он мог убежать, так как иногда я держал дверь приоткрытой, чтобы в случае нападения сбежать (после я просто стал забывать о том, что она открыта, так как сюда почти никто не заходил). Но пес не убегал, а, напротив, спокойно сидел и смотрел на меня маленькими бусинками глаз, внимательно изучая, скользя взглядом по моему лицу.

Однажды мы сидели неподвижно несколько часов подряд, смотря друг другу в глаза, будто мысленно общаясь. Вдруг он медленно поднялся и неуверенно начал приближаться маленькими осторожными шажками. Меня обдало жаром, мышцы напряглись, а рука машинально начала искать оружие, но я даже не думал брать с собой ничего опасного, так как всецело верил в беззлобность моего нового друга. Так и вышло, что пес лишь обнюхал меня и спустя пару минут вернулся на место, делая вид, что устал и ложиться спать, а на самом деле украдкой посматривал на меня. Это было весьма смешно, так как я все это замечал, даже время от времени не мог сдержать смех. Удивительно, я смог подружиться с дикой собакой. Возможно, что рано или поздно, убедившись в безопасности, я покажу ее родителям. А ведь это девочка, наверное, она понравится им.

Как только солнце показало свою макушку, я вновь исчез из дома, отлынивая от своих обязанностей. Родители хотели уже запирать меня на замок, но я, смеясь и отшучиваясь, избегал вполне реального, как мне казалось, наказания. Я побежал в ангар, где как обычно обнаружил динго, но... он был не один. Рядом с разъяренной, лающей собакой стоял крупный мужчина, держащий в занесенной для удара руке нечто вроде металлической трубы. Штанина его была порвана и пропитана кровью. Я увидел на его ноге не глубокий укус. Мужчина, завидев меня, начал кричать мне задыхающимся басовым голосом: «;Здесь опасный зверь, позови взрослых, мальчик! Не подходи, я разберусь с ним!»; А я кричал в ответ, чтобы он перестал, чтобы уходил. Но он слышал только себя, смотря на разъяренную бестию, готовясь к атаке. Морда динго была в крови, но кровь была не его. Кажется, что все, включая меня, потеряли рассудок, так как под размашистые удары человека я нырнул движимый далеко не разумом, а желанием спасти динго. Мужчина не успел остановить страшный удар, который, к сожалению, пришелся мне по спине, отчего я не смог устоять на ногах и рухнул, балансируя меж реальностью и потерей сознания. Картинка перед глазами медленно поплыла. Я увидел, как мой прирученный зверь будто срывается с цепи, сбивая человека и, как подобает охотнику, вгрызается ему в шею. Я, собравшись с силами, бросаюсь ему на помощь, одной рукой стирая вырывающиеся наружу слезы, а другой рукой пытаясь дотянуться до загривка динго. Но только я коснулся его, как мою руку будто сжало капканом. Хватка ослаблялась, а потом и вовсе перестала ощущаться, но из свежей раны начала выступать кровь. Отскакивая к стене, я начинаю терять сознание...

За практически непроницаемой пеленой, я уловил смутный, сгорбленный силуэт, который, как мне показалось, коснулся моего лица шершавым языком, оставляя приятный влажный след. Может быть, мне просто показалось, так как дальше я просто провалился в беспамятство...

Дети, чьи щеки уже перестали излучать румянец, со слезами в глазах спросят меня о том, что было дальше. Я выдержу долгую многоговорящую паузу, а после, сдерживая подступающие от взгляда на эти плачущие комочки слезы, расскажу как спустя целый день, очнувшись у себя дома, буду рассказывать родителям о том, что произошло в тот проклятый день.

Расскажу, как я пытался оправдать дикую собаку, что смог приручить и полюбить, как не любил других животных. В моей истории убийцей буду я, а не пес, будто это я вцепился в шею человека зубами и когтями. Как умолял отца и старост, чтобы вслед за динго никого не отправляли. Как выслушивал упреки за то, что прятал хищное дикое животное, в которых слово наивность фигурировала чаще, чем позволено фигурировать слову в разговоре. Расскажу, как после меня, залитого слезами, твердящего, что это собака была хорошей, пытались успокоить и обласкать. Тогда меня научили одному из самых главных уроков — нельзя взывать к человеческим чувствам того, в ком течет кровь хищного животного. Я не скажу им только то, что с возрастом я понял, что к людям это правило относится не меньше, чем к миру животных...

Хозяин леса

Нехоженая извилистая тропа вела его в самую глубь леса, где яркое, палящее солнце сокрыто от глаз кронами могучих деревьев. Многовековые стволы, словно грозные великаны, возвышались над путником, хмурым взглядом рассматривая незваного гостя. Их листья тихим шелестом перешептывались друг с другом, разнося весть о прибывшем по всему лесу. Этот человек пришел сюда не за пейзажем, не отдохнуть от мирской суеты. Его целью и страстью была охота, ради которой он и покинул родные холодные края. Но какого зверя охотник надеется здесь отыскать?

Если бы деревья могли общаться не только между собой, но и с людьми, тогда бы они поведали о том, что уже множество лет наблюдают за охотниками на легенду леса. Это зверь, за чью шкуру многие специализированные магазины и кожевенные заводы обещают целое состояние, вынуждающее брать ружья никогда ранее не причастных к охоте людей. Ведь счастливчик, продавший шкуру зверя, сказочно разбогатеет, а фирма, выпустившая эксклюзивную партию одежды, получит баснословную прибыль с продажи. Все эти обещания, тем не менее, только сотрясают воздух, так как не было ясно, что это вообще за зверь. Единственный ли он в своем роде или там поселилось целое семейство?

Среди местных жителей давно укрепилось мнение, что зверь в лесу именно один. В связи с этим, по миру стали ползти слухи, что он огромен, ужасен и жесток. Что с его скоростью не сравнится гепард, силы устрашится медведь, а свирепостью восхитится любой волк. Что его пасть могла запросто разорвать человека пополам. Сотни отказывались верить в этого монстра, считая его очередной преувеличенной байкой старых охотников, в то время как тысячи испытывали древний благоговейный страх пред мощью таинственного создания. Жители близлежащих деревень тоже не раз утверждали, что видели нечто возле леса. Они называли этот смутный силуэт духом, даже нарекали местным божеством. Родители, напрасно стараясь скрыть собственный страх, пугали им своих детей, когда те выходили из-под контроля. Не смотря на то, что многие о нем говорили, на поиски чудища выступали только десятки. Кто группой, кто в одиночку. У многих поиски заканчивались провалом. Кто-то возвращался без добычи. Некоторые пропадали бесследно — в таком случае, суеверные люди говорили, что зверь принял жертву.

Охотник не отпускал руки от ружья, шел медленно, внимательно озирался по сторонам. В глазах горел азарт, ведь все это для него, начиная от поиска следов до убийства, простое развлечение. Игра, из которой он обязательно выйдет победителем. Как может быть иначе, если за дело взялся профессионал? Мастер, овладевший навыками охоты во стократ лучше, чем многие профессионалы, кичащиеся своими достижениями. Они ему и в подметки не годятся! Что уж говорить о горстке деревенщин, идущих на зверя с заряженной в ружье солью.

Его имя было известно любому, кто хоть раз высматривал в поле зрения добычу, держа наготове заряженное оружие. Охотник представлял собой высокого крепкого мужчину средних лет. Острые черты лица, небольшой шрам возле левого кончика губ. Он носил небольшие аристократические усы и очень короткую стрижку. В придорожных барах то и дело можно было услышать байки о самом метком охотнике, что не промахнется в зверя, даже если тот будет находиться на другом конце планеты. Кто-то с усмешкой на губах говорил о том, что однажды он переловит практически всех животных мира, а после начнет охотиться на свой последний, самый опасный экземпляр — на человека.

Никто не спешил нападать. Животные обходили его стороной, будто чуяли нутром, что этот человек смертельно опасен, только тихо рычали вслед, сверкая полными звериного гнева глазами. Но так и не приблизились к охотнику, ворвавшемуся в их святыню. Должно быть, это и есть признание власти человека над животным.

Его ноздри втягивали воздух, в котором тонким ароматом веяло свежей кровью. Учуяв это, охотник нацелил взгляд вдаль. Разум полностью отвергал окружающее, блокировал лишнее звуки, запахи, ведь они были ни к чему, тем более, ночь в лесу всегда вселяет неописуемый страх. То плач, то вопль, то крики, что только не уловит наш слух и не сфантазирует человеческий разум, склонный видеть в каждой тени нечто мистическое и пугающее.

Ружьё покинуло привычное место, охотник держал его перед собой. Цель близка. И вот она! Посреди двух огромных, древних деревьев, лежали волчьи останки. Охотник присел рядом, пробежался взглядом по выпотрошенным внутренностям животного. Брюхо было небрежно изорвано, в спешке, словно хищник, напавший на волка, боялся преследования, и спешил хоть немного унести от жертвы с собой. Что-то показалось охотнику странным в останках волка: если на рану можно было и не обращать внимания, то едва заметная неестественность позы, словно в определенных местах кости отсутствуют, рождает в сознании охотника сомнения. Скорее всего, передняя левая лапа волка была сломана, еще до боя. Этот яркий блеск в глазах... Следов борьбы, шрамов, вырванной шерсти или чего-то подобного не наблюдалось, волк просто лежал на боку с изорванным брюхом, мордой устремленной вперед, в темноту леса. Чем дольше охотник всматривался, тем больше появлялось чувство, что тело старательно укладывали, чтобы оно выглядело как можно естественней.

Наточенным ножом охотник начал очищать разорванную тушу от органов. По его рукам потекла еще теплая кровь, что подтвердило опасения охотника: тело зверя пролежало здесь не больше часа. А значит, что убийца этого волка может быть неподалеку.

Складывая шкуру в свой рюкзак, охотник краем уха уловил тихий приближающийся звук. Не успел он развернуться, как в его глазах помутнело, а голова, словно от мощного удара, загудела и пошла кругом. Он кинул тушу животного, отдавая все силы, чтобы встать на ноги, но они словно превратились в вату. Тем не менее, падая, охотник снова повторял попытки. И в одной из этих попыток он привстал на колено. Чья-то тень мелькнула и исчезла за его спиной. Рука потянулась к ружью, но его не было на том месте, куда он положил его, перед тем как выпотрошить волка, но нож до сих пор был зажат в ладони.

Разворачиваясь всем телом, он в рывке ударил по нападающему ножом и снова припал на колена, чуть не потеряв равновесие. Боль в затылке никак не проходила, а после резкого поворота картинка перед его глазами и вовсе расплылась. Но рывок принес плоды, так как траву оросили мелкие капли крови, брызнувшие из неизвестного существа. Охотник предпринял попытку взглянуть на монстра, но увидел лишь приклад ружья, что встретился с его лицом. После удара он упал, окончательно потеряв сознание.

Он стоит посреди странного помещения, полностью окрашенного в белый ослепительный цвет и удлиненного в бесконечную даль. Стены обвешаны трофеями убитых им некогда животных. Он объездил много земель, увидел немало народов и чудо-зверей. Все эти звери были тут. Чучела каждого из них украшали белые стены. Вот на него смотрело крупное млекопитающие из отряда непарнокопытных, которого можно было бы спутать со свиньей, если бы не короткий хобот, расположенный в передней части головы. Это был тапир. Охотник медленно обходил каждое чучело, всматриваясь с ухмылкой в их глаза. Он смотрел в кошачьи глаза ирбиса, остекленевшие глаза вапити. Коридор был бесконечно длинным, казалось, что конца ему вовсе нет. Но он был... и в конце его охотник встретил свой, пронзающий насквозь, словно острие рапиры, взгляд пустых и печальных глаз. Лицо перекосилось от шока и страха, на автомате он вскидывает ружье и стреляет в свою копию, набитую опилками и... вдруг он проснулся.

Первым делом охотник почувствовал, что место, в котором он очутился, пропахло запахами мяса. Он не раз вдыхал в себя как запахи трупных разложений, так и запахи сырого, жареного мяса, поэтому сразу заметил, что его здесь, где бы это «здесь» не было, имеется в большом количестве. Наиболее сильным был тухлый, едкий запах, источник которого был где-то поблизости. Охотник попытался зажать нос, но руки не сдвинулись с места. Звонко и протяжно, словно стенания призрака, отозвались кандалы, крепящие руки к стене. Ноги были связаны в коленях и щиколотках крепким шнуром. Охотник огляделся быстрым, нервным взглядом в поисках преступника, приковавшего его, но никого не было. Он был один среди грозно торчащих из поверхностей пола и потолка пещеры сталактитов и сталагмитов, напоминающих ряд акульих зубов, готовых вцепиться в него.

Холодная, сырая пещера. Он почувствовал легкое дуновение ветра, услышал шум протекающего подземного ручья и тихий, далекий стук. Увидел мягкий свет вдалеке, где доносился тихий невнятный звук, в котором можно было даже уловить некий ритм. Судорожные движения охотника эхом разносили звон цепей на всю пещеру. Стук вдалеке прекратился. Изрыгая проклятия, охотник перебрался в удобное положение, и предпринял попытку сорвать одну из оков. Она никак не поддавалась. Запястья были натерты, видимо, он долгое время был прикован здесь, пока не пришел в сознание. От прилагаемых усилий его лицо покраснело, а мышцы вздулись. Кажется, что цепь уже начала поддаваться ему, как вспышка света рассеяла мрак, а грохот выстрела заглушил звон упавшей цепи. Дым из дула ружья рассеялся

Странное существо, тихо бубня, скрежеща всем телом, словно старая, забытая машина, неким чудом вновь заведенная, двинулось к замершему охотнику. Ружье в руках чудовища дрожало, не смотря на то, что оно весьма ловко управлялось с оружием. Когда оно приблизилось достаточно близко, охотник смог разглядеть, что под копной сальных, выцветших волос, казавшимися от грязи болотного цвета, под накрученными тряпками пропитанными кровью и потом, виднелось старое, испещренное шрамами лицо старика. Он был обвешан корой, деревянными масками, представляющими собой лики невиданных богов, шкурами животных и старыми грязными тряпками. На шее висели бусы с волчьими клыками, костями, цветными камушками, монетками.

Старик, нагроможденный кучей тряпья, возвышался над охотником, словно гигантская крепость. Он нагнулся ближе к охотнику, заинтересовавшись раной. Этот древний монстр не мог допустить, что прикованный, связанный и раненый человек нападет на него, но именно так и случилось. Охотник успел освободить руку от оков за мгновение до выстрела и, не смотря на то, что теперь в его плече была рана, болью дающая знать о себе при каждом движении, он пустил ее в бой, стараясь ударом кулака сбить врага с ног. Но иссохшая костлявая рука, с отросшими до безобразия желтыми ногтями, перехватила его удар, сжимая кисть. Другая его рука, сжимающая ружья, взметнулась вверх для удара, а после обрушилась прикладом на лицо охотника. Сильный удар, не свойственный старику, чуть не выбил дух из охотника. На пол каплей за каплей падала кровь, а в образовавшейся луже одиноко лежал выбитый зуб охотника. Отбросив ружье, он схватил мужчину за волосы и ударил головой об стену пещеры. У горла возник нож с широким лезвием, обычно использующийся для рубки мяса, хрящей. Его холодное лезвие словно обожгло шею охотника, по телу которого пробежали мурашки. В широко раскрытых глазах тихо умирала надежда, но разгорался трепещущий страх.

Старик все продолжал сжимать кисть, но теперь он чуть-чуть вытянул руку вперед, сгибая в локте, словно оценивая ее функциональность. Его суровое лицо в момент исказилось, так как лицо осветила восторженная, удовлетворенная улыбка. В ней не было чего-то неестественно, искусственного. От этой улыбке охотнику лишь стало хуже, он попытался отдернуть руку, но вышло лишь судорожное подергивание. Пальцы накрепко зафиксировали руку, на которую молниеносно опустилось массивное лезвие, разрубая ее пополам в районе плеча. «Хищник» словно отделял рыбью голову от туловища. Нож идеально, не застревая ни на минуту, прошел насквозь, разрубив кости и сухожилия. Охотник рухнул на шершавый пол. Последним, что он увидел перед тем, как потерять сознание, это то, как демон в обличье старика уносит его руку в лабиринты каменной пещеры...

Перед его взором раскинулись просторы дикой саванны. Желтая сухая трава, словно щетка. Огромное голубое небо. Он стоит посреди палящего солнца, в окружении насекомых, облепивших звериное черное тело, окрашенное в белую полоску. Больше никого, но почему-то он не может избавиться от чувства, будто за ним кто-то наблюдает. Он ищет воду. Пройдя небольшой путь, охотник все же находит небольшое озерцо, и вот уже опускает голову ближе к спасительной жидкости, но то, что он увидел в отражении, не дает закончить начатое. В отражение он увидел худое, обезображенное сотнями шрамами лицо древнего, как мир, старца, смотрящего на него сквозь мутную пелену воды озлобленными звериными глазами. Охотник не успевает повернуться, как в его шею погружаются клыки животного, что не зря носит титул царя всех зверей. Тело убиенной зебры падает в воду, поднимая каскад синих капель.

В сознание его вернула вода, которую плеснул из ведра старик. Перед охотником на полу лежала тарелка с едой и грубая, необтесанная деревянная чаша. Это были немного старые, вяленые куски мяса. И родниковая вода. Охотник хотел протянуть к ней руку, но вместо руки был лишь забинтованный обрубок. Увидев это, ему стало еще дурней. Его чуть не стошнило, начался жар. Но все это казалось ему незначительной мелочью по сравнению с тем, что у него отняли руку. Вскоре он понял, что другая его рука свободна. Кандалы больше не сдерживали ее. Лицо охотника было словно непроницаемая маска, но одной сдержанности не хватит, чтобы скрыть страх. Он попытался попить, но не смог удержать чашу в дрожащей руке, она с гулким ударом упала на пол.

Несколько минут спустя пришел старик. Сейчас он казался чуть меньше, так как стоял обнаженный по пояс. Тем не менее, мощь старого богатыря волнами раскатывалась по изрезанному шрамами телу. Увидев его, охотник понял, насколько он ошибался, когда истерично пытался представить уготованную для него участь. Ведь это было не просто тело, а собранный из кусков человеческой плоти со всего земного шара организм... настоящий демон воплоти. Он смерил охотника взглядом и медленно, словно ожившее дерево, присел рядом с ним, беря в руки один из кусочков мяса, что вскоре был отправлен в рот охотника. Старик не церемонился, он запихивал еду, не давая прожевать предыдущий кусок, засовывал как можно глубже. Она вываливалась ошметками изо рта, но комки жеваной еды снова попадали ему в глотку. Когда последний кусок мяса был дожеван охотником, тяжелая рука сжала его горло, рывком поднимая на ноги.

Старик практически нес его на себе. Они долго шли по длинным, запутанным коридорам, мимо колонн, дивно расставленных природой. Убежище было огромным и уходило вглубь под землю. Света становилось меньше, тусклое сияние факела еле рассеивало темноту. Они достигли каменной арки, за которой в просторном зале, посаженные в клетки, что стояли в ряд с обеих сторон стен, тихо постанывали измученные пленники. Толпа голых и полуголых людей, жмущихся друг к другу. Людей-калек. Избитых и сломленных. Они ужасно страдали лишь от одного вида пленившего их, забивались в углы и, звеня кандалами, бились в безумии. В основном это были мужчины, на взгляд лет от тридцати до пятидесяти. Он кинул его в одну из решеток к одной из группы людей. Те выстроились кругом, принимая нового брата по несчастью. Они шипели, визжали, но не говорили, тыкали пальцами. Старик цыкнул, ударив снятым с пояса ружьем по решетке, которое он прихватил с собой. Все вмиг замолчали, отринув к задним стенкам клетки. Охотник все сидел. Один из неугомонных мужчин кинулся к клетке, просовывая руку, хватаясь за бороду старика. Но раздался громоподобный грохот выстрела, и обмякшее тело, отшатнувшись, пало на землю, скуля от невыносимой боли. Дед улыбнулся, обнажив ряд разномастных зубов. Вон, в углу красовался зуб охотника, один единственный целый зуб, среди других зубов вырванных из ртов людей сидящих в цепях. Он хохотнул, закинув на плечо ружье, схватил за волосы раненого, и потащил его к выходу, оставляя кровавую дорожку на холодном полу. Смех все доносился эхом по залам и камерам невольных рабов.

Тогда охотник понял, оглядывая окружающих бедняг, испуганно глядевших на него, что рано или поздно он сломается, рано или поздно ему придется замолчать навеки... возможно, что его разорвут обезумевшие сокамерники. Самое главное, охотник понял, что его рука не пропадет...

Ей завладел тот, кто прозван неоспоримым хозяином, царем и легендой леса.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге