сборник рассказов
Дуреха
…Она лежала на дороге. Девчонка лет десяти в скомканном белом платьице - грязном и вымокшем от дорожной влаги после дождя. И пристально смотрела в одну точку своими большущими голубыми глазами. И вдруг моргнула! Из-за этого пружина внутри меня взбрыкнула и я заорал на всю мощь своих легких: - А ну встань, дуреха! – бросил пакет с продуктами и к ней бегом. А на повороте уже грузовик видно, затормозить с горки вряд ли успеет. Девчонка засмеялась звонко и ну бежать, только сандалии сверкают. Ну что за глупые дети! Уже на газоне, за обочиной, вдруг споткнулась и в лужу со всего маху! Сидит в грязной жиже, смеется… Грузовик протянуло мимо, выдохнул. Уже не спеша подошел, спрашиваю: - Ну что за развлечение такое? Вот сейчас за ухо возьму и к родителям-то отведу… - Нету, - говорит, - родителей, дяденька, умерли. Детдомовская я. А сама на мой пакет рваный с едой смотрит, слюни глотает. Есть хочет. Отломил ей полбуханки и колбасы дал крендель – на, ешь. - Так на дороге-то чего делала? - Шушала…- рот набила, не разберешь - Чего? - Землю слушала! Я в книжке прочитала, что если к земле прилечь, то можно даже тех услышать, кто в ней давно живет… А на дороге звуков больше. Только не разобрать ничего…
Так и познакомился с Аленкой. По дороге в детский дом, который в нашем районе, рассказала, что живёт там три года. Самой восемь "стукнуло" - взрослая, говорит, уже. Родители в аварии как раз три года назад погибли. На дороге... Бабка воспитывала. Но год назад инсульт случился, самой уход нужен. Вот и забрали органы опеки. Пока шли, ещё и молока пакет выпила. Идёт, зевает, путешественница. Только ко входу подошли, смотрю, навстречу женщина растрепанная бежит: - Ах ты, гадина, - приговаривает и ладонью себя по ляжке хлопает, - объявилась... Полдня ищем, все ходули по самую шею стёрли! Алёнка к моей ноге прижалась, шепчет: - Не отдавай меня, дяденька... бить будет...- и смотрит щенком снизу. Не бойся, не позволю. - Дитё, - говорю, - не пугайте, тон-то убавьте. И следить лучше надо. - Да какой там, следить! Уследишь за ней, ягозой! Раз в неделю, как по часикам, дырочку находит. Глядь, и нет Алёнки, опять убежала. Самостоятельная... Тётя Зина не злой оказалась - переживает сильно. Говорит, что их, работников в детдоме, осталось раз два и обчелся. На любви к детям держатся. А бить? Только ладошкой по пятой точке не сильно, для острастки. В общем, передал я Алёнку из рук в руки. Пакет с остатками еды вручил напоследок. - Ну все, дуреха, не убегай больше, послушной расти. И пошёл к выходу. На калитке оглянулся. И зря... Алёнка с крыльца сорвалась, подбегает и в руки ко мне с разбега! - Я спасибо сказать забыла... Комочек в горле слезами тает, плачет...Понимает, наверное, уже, что чудес на свете не бывает... …Ох, ну ведь знаю же, что - простите за сравнение - нельзя котёнка или щеночка в руки брать. Ведь не оторвешь от сердца потом! И здесь - в секунду заноза в душе появилась, не вынуть!
...Так и вышло, стал я в детдом к Аленке ходить. Не часто, как получится. Гостинцев по мелочи приносил, пирожков от жены и суп в баночке, которым она меня на работу снабжала.. А Алёнка меня все батон с кренделем колбасы купить просила - уж больно вкусные первый раз тогда показались. Тётя Зина за эти полгода мне все про дурёху рассказала. Дважды ей семью подбирали. И вроде люди добрые, хорошие, но все равно и от них бегала. Все родителей забыть не может. Погибли они глупо - отец Аленкин жене руль доверил когда с дачи возвращались. В откос слетели. Насмерть. Малышка тогда между сидений упала, уцелела - царапинами отделалась. Но с тех пор по средам, в день, когда беда случилась, ходит родителей из земли слушать... И ничего с этим не поделаешь. Пока не вырастет, пока не поймёт, что не бывает голосов оттуда. Горе, это, конечно, для детской души. Как справляется, не известно. Может, говорит тётя Зина, и пусть ходит, к земле прикладывается, все отдушина какая-то...
Вот так, незаметно, осень слетела, зима схлынула. Весна... К Алёнке я привык как к родной. И пусть не кровинушка, но в душе моей она свой уголочек заняла прочно. Уже и планы вместе строим - мол, вырастет, помогу поступить на учителя, а дальше - больше. Но - видно будет. Не поверите, мы с женой стали всерьёз думать о том самом очень ответственном шаге... Но ведь у самих уже дети взрослые, внуки на подходе. Да и страшно, если честно.
Уехал в начале апреля в командировку на неделю. Думал, вернусь, точку поставим. Положительную. Этой радостью своего решения и жил в отъезде, время торопил. Впереди новая жизнь ждала, счастье новое в виде глаз голубых. За день до возвращения, в среду, вдруг сердце зашлось без причины. От волнения, наверное. Не спал следующую ночь, места себе найти не мог, метался. Утром домой позвонил...
Не могу рассказывать дальше, слёзы мешают. Тётя Зина потом скажет, что Алёнка в этот раз сама отпросилась с родителями поговорить, мол, прощаться с ними пошла, о новой семье рассказать, порадовать... И ведь вроде не далеко, на соседнюю улицу. На дорогу. Малютка несчастная. Хоронили мы с женой и пара воспитателей из детдома. Тётя Зина громко в голос плакала. Простились… Когда все отошли, я задержался у холмика. - Прости, - говорю, - виноват я... И приложился щекой к могилке, к земле мокрой, - может, ответит... А слёзы, с весенним ручьем мешаясь, мою тоску на весь мир понесли. И тут поднял глаза и вижу Аленкино платьишко белое рядом - оказалось, что это белый платок на кресте кто-то оставил. Трепещет на ветру, словно ладошкой машет.
…Простила, значит...
Ай-Петри
Вы когда-нибудь летали? Если ответите, что "да" - на самолёте или пусть даже во сне, то всё вами перечисленное является не настоящим. Образным.
Что такое настоящий полёт можно понять только стоя на зубце Ай-Петри...
Я не любитель экстрима, не буду просто так, праздно, рисковать жизнью. Но искренне считаю, что каждому человеку для понимания сути природы и себя самого следует побывать на макушке Крыма.
Забегая вперёд своего рассказа, скажу: стоя перед необъятным простором у тщедушной изгороди, отделяющей меня от почти двухкилометровой пропасти, чувствуя как что-то во мне сжалось и подтянулись к желудку, я, раскинув руки и пошатнувшись от порыва ветра, понял, что все мои якобы проблемы - на самом деле мелочь, песчинка в Сахаре. Понял, что жить нужно полной грудью. Без оглядки на вчера и только сегодня. Ведь второго дубля не будет...
А теперь сама история.
О счастье и его понятии можно говорить бесконечно. И ни до чего в итоге не договориться - оно для каждого разное. В очередной раз я убедился в этом совсем недавно, когда ехал поездом в Крым. В предощущении отпуска и настроение, и настрой на позитив были на верхних отметках. Жизнь - песня!
И даже мелкие неудобства в виде набитого людьми вагона и ночной духоты роли не играли. Все это - ерунда. А если ещё и попутчики в купе ничего, то есть нормальные, не наглые и не навязчивые, то дорога, можно сказать, удалась.
Одним из соседей был удмурт лет пятидесяти. Извините, но его имени я не знаю. Нет, мужик не плохой, разговорчивый. Про таких говорят - "живой". То есть любую тему поддержит и вроде бы не врёт при этом. Заметно, что от земли - на мелькающие за окном вспаханые поля смотрел ласково, с любовью. В общем - просто удмурт из Ижевска. Как правило, в поезде мало о себе кто рассказывает. Да и зачем? Ведь сутки-двое и разошлись как в море корабли. В душу пускать совсем постороннего человека вряд ли кому захочется. Но удмурт о себе рассказал. Немного совсем. Но мне этого впечатления теперь на всю оставшуюся жизнь хватит.
Так вот, как оказалось, ехал он в Симферополь на встречу с совсем незнакомым человеком... Ну, или почти незнакомым. С человеком, которого знал почти тридцать лет назад. Вернее, видел один единственный раз.
Во время войны в Молдове удмурт служил в составе миротворческого батальона в Бендерах. Там все и произошло.
Наверное, прежде, чем приступить к сути, мне надо его описать. Удмурт далеко не богатырского сложения - ростом, что называется, метр с кепкой, но ноги похожи на корни могучего дуба. На земле крепко стоит, не шатаясь. И в руках сила чувствуется - на верхнюю полку купе в один приём запрыгивал: раз, и там уже, поглядывает улыбаясь с прищуром. Мол, вон как ещё могу. Лицо, несмотря на восточную изюминку, открытое, без выкрутасов. От такого кошелёк в трусы прятать не станешь, в общем.
Но в глазах грусть есть. И та самая взаимная вера людям. Я когда ему сказал, что работаю журналистом и нет-нет рассказы пишу, он у меня совета попросил. С его "как быть?" и началась история.
- В 92-м я в Молдове был, - начал удмурт, глядя в мелькающую за окном даль. - Воевал. Хотя, как потом оказалось, миротворцы участниками боевых действий по закону признания не получили. Как так бывает, объяснить можешь?
Нет, говорю, не могу, не знаю...
- Может, и правы они конечно, - продолжил удмурт. - Какая там война! Так, несколько тысяч судеб наперекосяк. Или больше... Кто считал-то?...
Была там у меня молдованка. Вика. Красавица. Ах, какая чернобровая! Волосы как крыло ворона - смоль. А глаза! Виноградины чернющие. И сама - сладкая, спелая. Как косу распустит, взмахнет волосами, глазищами поведёт - петь хочется. Думал, краше нет её никого. Ошибался... Оказалось, что в памяти о той, моей Молдове, другая девушка навсегда осталась. Наташей её звали.
Беда тогда с ней случилась. Я в тот день у Вики в увольнении гостевал - поужинали только, за чай сели. И тут слышу стрельбу, крики-визги недалеко от Викиного дома. Во двор выбежал - вижу в местной школе какая-то заваруха. А там как раз в тот день выпускники что ли встречались.
Как был в тельнике, автомат схватил и бегом на крики. Не успел я тогда беду отвести - почти сорок ребятишек порублеными в колодце были. Правда, вслед тем выродкам, кто расправу учинил, пострелял. Убил кого-то может. Не в этом дело. Колодец был щитом из досок закрыт. И он как бы ходуном ходил. От последних вздохов детских... Я крышку сбросил и не вижу ничего - все красное. Ослеп думал.
Стал потихоньку вынимать их. В глаза заглядывать. Все чуда ждал. Что хоть кто-то живой.
Бог меня что ли услышал - девчонка всхлипнула. А у самой нога отсечена. Что тогда во мне включилось - не знаю. Как кто меня за руку взял и в ухо стал объяснять что делать надо. Снял я быстро ремень брючной с себя, ногу выше ей перетянул, на себя вскинул и бегом в сторону части - там медсанбат, спасение.
Бегу, а она мне, слышу, говорит: "не тряси, солдат, так, голова же отвалится..." И улыбается... Спрашиваю задыхаясь, мол, как же зовут тебя, ну чтобы просто говорить что-то, чтобы не молчала.
Наташа, - отвечает. А я ей в ответ:
- Не боись, Натаха, донесу, живы будем - не помрем!
И песню петь начал. "Катюшу". А у самого слёзы как из поливалки, напиться можно. Первый раз в жизни я так рыдал. Бегу, ору, захлебываясь, - как на берег выходила, как песню заводила, и что все у неё хорошо будет...
Донёс. Успел. Доктор тогда сказал, что не жилец она, крови много потеряла.
Нас через неделю вывели из Молдовы, о Натахе узнать негде было. Но все равно не верилось, что слова врача правдой станут. Верил, что выжила.
И сбылось!
Недавно, с месяц назад, письмо пришло с одной передачи на телевидении. Мол, женщина ищет солдата, который спас её в 92-м в Бендерах. Звали на съёмки. Не поехал. Что я, герой что ли какой? Но адрес и телефон у них взял. Представляешь, писатель, та самая Натаха меня нашла. Вот ведь чудо! В конце девяностых уехала в Симферополь, сейчас вот к ней еду. Ты не думай, не за спасибом, не за благодарностями. Так, посмотреть хочу. Улыбнуться и порадоваться, что хорошо все у неё...
И глаза спрятал. А там все те же, наверное, тридцатилетней давности, слёзы. Остаток дороги удмурт молчал. Переживал. Один только раз меня спросил: "как быть-то?, говорить что?.." Впрочем, ответа от меня он вряд ли ждал. Сам все знает.
Вот и прибытие. Уже вещички обратно в чемоданы затолкали, сидим в лица встречающих на перроне посматриваем. Я из вагона первый вышел. В сторону отошёл, чтобы не мешаться. И вдруг увидел её, Натаху.
Стоит, на палочку опираясь, словно на березку спасительную, по щекам слёзы ручьями: узнает или не узнает.
Узнала.
Как только удмурт из вагона вышел, рухнула перед ним на колени и в голос! Да и он тоже на асфальт опустился, обнял её и гладит по голове. Слышу, тихонько так ей песенку поёт. Про Катюшу.
Мол, все хорошо будет...
В общем, вы когда-нибудь летали? Если нет, то поднимитесь на Ай-Петри - там душа разворачивается. И понимать начинаешь, что второго дубля у жизни нет.
Отец
...Как-то буднично все произошло. Без слёз, уговоров и нервов. Отец присел передо мной, четырехлетним, на корточки, обнял неловко и смазано поцеловал в щеку.
- Прощай, сын...
Подхватил свой лёгкий коричневый чемодан из кожзама, ещё раз внимательно посмотрел на маму, и ушёл.
Только после того, как закрылась дверь, она опустилась на кухонную табуретку и спрятала лицо в ладонях.
- Вот и всё...
Выдохнула.
Меня потянуло к окну - посмотреть с высоты третьего этажа на отца: может, то, что сейчас происходит, понарошку? Вдруг он стоит у подъезда, смотрит вверх, и улыбается?
Нет, быстрым шагом отец удалялся в сторону остановки. Понурые плечи в белой рубашке от мелкого сентябрьского дождя промокли и выглядел он от этого ещё больше потерянным.
Никчемным.
У дороги вдруг остановился и я подумал, что вот здесь и заканчивается эта глупая игра. Открыл окно и собрался было помахать рукой, мол, возвращайся, папочка! Но скользнул по подоконнику и ...
Последнее, что я помню из того дня - мамин крик, проникающий до самых косточек...
Слово "развод" я услышал гораздо позже. А его смысл понял примерно лет в четырнадцать. Да, ведь надо обязательно сказать, что тогда я не упал из окна - мама кричала по другой причине.
Чтобы я не останавливал отца.
Потом она кричала, чтобы я не плакал от тоски по нему. Затем - чтобы даже не вспоминал...
Не вспоминал о том, что у меня вообще есть отец...
Самое страшное во всем этом - она смогла внушить мне, что так оно и есть. Ведь это он ушёл, оставил нас, бросил. Поэтому - подлец…
Зачем мне это было нужно знать? У меня нет ответа на этот вопрос. Не подумайте, у меня замечательная мама. Возможно, что в её мыслях я просто стал инструментом нелюбви. Или - мести за расставание.
В общем, достаточно быстро он просто исчез из моей памяти. На целых двенадцать лет.
Я мало чем отличался от других подростков - курить попробовал лет в четырнадцать. Алкоголь - немного позже. Но я не был шалопаем в полном смысле этого слова - неплохо учился и даже считался активистом в школе. Планировал поступать в юридический. Но компания и двор своё дело делали. А ещё озлобленность из-за частых до недавнего времени формулировок в родительских междусобойчиках в школе типа "безотцовщина" - чего с него взять?
Отсюда и черствость. И цинизм.
К 16 годам я не боялся уходить из дома с ночевкой. Часто приходилось бывать и в подвалах, и на заброшенных стройках. Но матери звонил всегда, предупреждал, чтобы не волновалась.
И в этот раз позвонил. Стрелки на больших вокзальных часах показывали десять минут одиннадцатого вечера. Не ночи - она для меня начиналась гораздо позже.
- Привет, мам. Не жди меня сегодня...
- С тобой, сын, кое-кто поговорить хочет...
И тут меня буквально парализовало в таксофонной будке. Голос я узнал сразу. Отец.
- Привет, родной мой...- говорит.
Цунами в душе возникло за доли секунды. Хотя, может быть, моя злость маскировала совсем другие чувства...
- Родной??? Какой я тебе родной?! У меня 16 лет отца не было! Почему он сейчас появиться должен? Пошёл из нашей квартиры, тварь!..
Ничего не дал ему сказать, ответить. Повесив трубку, тяжело дыша, стараясь проглотить огромный комок в горле, я медленно открыл дверь кабинки и побежал!
Побежал домой. Может, успею...
Железнодорожный вокзал располагался в получасе ходьбы от дома и бегом это расстояние можно было преодолеть минут за пятнадцать.
На ступеньках подземного перехода споткнулся, упал на глазах редких вечерних прохожих, которые смотрели на меня как-то с вопросом что ли. Да плевать на всех!
- Чего уставились? - заорал на все мощь.
А слезы-то уже лились по щекам, проделывая извилистые тропинки от глаз к подбородку. Попытался размазать их грязными от падения ладонями... Стало ещё заметнее, что плачу. Как девчонка...
Поднялся, вздохнул, сделал три шага и снова припустил в сторону дома.
Успеть бы.
…Метров за сто от дома увидел красные фонари отъезжающей волжанки такси. А на заднем сиденье – все тот же понурый силуэт в белой рубашке…
Но по-прежнему бегом взлетел на этаж, ведь, может, обознался. Перед дверью в коридоре прислонившаяся к стене плачущая мать.
- Зачем ты так с ним? – вздохнула.
- Это я-то зачем? Я? – слов больше не было – их забрала моя бесконечная, как тогда казалось, боль. Лучше бы я упал с того подоконника!..
Уже потом, через несколько дней, мама рассказала мне, что все эти годы она с отцом созванивалась и переписывалась, мои фотографии ему посылала. Хвалилась – какой большой, самостоятельный и умный сын у него вырос. Добрый и понимающий. А я вон какой оказался, «пошел вон, тварь»…
Я, выходит, виноват во всем…
Плохо с виной жить. Но еще пятнадцать лет прошло с этим ощущением.
В армии отслужил, женился, дочь родилась. Как-то она у меня спросила – где мой папа, её дедушка? А что скажешь?
Ничего.
Но пути господни – странная штука. Туда приводят, о чем подумаешь. По работе оказался в том городе, где отец живет. Адрес его у меня с той, несостоявшейся встречи после разговора с матерью, всегда при себе в блокнотике был. Не знаю зачем – надеялся, наверное, что пригодится.
С самарского вокзала, с первых шагов по перрону, карман с блокнотом горел буквально. Ладонь обжигал, в которой сжимал его. Решение принял – увижу отца в этот раз. Обязательно!
Три дня командировки одним махом пролетели – уезжать завтра рано утром. Но слово себе дал – исполнять надо. Собрался, ботинки начистил, даже галстук нацепил. Может, чтобы понравиться? Кто же знает…
Такси привезло к обычной «хрущевке». Во дворе - детвора, старушки на лавочке. В этом смысле все наши города друг на друга похожи, не отличишь. Постоял на углу – может, так увижу? Нет вроде бы лица знакомого. Родного. Еще одну сигарету закурил. Чего жду – непонятно. Трушу, значит. Решился, зашагал бодро ко второму подъезду – по номеру квартиры посчитать успел, мимо бабушек прошел, поздоровался. Но на их вопрос в спину «вы к кому?» сил ответить не нашел. На второй этаж поднялся – вот она, дверь дерматином обитая. Уф, воздуху в легкие набрал, в звонок позвонил. А у самого ноги на несколько шагов назад отошли, будто бежать собрались. Стоять! – кричу себе. За дверью, слышу, шаги…Замок щелкнул.
Открыла приятная на вид женщина с сединой в прическе.
- Вам кого? – спрашивает.
Пока я слово подбирал – то ли отцом назвать, то ли по имени отчеству – в её глазах узнавание возникло. Рукой за сердце взялась.
- Господи…Игорек…
И слезы брызнули.
- Он тебя ведь каждый день ждет. Сейчас хотя бы в окно смотреть перестал… Да что же ты, заходи, - и дверь шире распахнула. – Сейчас он с прогулки вернётся – вокруг дома гуляет. Вот радости будет!
Сотни хороводов в голове эмоции закружили – и радость, что живой, и счастье, что ждал-таки. Не смотря ни на что.
- Нет, - отвечаю, - я его во дворе подожду лучше.
Развернулся и через две ступеньки из подъезда выбежал. Пристроился на низком заборчике детской площадки напротив, жду, в лица всматриваюсь.
…По плечам узнал – тем самым, понурым, будто груз на себе несет. Или вину за что-то. И по слезам тоже.
Отец остановился метрах в десяти, на дерево рукой облокотился. Смотрит прямо в глаза, только подбородок дрожит. И я не выдержал.
- Папа…
И тут рванул ко мне, словно пацана маленького загробастал, прижал. А сам в голос плачет.
- Сынок. Сына. Сколько же я ждал тебя. Как надеялся, что простишь…
- А я думал, что прощения просить я должен, - выжал из себя сквозь слезы.
И мир дворовый притих вдруг. Круги счастья, как по воде, до всех докатились. И даже умудренные жизнью бабушки, смотрю, платочки подоставали, носом хлюпают.
Отец отстранился, улыбнулся и все годы прожитые растаяли, талой водой из сердца смылись. И надо-то всего было – приехать. Просто как.
Под руку в подъезд зашли, в квартиру поднялись.
Всю ночь на кухне просидели. Про жизнь свою рассказывали. Тетя Валя, жена отцова, стол накрыла, суетилась до полночи. Потом оставила мужиков – мол, вам есть о чем поговорить – спать ушла.
А мы молчали больше – насмотреться друг на друга не могли.
Но время, как на зло, пролетело быстро. А у меня поезд рано. И еще в гостиницу успеть за вещами.
На пороге обнялись. Опять со слезами.
- Теперь, - говорю, - приезжать часто буду. И внучку твою привезу.
С этим ощущением счастья и уехал. С надеждой и любовью в сердце. Ведь родного человека, который, казалось, потерян, снова для себя нашел…
Как обещал, в следующий свой приезд к отцу дочку взял, с дедом познакомить. Правда, забегая вперед, скажу, что знакомство это скомканным получилось.
У могилы…
Отец через неделю после моего отъезда умер. Сердце не выдержало. Тетя Валя рассказала потом, что у него болезнь неизлечимая была, на чем держался – не известно. На ожидании, может.
…Дочка сорванные на лужайке перед входом на кладбище ромашки ему положила.
- Привет, деда, - улыбается. – Я тебя таким и представляла – глаза как у папы.
И погладила фотографию на памятнике…
Любовь, она ведь навсегда, вечная, независимо от расстояния между людьми, глупых и придуманных обстоятельств. Она и в прощении тоже. Ради детей.
Ради себя…
Девочка с Ромашкой
…Я увидел их сразу. Они сидели, обнявшись и крепко прижавшись друг к другу, на крохотном клочке суши, омываемой с двух сторон сумасшедшей силы селевыми потоками. Хотя, за грязными брызгами и грохотом переворачиваемых каменных глыб, их было почти не разглядеть. И не услышать при всем желании.
Но они молчали.
Пожилая пара.
Просто сидели, обнявшись, смотрели на разверзшийся перед ними ад. Хрупкий старичок, лет семидесяти с небольшим, обнимал за плечи свою этих же лет спутницу, прижав ее голову щекой к своей груди. Даже ладонью глаза ей прикрыл, чтобы не видела творящегося вокруг ужаса. Защищал. Как мог…
…Вдалеке что-то громыхнуло, взорвалось и послышался нарастающий рев. Два горных потока, объединившись, с рыком разъяренного медведя, уничтожая все на своем пути, несли многие тонны воды к морю. Старичок, оглянулся - может, понял что-то, что заставило его не торопясь снять с себя итак промокшую насквозь ветровку и накинуть на плечи своей любимой. После этого он прижал её к себе еще крепче…
Они поцеловались и, улыбнувшись, посмотрели туда, где море после линии горизонта становится небом…
...Ах, отпуск – это всегда счастье. Для многих – даже смысл жизни. К нему готовятся, планируют, бронируют, покупают наряды, новые купальники, шляпки и бейсболки. И ждут. Ждут встречи с солнечными пляжами, морем и тем самым, ласкающим кожу теплым со свежестью ветерком, с которым расстались в прошлом году.
А еще я ждал встречи именно с Крымом. Несколько лет назад он прочно и основательно поселился в моей душе. И к этой её части я возвращаюсь зимой в воспоминаниях, чтобы снова почувствовать во рту вкус инжира. Скажу так: когда я умру и если Богу, после долгих и не безосновательных размышлений о моей дальнейшей судьбе, вдруг захочется поместить меня в рай, то я его попрошу об отправке в Крым. Потому как другого рая мне не надо.
В этот раз для отпуска мы выбрали Мисхор. Нет, я уже, конечно, знаю все побережье как свои пять пальцев. Даже лучше. Но если каждый раз останавливаться в разных поселках и городах, то и впечатления как бы новые. В Мисхоре же – так вышло – есть парк дворца Дюльбер, где я, к своему стыду, еще не был.
Кстати, давно замечено, что если есть ощущение счастья, то и обстоятельства складываются, что называется, в ёлочку. По этому принципу и с хозяйкой квартиры, где мы с женой остановились, повезло. Мудрая и красивая женщина по имени Евгения, при первой же встрече обратившись к нам «милые мои», к себе расположила в одну секунду. Потом, как оказалось, она еще и прекрасный литературный критик – мои рассказы ей понравились…
В общем, мой низкий поклон вам, Евгения, если читаете.
Приехали поздно вечером. Несмотря на то, что с дороги после полутора суток в поезде устали, все равно пошли к морю. И вот оно, царственно раскинувшись в огромной с бархатной зеленью кушетке, улыбнулось нам закатным лучом и даже крикнуло чайкой что-то приветственное. И как-то уже, буквально за минуты, куда-то испарились проблемы, оставшиеся дома, мысли о работе и даже навязанные телевизором политические вопросы государственной важности. Поймал себя на том, что сижу, улыбаясь беспечно, как ребенок, радуюсь чему-то, чего и объяснить-то толком не могу.
Может, это и есть счастье?
Впрочем, я не один такой был. Рядом на скамейке устроилась пожилая пара. Они привлекли внимание своей нежной трепетностью – он держал её за ладонь и периодически подносил к своим губам. Целовал. Она при этом каждый раз склонялась к его плечу и, с любовью глядя в глаза, улыбалась. Подумалось: Господи, дай и мне такого счастья на исходе лет.
На исходе лет…
Утром следующего дня мы отправились в Ялту. На календаре было 17 июня 2021 года. Погода уже с утра немного испортилась, но по-осеннему мелкий дождь настроения не убавил. Все та же лавочка влюбленных на набережной, все тот же великан платан, ставший со времен Есенина и Айседоры Дункан главной точкой южного берега Крыма для свиданий, и все та же, но уже до блеска заглаженная собачка с дамой в скульптуре на том самом месте где, как говорят, Чехов их впервые увидел. И, о чудо! - все тот же чебуречник, у которого я угощался год назад.
В общем, все было хорошо и урагана ничего не предвещало.
Праздно гуляя, за полдня мы нащелкали фотографий на пару гигабайт памяти – каждый камушек, кустик и даже долговязый плюшевый осёл заслуживали внимания для снимков.
На Пушкинском бульваре в беседке напротив памятника Александру Сергеевичу я увидел тех самых влюбленных пенсионеров – они, обнявшись, стояли у колонны и он ей что-то нашептывал на ушко. В ответ она тихо смеялась и немного краснела. Жена меня легонько толкнула локтем, мол, смотри-ка, голубки воркуют. Может, мы уж слишком откровенно глазели, головы задрав, но старичок нас заметил. И рукой махнул в приветствии. Его спутница тоже к нам развернулась. Узнала:
- Привет, молодежь, - крикнула. И позвала: - К нам идите, отсюда вид интересный – не каждому доводилось на Пушкина сверху смотреть…
И рассмеялась. А жена меня уже за руку тащит – как откажешь…
Так мы с ними и познакомились. Это оказалась пара учителей на пенсии из средней полосы России. В Крым приехали впервые – говорят, времени, да и денег раньше не было. Сейчас вот накопили.
Обязан, стыдясь, признаться, что позавидовал им. Ну откуда в этом возрасте столько оптимизма? Столько тяги к жизни? И столько сохранившейся любви друг к другу?.. Не поверите, он её называл «моя девочка»! Она его – «ромашкой»… Каюсь: их имен я так и не спросил. Поэтому мой вывод о том, что цветочное прозвище является производным от имени Рома – всего лишь догадка. Поэтому мы с женой их между собой продолжали звать «девочка и ромашка». Пишу сейчас эти строки и улыбаюсь – так много позитива в людях я давно не встречал.
После обеда собрались посетить парк дворца Дюльбер. Вчетвером.
Надо сказать, в Крыму вообще природа замечательная, но дворцовые парки – это особая прелесть! Воронцовский, Юсуповский, Ливадийский, Массандровский – можно ежегодно приезжать только ради них и все равно будешь открывать для себя что-то новое: там кустик появился, здесь тропа интересная обнаружилась и так далее.
Теперь вот и Дюльбер. В автобусе по дороге из Ялты в Мисхор к моему удивлению «Ромашка» мне почти все рассказал об этом дворце, его истории и даже про обитателей.
Ох, говорю, хитрите, что первый раз приехали.
- Ну, как сказать, был я там уже. И даже кое с кем чай во дворце пил… - отвечает. – Правда, не наяву.
Дело в том, что старичок - историк. Вместе с детьми-школьниками мир по картинкам изучал.
- А если этим больше полувека занимаешься, то, конечно, каждый закуток знать будешь, - улыбается. – Здесь ведь я со своей «Девочкой» и познакомился…
Как так, спрашиваю?
- Ну откуда сейчас можно картинки, новые фотографии взять? Правильно, - говорит,- из интернета. А тут случайно попались фото крымских дворцов, сделанные каким-то парнем. Оказалось, что это внук её - он съемкой увлекается. Вот я и написал ему, чтобы кроме фото еще и описание увиденного сделал. А в ответ письмо от «Девочки» моей пришло: мол, внука в армию забрали, она вместо него все расскажет…
- Хотя, - смеётся, - и сама-то здесь ни разу не была.
Стали переписываться, потом общаться. Подружились. Две мечтающие, одинокие, без тепла, души. Он – вдовец с десятилетним стажем. Она – пятнадцать лет уже как похоронила. Оба думали, что теперь навсегда поодиночке будут.
- Я ведь даже собаку не заводил, - говорит «Ромашка». – Похоронил себя заранее…Зря, как оказалось. Вот ведь оно, счастье моё…
И нежно погладил седые кудряшки своей любимой… Пять лет они счастливы. И ведь жизнь полным ходом идет! А сколько ещё впереди нового, не изученного…
Да, судьба, вообще интересная штука…
Пока ехали, дождь по крыше автобуса сильнее забарабанил. И на небе светлых просветов не осталось. Сейчас накроет…
Так и случилось. Когда на остановке вышли, ливень уже полным ходом поливал. Видно, сегодня не суждено осмотром парка заниматься – сговорились на завтра с утра. «Ромашка» бодро мне руку пожал, «Девочка» жену в щеку чмокнула. Потом разулись старички и босиком, смеясь, посеменили по лужам, от дождя не скрываясь.
Такими и запомнились: влюбленные улыбающиеся пожилые люди за ручку, спешащие куда-то…
И счастливые.
…Ад опустился на землю ночью. Говорят, что с неба вылилось несколько месячных норм осадков. Мой хороший знакомый, замечательный метеоролог Вадим Заводченков потом сказал, что такого в Крыму больше тридцати лет не было. Воде просто стало некуда деться! А ведь за «спиной» Мисхора горы, Ай-Петри – разогнаться есть откуда… И началось… Было ощущение, что само море поднялось в небо и падает на наши головы. Примерно с двух ночи мы с женой сидели на собранных чемоданах, сжимая в руках документы. Ведь хоть бы самим выбраться… Столько страха от ощущения своей уязвимости и беззащитности перед стихией я, пожалуй, никогда не испытывал.
Утром лучше не стало, но дождь поутих. Писательское любопытство меня повело на улицу - посмотреть, оценить и запомнить. Не скажу, что катастрофа была повсеместной – сильно пострадало жильё рядом с руслами рек. В Мисхоре как раз одно из них находится справа от того самого парка Дюльбер.
Еще на подходе к нему подумалось, что гул турбин самолета слышится. Оказалось, что это вырвавшийся из самой преисподней горный грязевой поток, несущийся к морю…
…Туда, где после линии горизонта оно становится небом… Наших старичков – «девочку с ромашкой» - я увидел сразу. Наверное, пришли, как договаривались, парк посмотреть…
Они словно сжались под натиском стихии, стали еще меньше.
Эти доли секунды, до того, как трёхметровая волна накрыла их своей когтистой лапой, показались вечностью....
…Я пришёл в себя от крика жены. Она, рыдая, била меня по щекам и колотила в грудь:
- Ну сделай же хоть что-то!..
А что я могу?.. Я всего лишь человек...
Но побежал под откос в сторону моря. Да где там, разве успеть...
Услышав крик, подумал, что и жена бежит рядом - оказалось, это я ору во все горло. От боли, жалости и горя. И то ли это брызги от потока видеть мешали, то ли слёзы - споткнулся, упал. Ну что же это делается-то? Их-то за что?! И стукнул кулаками о землю от бессилия. Ах, проклятая...
И тут жена с пригорка, с которого я навернулся, кричит мне что-то. Рукой туда, дальше, в море показывает. Встал на ноги и правда - яркое пятно в самом море недалеко от берега мелькает!
Куртка "Ромашки".
Они!
И бегом к воде. Раз нырнул, два - бесполезно, их все дальше уносит...Под водой набухшие кроссовки сбросил, легче плыть стало. Какой-то обломок в плечо стукнул, от боли глаза закрыл на секунду и опять "Ромашкину" куртку из вида потерял. Ага, вон она! Гребу, как могу, со всех сил - успеть бы…
Смотрю, а он, "Ромашка", мне рукой навстречу машет. Жив... Другой рукой свою "Девочку " держит. Не отпускает.
Я их обоих подхватил и к берегу. А там уже люди, кто-то на помощь нам торопится. За одежду волоком из воды тащат.... А волны нас камнями по спине осыпают, колотят. Море отдавать добычу свою не хочет.
Вырвались!
Последней на берег я "Ромашкину" "девочку" положил. В воде крови не увидел, а здесь, на камнях... Ручьем. И сама без сознания. Рядом "Ромашка" опустился - слёзы как тем потоком по морщинистым щекам льются. Её ладонь взял в руки и дышит на неё, согревает...Буд-то поможет...
А я и сказать ничего не могу, комок в горле.
Какая-то девушка меня легонько за плечо отстранила, говорит, студентка мединститута. Склонилась над "Девочкой", потом повернулась и тоже, вижу, слёзы на глазах…
И тут улыбка дрогнула:
- Живая...
…Все равно этот отпуск на всю жизнь запомню - за эти несколько дней я увидел надежду, любовь - самую настоящую и искреннюю, беззаветную веру друг в друга, радость, счастье и да, конечно, горе увидел тоже…
Но ведь именно из всего этого и состоит наша жизнь. Или я не прав?
Последняя стрижка
Больше года я хожу стричься в одну и ту же парикмахерскую. Скажу точнее – к одному и тому же парикмахеру. До него, по большому счету, мне было все равно - где марафет наводить, стригся где придется. А тут как-то срослось. Ведь бывает, что человек по душе, приятный. Хотя, парень еще молодой, но талант цирюльника у него от Бога. И не только.
Он очень любит поговорить. Ну да, а чем еще заниматься сидя в кресле перед зеркалом. Себя разглядывать не очень-то уже и хочется – известно все. Поэтому, если самому языком «чесать» не охота – остается слушать.
Понравился мне этот парикмахер буквально через минуту после того, как я в кресло приземлился. Слова его, без вступления, по душе пришлись.
- Для меня, - говорит, - верхом похвалы считается, если клиент заснет во время стрижки…
- Как так? – не сразу понял я.
- Значит, все правильно делаю, значит – нравится, если человек расслабляется и дремать начинает. А потом глаза откроет, а тут – счастье в виде помолодевшего и похорошевшего отражения…
Прав он, конечно. При этом речь парикмахера, его рассказы всегда ненавязчивыми были, ответов не требовали. Да и позитивный он какой-то, улыбчивый.
Сегодня, присаживаясь в парикмахерское кресло, я сразу понял, что что-то не так, случилось что-то.
- Чего, - спрашиваю, - нос повесил?
Молчит… И тут в его глазах слезы увидел.
- Беда какая?
- И да, и нет, - ответил, комок в горле проглотив. – Хотя, да – беда. Но не моя…
И рассказал мне парикмахер историю другого, постороннего человека. Историю, которую теперь своей считает.
…Я же со многими здесь подружился, некоторых даже по именам знаю. А еще ко мне стали семьями ходить, - с родными своими знакомят, руку жмут. И детей приводят. На душе приятно от этого – как бы членом этих семей становлюсь. Я же детдомовский. Там вот и стричь научился. С пяти лет считай, как мать от рака умерла, с ножницами в руках живу. Мне от неё больше ничего не осталось – набор парикмахера только. Отца не помню вовсе, еще до моего рождения нас бросил. Нет, я на жизнь не жалуюсь! От государства квартирку дали, училище профессиональное закончил, сейчас вот с девушкой подружился. Семью очень хочу – крепкую и навсегда. Женюсь, может… А пока моя семья - каждый из вас, кто улыбнется мне. И спасибо скажет. Это же настоящее счастье, когда кто-то ко мне приходит и своей жизнью делится.
Вот и дедушка один ко мне приходит, часто, почти каждую неделю. Ему и стричься-то не надо – посидит в кресле, поговорит со мной, так, кое-где подравнять попросит и уходит довольный, улыбающийся. Только через месяц узнал, что у него, как и у меня, нет никого - жена умерла несколько лет назад, а сын с семьей в другом городе живет, не приезжает почти – последний раз в прошлом году был. Проездом. В общем, подружились мы. Но не сразу. Честно говоря, я к нему в первые его посещения парикмахерской как-то без симпатии отнесся что ли: какой-то он привереда – то это не так, то здесь вот не ровно. Потом понял, что он уходить просто не хочет, время свое так проводит. В общении этом своеобразном. Поэтому стричь его стал медленно, не торопясь, чтобы наговориться успел.
И всю его жизнь узнал! Он и на целине был, и служил на Дальнем Востоке. Медведей даже видел! Рассказывал, как в тайге две недели один жил, зверей понимать научился. В общем, дедушку этого я как родного теперь воспринимаю. У меня же своего не было никогда…
Сегодня вот утром приходил. В костюме, нарядный – я его таким не видел никогда. Ну, думаю, наверное, сын с семьей приезжает. Спрашиваю – по какому случаю «при параде»? Улыбается, мол, потом скажу. Полчаса болтали ни о чем – о сирени пушистой как никогда, весне жаркой, пухе тополином…
Потом, перед тем, как уйти, говорит:
- Последний раз я к тебе приходил, сынок…
А у меня от этого его слова сердце сжалось в комочек и к горлу поднялось. Как ответить - не знаю. Слезы почему-то навернулись.
- Еще полгода назад врачи «приговорили». Окончательно, без права на помилование...
Оказалось, что у него неоперабельная опухоль мозга – по словам врачей умереть еще месяц назад должен был…
Ну как же так! Несправедливо ведь, не честно терять людей, которые стали такими дорогими. Которые родными стали.
Вчера ему сказали, что теперь в любую секунду уйдет. Он и ко мне приходил от того, что ему легче становилось что ли, боль успокаивалась. Если бы я мог этими своими руками что-то исправить, вылечить, я бы весь день его стриг!
Последние слова до сих пор слышу:
- Теперь меня жена красивым и помолодевшим встретит…
…Вот такой рассказ парикмахера в этот раз получился. Со слезами. Он проводил меня до выхода и, вытирая ладонью глаза, сказал:
- Вы уж, пожалуйста, возвращайтесь, ждать буду…
И пристроился на табуретке у окна парикмахерской. Может, вслед мне смотреть. Или дедушку своего ждать…
Пангасиус
(посвящается Роману Амстиславскому)
О любви написано и сказано так много, что если бы все двухмерные буквы о ней соскрябать с бумаги и сложить в одну кучу, то, наверняка, гора получилась бы не меньше Эвереста.
Тем не менее, я добавлю к ней и свою горсточку слов. И пусть, конечно, они не станут фундаментом. Но эту историю о человеке, который любит весь мир - просто так, безвозмездно, - я рассказать обязан.
- Эй, ты куда конфеты понёс?! - заорала на весь гастроном щекастая продавщица из бакалейного отдела. И уже вдогонку испугавшемуся пацану:
- Держи эту сволочь! Лююди! Что же это делается-то?! От горшка два вершка, а все туда же - жульничать!
Мальчишка на вид не больше восьми лет, застыл в дверях магазина - щеки красные от зарождающегося стыда. И от непонимания - чего не так сделал. Поэтому начал было оправдываться, но куда там...
- Тётенька, тётенька, я же не без спроса, я же спросил...
И тут продавщица схватила пацана за воротник матерчатой курточки, сопроводив действие подзатыльником.
- Кто? Кто тебе, я тебя спрашиваю, разрешил конфеты взять? А?
И ещё раз замахнулась. Но ударить не успела - её толстую руку перехватил парень в тельняшке с голубыми полосками без правой ноги по колено на костылях.
- Я разрешил, - парень пристально в глаза продавщице посмотрел - как зверя гипнотизировал, усмиряя. - Только не красть, а к кассе подойти и меня ждать.
И уже у мальчишки спросил:
- Так ведь?
- Да, - пацан глаза спрятал, - так всё. Только там, на кассе этой, нет никого. Я постоял немного. Я же не знал...
И сил сдержать слёз уже не было, заплакал.
- Испугался я! - Из-за хлюпанья речь не очень связная получалась. - Они там, дяденька, кого-то грека…Убили вроде... Я к кассе-то подошёл, слышу, та, в синем фартуке, - и на вторую продавщицу кивнул, которая издалека за ними наблюдала, - этой вот говорит, что какому-то пангасиусу голову надо отрубить и потом уже завернуть получше, чтобы не нашёл никто...
И, видя появившуюся улыбку на лице парня на костылях, насупился.
- Да вы у них сами спросите! Так и сказала - голову отрубить!
- Так и сказала? – понарошку серьезно переспросил парень.
И продавщица размякла, брови выпрямились.
- Эх, дурень, - даже воротник куртки на мальчишке расправила. – Это рыба такая. С усами.
И тут про конфеты вспомнила:
- Но заплатить все равно придется. Ну, или обратно положить…
- Я за конфеты заплачу, - парень в тельняшке отставил один костыль к стене и достал кошелек из заднего кармана потертых джинсов. – Сколько надо-то?
- Валя! – вдруг шаляпиным гаркнула в сторону «синего фартука» могучая продавщица. – Валюша! За трехсотграммового «Ключика» сколько?
- Сорок копеек…- донеслось из-за стелажей.
Парень вынул мятый рубль и пацану вручил:
- На, на кассе пробей.
Мальчишка тыльной стороной ладони вытер нос и вслед за продавщицей зашел в пустой торговый зал. Через минуту вернулся, сдачу принёс. Десантник пацана по плечу похлопал, улыбнулся снова.
- Сдачу себе оставь. На мороженое.
И уже выходя из магазина неудобно перебирая костылями, обернулся:
- Много сладкого есть вредно. Особенно – чужого…
И тут пацан с места сорвался, подбежал, под руку инвалиду подстроился, чтобы помочь, и объяснять начал:
- Я ведь правда не знал, что здесь деньги нужны. Я ведь всегда так делал раньше. Так и надо думал – все берут, чего хотят, и уходят. А конфеты… Это не для меня. Это для Байкала…
- Это кто еще? – не понял парень.
- Собачка. В подвале моем живет. Сладкое жуть как любит! Но я ему нет-нет и хлебушек таскаю. А один раз витаминки рассыпал, так он прямо с пола их слизал. Смешно!
- Ладно, если собачке, тогда можно…
И, спустившись с нескольких ступенек крыльца гастронома, в сторону ряда пятиэтажек пошел. Не оглянулся…
Пацана зовут Ромка. По крайней мере, его так звали. В прошлой жизни.
В жизни, когда с мамкой жил. Дома.
До побега.
Это произошло не так давно – месяц, примерно, назад.
Еще пару лет назад так вышло, что папка от них ушел. Мама говорила, что бросил, а соседи – что так, мол, часто бывает: когда «характерами не сошлись». Ромка мало понимал – что прячется за этими словами, но верил. И когда вспоминал об этом, то, вздыхая, сам себе говорил: да, так часто бывает. Наверное…
Но вот с год назад у них дома появился новый папа. По крайней мере, его так просила называть мама. Говорила при этом, что иногда так тоже бывает – когда люди сменяют друг друга. Мол, ничего, привыкнешь. Но что-то все никак не привыкалось, из памяти все никак не стирались те счастливые мгновенья, когда со «старым» папой гуляли вместе в парке. Или когда из садика забирал и, после захода все в тот же гастроном, давал Ромке конфет – много всяких и разных. И, конечно, очень-преочень вкусных.
Новый папа так не делал. А иногда, редко, пару или тройку раз всего, кричал даже. Но, наверное, это Ромка сам виноват – то с грязными коленками с улицы придет, то немытыми руками хлебушка отломит. Ведь не из-за того, что горбушки-то жалко замахивался…
А потом заговорили, что у Ромки братик появится. Новая жизнь настанет. Счастливая. Были, конечно, сомнения – новые люди не всегда счастье в дом приносят. Как, например, новый папка.
Но куда денешься – иногда в жизни изменить что-то возможностей мало.
Те, последние дни, до того как маму в больницу с большим животом за братиком увезли, Ромка уже со слезами вспоминает. Когда Байкалу рассказывает об этом, обнявшись, чтобы не мерзнуть ночью, тот тоже, бывает, посмотрит так, в самую душу, а у самого на больших глазах под лохматыми дворняжьими бровями, тоже слезы. Сочувствует. Потому как - родная душа.
Сегодня вот конфетами его порадует – за тепло ведь благодарить надо.
Подвал под пятиэтажкой очень удобно располагался – там кладовки жильцов обустроены были. И вот одна из них, всегда открытая, и приютила их с Байкалом. Нет, здесь ничего не хранилось кроме старых вещей из одежды - прежние хозяева, наверное, квартиру продали, а новые не появились еще. Ромка, впрочем, понимал, что убежище это – временное, до холодов. Уже сейчас, в середине августа, ночью очень прохладно было, если бы не Байкал, то, наверное, сдался бы, домой пошел. Или замерз до смерти… Поэтому собаке вдвойне благодарен был. Полюбил даже.
Тем более, что его, Ромку, что-то и не искал никто – даже о потерявшихся кошках объявления на столбах висели, а тут… Не нужен, значит – у них же теперь новый сын есть. Ведь бывает так, когда люди сменяют друг друга…
В подвале и вечер вместе с ночью раньше наступают. Ромка только по маленькому окошку под невысоким потолком ориентировался – когда светает и уже можно на улицу идти. Пока хлебовозка не уехала… Это, в общем-то, и спасало – подойдет к машине, грустные глаза сделает, а дяденька и даст батон.
Ах, какой он нежный и вкусный по утрам! Во рту тает!
Байкал тоже на «промысел» куда-то ходит. Один раз целую авоську еды принес – там и колбаса обезжиренная была, и пара консервов шпротных, и даже газировки бутылка. Принес, а у самого хвост поджатый – тоже знает, что чужое брать нельзя. Значит, стащил у зазевавшегося покупателя. Но куда денешься-то, не обратно же незнамо куда нести, сами так и съели.
Сегодня что-то особенно грустно было – всё тот парень без ноги вспоминался. Ему, несчастному, самому, наверное, конфеток хочется. Он, может, свои последние деньги-то отдал, а сам голодный домой пошел. У Ромки даже слезы выступили. Байкала покрепче прижал к себе, в морду лохматую, «Ключиком» пахнущую, поцеловал, и в самое ухо, тихонечко, почти не слышно совсем, песенку колыбельную запел: «…спи, моя собаченька, спи, погасли на небе огни, одни мы с тобою, одни…»
Слова местами сам придумал, но, кажется, что так мама пела, когда папа от них ушел. Только вроде бы там не про собачку было…
Утром Ромка решил того десантника на костылях найти, у гастронома дождаться, чтобы оставшиеся конфеты вернуть. Вначале, конечно, как всегда последний месяц делал, к «Хлебному» пошел. В этот раз вместе с собакой – чтобы парню одноногому показать, а то, может, не поверил, что «Ключика» не для себя брал…
Машина вовремя приехала. Ее водитель, узнавая, Ромке еще за полквартала клаксоном крякнул коротко, чтобы весь район не разбудить.
- Смотрю, не один сегодня? – улыбнулся насквозь пропахший булочками мужчина. Байкал, увидев его, даже облизнулся и хвостом завилял.
- Ага, с сопровождением, - Ромка тоже в ответ улыбнулся. И на Байкала кивая: – Он вчера у меня полбатона зараз слопал, сегодня вот сам напросился. Познакомиться…
- Тогда давай знакомиться, - хлебовоз присел перед псом на корточки. – Меня дядей Сашей зовут. А тебя как?
Байкал в его ладонь свою лапу вложил и, скромно глаза опустив, улыбнулся как бы. Ромка, конечно, за него ответил:
- Я его Байкалом кличу. Умный – жуть какой. Все понимает. А если хлебушка ему дадите, он на задних лапках даже сплясать может.
Водитель скрылся в кабине и, как фокусник, со словами «оп-ля» откуда-то из-за сиденья вынул сразу два батона.
- Ты не подумай, это я некондицию беру, - оправдался непонятным словом перед Ромкой. – Вот вам, каждому по буханке, ешьте…
И уже будку открывая для разгрузки, словно вспомнив чего-то, у Ромки спросил:
- А тебя-то как зовут? А то с собакой познакомил, а сам и не назвался.
- Ромка. – Представился пацан.
- Ромка? – остановился на полпути водитель. - Слушай, Ромка, а не ты ли из дома убёг? – и посмотрел внимательно, с прищуром.
Мальчишка даже два шага назад сделал, батоны к груди покрепче прижав.
- Нет, дяденька, не я… - а у самого горло пересохло от страха. Но спросил все-таки: - А откуда вы знаете?..
- По телевизору несчастную мать одного пацана показывали…Плачет взахлеб. Говорит, что сынишка пропал. Убежал вроде. Или похитил кто…- из-за слез не разберешь совсем. Фотографию сына тоже показывала: такой же, как ты - лопоухий. Убивается, несчастная…
Последние слова Ромка уже на бегу услышал – как только до сердца слова дяди Саши дошли, развернулся и бегом! Байкал рядом несется, подтявкивает на ходу, не понимает - что за срочность такая.
…Ромка не от страха улепётывал, а чтобы не разрыдаться. До кустов за домами на краю района добежал, где спортплощадка местная, остановился, отдышаться никак не может. И вот тут заплакал… На еще влажную от росы землю опустился и горячие слезы ручьями по щекам полились. И горе, и счастье потоками смешались – счастье, что мамка любит-таки, ищет его, плачет. А горе – что дурак такой, усомнился…
Батоны свои на траву отложил, ладонями за голову взялся – делать-то чего теперь? Байкал мордой в грудь уткнулся, усы от слез тоже мокрые, утешает, как может…
- Эй, ты чего это? – вдруг за спиной спросил кто-то. Ромка вздрогнул даже. Обернулся – а там тот парень без ноги. Только в этот раз по пояс раздетый и в кроссовке на одной ноге. Наверное, зарядку делать вышел.
Ромка и ответить-то ничего не может – комок застрял в горле. Оставшиеся конфеты в кульке из кармана достал и на вытянутой руке протягивает - вот, мол, возьми, возвращаю…
Парень перед ним на колено опустился и как-то по родному обнял, к себе прижал.
- Бедолага ты, бедолага… - присел на землю рядом - под одну руку Ромку угнездил, под другой Байкал устроился. – Что же с вами делать-то, с горемычными?..
А у самого тоже – слеза из глаза выкатилась.
- Я ведь сиротой вырос, в детдоме, - рассказывает, - Ни матери, ни отца, считай, не видел никогда. Что такое мамина ласковая ладонь – только по книжкам знаю. Всё бы на свете за это ощущение отдал… Я и в Афган-то с радостью пошел, думал, вернусь оттуда настоящим мужиком и женюсь сразу. А та, что ждала меня, как узнала, что на мине подорвался, даже и не писала больше – на кой ей инвалид-то?.. Вот и живу так – один-одинёшенек, не нужный никому…
И замолчал, куда-то вдаль глядя…
Так и сидели, молча, каждый о своем сожалея. Хотя, может быть, мысли об одном и том же были – о любви потерянной…Наверное, так и случается, в тишине, когда три, казалось бы, разных судьбы, в одну переплетаются?
Ромка от плеча афганца оторвался, в глаза посмотрел: ну почему же не ты мой новый папка – такой понимающий и ставший близким за секунды буквально? Вздохнул тяжко. Что же делать-то теперь?
Парень вздох Ромкин понял, отстранил от себя, в глаза внимательно посмотрел:
- Давай, братец, теперь ты рассказывай…
Ромка с секунду помолчал, а потом выложил все горести свои – так, мол, и так, папка бросил, характер у него что ли не такой, мама другого отца нашла, домой привела, даже не посоветовавшись. Нет, наверное, новый папа маму-то любит, но любви этой у него только на неё одну и хватает - Ромке не досталось совсем. А тут мамку в больницу за братиком Ромкиным увезли, новый отец злой стал, даже бить начал, мол, лишний ты у нас в семье будешь, нет тебе в нашей жизни места.
- Я ведь думал, что это все он от них вместе говорит, ненависть общую ко мне высказывает. А тут вон как оказалось – мамка по телевизору меня ищет, плачет. Мучается, выходит, как и я тоже…
- Эх, пангасиус, - десантник Ромку по плечу похлопал, - разве может мать свою кровинушку не любить? Пойдем-ка, звонить ей будем…
И встал, неуклюже на костыли опираясь.
Ромка слезы вытер – ну а что, правда всё, так и есть – балбес! Столько переживаний устроил по глупости! Тоже поднялся. Даже Байкала за ухом почесал. И тут спохватился:
- А куда же я собачку-то дену? Теперь только с ней! Она мне жизнь, может, спасла…
- С ней, с ней, - улыбнулся парень, - своих ведь нельзя бросать – не по-мужски это.
…И пошли втроем в сторону пятиэтажек – парень по пояс раздетый в одном кроссовке, малец с двумя батонами подмышкой и все понимающий, радостно виляющий хвостом, пес…
…Несмотря на еще ранее утро, трубку на том конце провода подняли сразу – женский взволнованный голос спросил:
- Кто это?
- Это незнакомый в общем-то один, – афганец, сидя на табуретке в прихожей своей квартиры, слова помягче, чтобы не напугать, подобрать старался. – У меня здесь рядом сын ваш, Ромка…
И за минуту рассказал все – даже как познакомились выложил. Затем Ромке телефонную трубку протягивает – на, мол, разговаривай…А у Ромки язык к зубам прилип, ни одного звука произнести не может, трубку к уху прижал, дышит только.
- Ромочка, сынок…- услышал. И тут слова сами сорвались:
- Мамочка, мамулечка, прости меня! Я же не знал…Я же не думал, что ты меня любить и дальше будешь…Прости меня, мама!..
Через полчаса зеленый «Москвич» с шашечками к подъезду подъехал – парень на костылях, Ромка и Байкал уже на лавочке были. Ждали.
Первой мама вышла. На дверь машины без сил облокотилась – лицо бледное, в глазах слезы застывшие. Следом новый Ромкин отец из такси появился, к мальцу подошел, на колени прямо на асфальт встал.
- Ромка, прости меня, родной ты мой, - руками вроде бы потянулся, - Ты пойми меня – я же тоже, как и ты, переживал: что чужим для тебя стану. Боялся, что не примешь…Я и тебя люблю, Ромка, как и маму твою - также сильно…
И тут Ромка у него слезы в глазах увидел. И поверил! В распахнутые руки бросился, в плечо уткнулся. Мама подошла, рядом опустилась, плачет.
Вдруг из машины тоненький голосок утро прорезал. Байкал морду от колена афганца оторвал, уши навострил.
- А вот, наверное, и братик твой, - улыбнулся парень.
Папа к дверце подошел, маленький из одеял сверток вынул.
- Вот, - говорит, - Ромка, знакомься с братом…
Пацан в кулек этот заглянул, а там…господи, малюточка совсем, глазками хлопает и на брата старшего смотрит очень внимательно. И уши-то у него такие же – торчком, и глаза свои, родные - с хитрецой уже. Ручонку из-род одеяла вынул и к Ромкиному лицу потянулся. Дотронулся и вдруг улыбка появилась…Узнал, значит, душой принял. И как же хорошо стало!
Мама к афганцу подошла, обняла:
- Спасибо вам за все…
- Что вы! Это Ромке спасибо – новую надежду мне дал. – И, видя непонимание в его глазах, добавил: - Потом все поймешь, когда подрастешь немного… Только вот что же теперь с Байкалом делать будешь? Может, мне отдашь, доверишь друга своего?
А Байкал будто понял, что о нем речь идет. К Ромке подошел, пальцы лизнул, мол, разреши…Затем у ноги афганца сел, уши прижал, прямо в глаза Ромкины смотрит.
Ромка сквозь слезы улыбнулся:
- Он сам уже тебя выбрал. Только обещай, что не бросишь, что характерами сойдетесь…
- Как же я его бросить смогу? У нас теперь ног на двоих даже больше, чем полагается, будет. Обещаю, братец, честное афганское – я же говорил уже: своих не бросаем…
Ромка долго смотрел в заднее стекло «Москвича», шею выворачивал. Байкал было за машиной побежал, но на углу дома остановился, к парню у подъезда вернулся. Уже на повороте Ромка увидел, что они вместе домой пошли – две нашедших друг друга души, для которых одиночество теперь стало прошлым.
Знаете, я знаком с Ромкой, даже общаюсь с ним. Правда, сейчас его называют по имени отчеству: Роман Романович. С той истории прошло много лет и закончилась она в общем-то хорошо... Если бы не одно "но". Дело в том, что месяц ночёвки в подвале не прошёл для Ромки бесследно. Он заболел... И примерно через пару лет стал неходячим инвалидом. Конечно, это горе. Но оно ещё сильнее, ещё больше заставило мальчишку любить мир. И всех людей. Без исключения. Роман Романович руководит большим заводом и - не поверите - будучи инвалидом I группы, из собственных денег помогает всем нуждающимся. Таким, например, как тот парень, афганец.
Забыл сказать - они общаются и дружат по сей день. Ведь такие истории сближают. Делают родными...
Вор
Я помню тот момент очень отчётливо: я стоял у доски в классе и, как мог, старался сдержать слёзы. Но не получалось - и от этого было ещё обиднее. Одноклассники вели себя по разному: кто-то относился к ситуации равнодушно - меня, мол, не касается и ладно; кто-то - с сочувствием, а кто-то надо мной просто хихикал. Меня о чем-то спрашивала учительница, но отвечать на вопросы типа "как тебе не стыдно?", смысла почти не было.
- Ах ты ж тварь маленькая, - иногда слова Клавдии Ивановны проникали-таки в голову. - Вот прямо сейчас, перед всем классом, сниму с тебя портки и отпорю... По голой жопе, чтобы все видели. И другим рассказали. Чего хнычешь, сволочь?..
И так далее...
В один момент, примерно на десятой минуте позора, я не выдержал - схватил с учительского стола мощную деревянную указку, замахнулся из-за плеча и... Я никогда не забуду того страха в глазах учительницы. Думаю, она всерьёз решила, что я ударю ее.
Но я так ничего и не сделал - просто стоял, вытаращив залитые слезами глаза и тяжело дыша всей грудью. Затем с силой швырнул указку на пол и выбежал из класса.
Хотя, какая там сила у мальчишки в десять лет...
Когда услышал звон стекла, то подумал, что это дверь, которой я хлопнул со всей мочи, разлетелась вдребезги... Но это был звук изнутри самого класса - там что-то произошло...
Что-то страшное...
Кстати, причиной всего было то, что я украл в библиотеке книжку...
...Я до сих пор не люблю осень. Ну да, "прекрасная пора" и так далее. Но ведь она приходит сразу за таким замечательным летом. Которого ну всегдашеньки мало! Хочется ещё солнца, цветов, их запаха и такого ласкового теплого ветерка, от прикосновения которого улыбка сама появляется на лице. И от этих летних улыбок есть ощущение, что счастливых людей больше.
В детстве же осенью надо было ещё и в школу идти... Если вы спросите у любого ребёнка или подростка подходящего возраста, то вряд ли кто из них вам ответит, что первое сентября для него день - радостный. Школьная директриса на праздничных линейках всегда говорит, что сегодня у вас, школьников, радость встречи со своими одноклассниками-друзьями. Я, например, со своими-то и не расставался. То лето, между третьим и четвёртым классом, мы провели вместе с Юлькой, моей самой первой любовью...
Нет, потом, когда я стал существенно постарше, конечно, была и первая любовь посерьёзнее.
Но то, самое раннее чувство... Это как вкус спелой черешни - до мурашек приятно и хочется черпать горстями. И есть вместе с косточками...
Но наесться все равно невозможно...
Наша пара официальный статус получила с лёгкой руки Гарыновой, которая сидела со мной за партой. В первой же четверти третьего класса на перемене она за руку подвела ко мне новенькую девочку, которая ещё смущалась с кем-то заводить дружбу, и сказала:
- Так, Гоша, - меня так в школе звали, - Это Юлька, ну ты понял, она новенькая.
- Понял, - отвечаю. Хотя, ничего ещё не понял.
- На, - Гарынова мне протянула её руку, будто учебник передала, - держи. Она сказала, что ты ей нравишься. В общем, теперь она твоя...
Вот так. И ушла.
А я с юлькиной рукой в своей руке остался. Надо сказать, что я с детства человек ответственный - что-то поручили, надо исполнять.
- Ладно, - говорю, - значит, будем дружить…
Юлька неуверенно глаза подняла и доверчиво так, в самую душу, заглянула. И улыбнулась.
И всё.
Моё сердечко себе в кармашек спрятала. Влип. Причём, по самые уши.
На следующем же уроке инициативная Гарынова попросила нашу "клаванку" - учительницу Клавдию Ивановну - пересадить Юльку поближе к окну, на своё место, то есть за мою парту. И вот теперь мы уже стали парой настоящей. Я носил её портфель и провожал до подъезда. Один раз даже собрал букет из разноцветных кленовых листьев. Юлька меня за это поцеловала в щеку...
Ах, какое же счастье - когда тебя любят! Крылья вырастают и несут по жизни перпендикулярно всем ветрам, всё получается и срастается, и как-то даже внешне привлекательнее становишься. Удивительная штука эта самая любовь.
Но непонятная.
Хотя впереди ещё целая жизнь, чтобы разобраться...
Забегая вперёд, скажу, что до сих пор не определил её истинной сути - потому что она меняется. Сейчас для меня любовь - это преданность и искренность. И восхищение улыбкой любимой женщины. Чем чаще улыбка появляется - тем конкретнее есть понимание - правильно ли что-то делаю в жизни.
С Юлькой же мне было хорошо просто находиться вместе - все было новое, впервые. Это сейчас у молодёжи есть "педагоги" в этом смысле: интернет и приборы с противным общим названием "гаджеты". Хотя, думаю, ничему хорошему, а уж возвышенным чувствам тем более, они вряд ли научат.
Поэтому мы с Юлькой писали свой, собственный, самоучитель отношений.
Хотелось одновременно и кричать о своих чувствах и молчать о них, жадничать ими. Например, весь юлькин подъезд я расписал фразами "Юля плюс Гоша равно...", "Я тебя лю..."
Но подписи не оставлял. Утром, после обнаружения очередной моей подъездной надписи, Юлька в школе делала вид, что не знает - кто бы мог быть автором нового опуса. Хотя, вездесущая Гарынова знала все и про всех:
- Гоша это, его почерк...
- Какой там почерк? Я же печатными буквами писал! - периодически своим возмущением я сдавал сам себя. Видя шерлокохолмскую радость открытия на лице Гарыновой, чувствовал себя болваном, которого обвели вокруг пальца. Из-за этого смущался и краснел.
Но ощущение чистоты лесного родника, свежести, остались в моей душе навсегда.
Не поверите - я даже начал писать стихи! Хотя, почему не поверите - наверное, многие из вас через это прошли. У меня стихи получались складные, мне нравились. А другим я никому не показывал. Даже Юльке. Вернее - тем более Юльке! Ведь они были про любовь к ней...
Один единственный раз я прочитал своё стихотворение вслух на весь класс. Накануне "клаванка" дала задание выучить стишок к празднику годовщины октябрьской революции. Я же, вместо того, чтобы учить какое-то чужое стихотворение, написал собственное. Про Ленина.
...Он с поднятой рукой шагает по планете (тогда вождя мирового пролетариата было принято изображать с вытянутой рукой).
Итак:
...Он с поднятой рукой шагает по планете,
Из сердца в сердце делает он мост!
Что б асе народы во всем свете
Увидели свободу в полный рост...
Честно говоря, я до сих пор думаю, что строки не самые плохие. Но что началось в классе после того, как я их прочитал!
- Так, Гоша, кто автор? - даже интонация "клаванки" была похожа на гарыновскую. Почувствовал себя застигнутым врасплох с мелом в руке в юлькином подъезде...
- Я...- отвечаю, сильно покраснев.
И тут "клаванка" взлетела из-за стола, и, как голодная гаргулья, вцепилась пальцами в моё ухо:
- Какая же ты гадина! Как ты вообще посмел подумать про это! Сволочь...
И вот так, очень больно, за ухо, вывела из класса и по всем школьным коридорам повела в кабинет директрисы. Я искренне говорю, что также, как и вы сейчас читая эти строчки, не понимал - в чем я провинился и что сделал не так. Все стало ясно чуть позже.
"Клаванка" заставила меня перечитать четверостишие директору школы Нине Николаевне, заслуженному педагогу с сорокалетним стажем, которая в первый момент не поняла сути происходящего.
После того, как я, запинаясь, закончил, директриса сказала:
- Умница, Гошенька, молодец, - и уже глядя на Клавдию Ивановну, добавила: - Обязательно организуйте прочтение на праздничной демонстрации... Пусть все знают, какие талантливые ребята у нас учатся...
- Как?!! - почти заорала "клаванка", - Вы что, ничего не поняли???
- Хм... Нет. А чего я должна понять? - смутилась Нина Николаевна.
- Так ведь этот негодяй написал про американскую статую свободы! И Ленина ведь увязал, сволочь! Хочет, чтоб все народы её увидели, гад! Свободы ему в полный рост захотелось! В КГБ о таких подонках плачут...- добавила несуразность "клаванка".
Нина Николаевна молчала секунд десять. Затем как прыснет громким смехом:
- Да что вы, Клавдия Ивановна, Гоша и в мыслях такого наверняка не держал. Правда, Гоша? Бред какой! - и продолжает смеяться.
А я и не пойму толком - радоваться мне или продолжать грустить. Потому что и правда - в третьем классе ещё не знал, что где-то в Америке стоит статуя свободы. Причём, в полный рост... Вот совпадение-то, врагу не пожелаешь...
Историю тогда замяли. Хотя, в общем, и истории-то никакой не было. Зато осадок остался. В виде последствий. Конечно, ни на какой демонстрации я это стихотворение не читал, но, думаю, именно с тех пор "клаванка" обращала на меня очень пристальное внимание. Сейчас над её придирками можно посмеяться, но тогда из-за них житья не было.
Например, она могла вызвать родителей в школу по причине того, что "он (я) на уроке на меня (на неё) пристально смотрит". А еще, видите ли, после сделанного замечания, позволил себе спросить, мол, а дышать тоже нельзя?
Слишком уж я своевольный стал по мнению "клаванки", воспитания во мне мало.
Думаю, что так она мне мстила за то злосчастное четверостишие...
Впрочем, не у всех такое отношение к моему творчеству было. Как-то на перемене в коридоре меня встретила директриса Нина Николаевна:
- Гоша, подойди ко мне, - позвала. - Ты свою поэзию не забрасывай, пиши, складывай слова в строчки, из тебя толк обязательно будет. Только знаешь чего, - добавила задумчиво, - одного таланта мало, знания нужны. А для этого читать много надо. Запишись-ка ты в библиотеку...
Вот тогда и случилась эта трагическая история...
В библиотеку мы пошли записываться вместе с Юлькой. Держась за руки. И плевать, что нас мог кто-то из школы или даже из класса увидеть - радость прикосновения перекрывала все остальное.
Для нас, советских детей и подростков, в стране существовали свои, специальные библиотеки, которые так и назывались: "для детей и юношества". Одна из них располагалась и в нашем районе через две улицы от дома.
Для регистрации было достаточно назвать фио и адрес. И всё - книжный мир путешествий, сказок и приключений для тебя открыт - бери, пользуйся, впитывай сколько влезет, не жалко..
И мы с Юлькой взахлеб читали. А ведь как хорошо, когда общие интересы есть, сближает это.
Вот так, незаметно, в новых открытиях, учебный год пролетел. Придирок "клаванки" стало меньше. Затаилась она что ли. Но мы-то теперь знаем, что гаргульи выжидать свою добычу долго могут. Некоторые из них до сих пор на крышах и фасадах старых зданий сидят. Окаменели уже. Но все равно ждут чего-то...
Одна из них и есть моя учительница "клаванка"...
Летом ни я, ни Юлька в лагерь не поехали - я в июле на две недели с родителями в Крым ездил, Юлька в это же время в деревне у бабушки отдыхала.
Встретились в начале августа. Дети в этом возрасте как цветы на подоконнике растут - глядь, и новые листочки появились. И Юлька вытянулась как бы, щечки круглее стали. И в глазах какой-то другой блеск появился. Но всё с той же искренностью и застенчивостью.
...Это был замечательный вечер - прохлада сумерек уже позволяла думать о тёплых дневных часах с сожалением. Кроме этого, она давала шанс придвинуться на парковой лавочке поближе друг к другу. Чтобы согреться..
Да, только чтобы согреться.
Когда я почувствовал её плечо, то застыл словно тот самый Ленин в бронзе. Дыхнуть не мог, настолько необычным было это новое впечатление.
- Хочешь, я стихи почитаю? - спросила Юлька, откуда-то из глубины кармана джинсов вынув малюсенький томик Пастернака.
Попробовал ответить, но горло свербило от сухости и поэтому только и смог что головой кивнуть. Юлька открыла книжицу на заложенной загнутым уголком странице и медленно, волшебным голосом тихо стала читать:
Я люблю, как дышу. И я знаю:
Две души стали в теле моем.
И любовь та душа иная,
Им несносно и тесно вдвоем...
Ох, да что же это происходит-то! Голова пошла кругом, а душа наполнилась счастьем. В тот вечер я впервые понял - оно способно переполнить до самых краёв, затем выплеснуться и затопить собой весь мир! Дальше я уже ничего не слышал - я наслаждался её голосом, её близостью. Я был пропитан этими мгновениями. Я даже перестал дышать... Чтобы не спугнуть на выдохе эти хрустальные секунды.
Юлька закончила чтение стихотворения, сложила томик и протянула его мне:
- Возьми, Гоша. Когда прочитаешь, обязательно захочешь о любви писать, а не про Ленина...
Встала и пошла не попрощавшись.
Ну что за душа женская непонятная! Их, девчонок, специально что ли к таким вот вывертам где-то на небе ещё до рождения готовят?! Хотел вскочить, догнать, рассказать о десяти исписанных тетрадках о ней, Юльке, но как прирос к этой лавочке.
Её силуэт быстро растаял за деревьями рябины. Ушла. Даже не оглянулась. Будь он неладен, этот Пастернак! Схватил томик и разорвал его от обиды на две части!
По дороге домой выкинул остатки книги в мусорный бак.
Остались обида, боль и зыбкое воспоминание о чем-то потерянном...
Что натворил я понял только утром.
Естественно, мусорные контейнеры увезли на рассвете - вместе с ними уехал и порванный томик Пастернака. Те, кто жил в начале восьмидесятых, знают, что добыть книгу вообще - было почти невозможно. Ну а Пастернака...
Решение пришло почти сразу: библиотека. Там за прошедший год меня узнали и относились по-доброму, иногда давали почитать даже те книги, которых в картотеке не было.
Сегодня за библиотечным столом Ольга Андреевна была - женщина лет тридцати с добрыми глазами.
- Оль Андреевна, - начал я от самого входа, ещё не отдышавшись от бега, врать напрополую, - Выручайте! Нам до начала учебного года срочно задали стих Пастернака выучить! А у нас дома нет таких книг. Что делать - не знаю...
Последние слова говорил уже от стыда сгорая буквально. Потому что Ольга Андреевна приподняв очки смотрела на меня очень внимательно, но с улыбкой:
- Прямо вот так и задали? В школе? Пастернака? - спрашивает с иронией. А затем нагнулась ко мне поближе и заговорщицки так: - Ну, давай, колись - зачем тебе Пастернак понадобился?
Что поделаешь, пришлось новое вранье придумывать:
- Понимаете, Оль Андреевна, там, в общем, девочка одна, ну, ей стихи нравятся...
- Аааа, - протянула библиотекарша, - если девочка, то дело, конечно, хорошее. Но книгу все равно не дам - нет у нас Пастернака, сам понимаешь.
Видя моё искреннее расстройство, добавила:
- Но у меня своя, личная, есть. Погоди, принесу сейчас. - И скрылась за глухой дверью подсобного помещения. Через пару минут появилась с точно таким же, как и Юлькин, томиком Пастернака в руке.
- Только, Гоша, я тебе с собой его не дам, - говорит, - здесь, хочешь, читай и заучивай. А ещё лучше - перепиши стихи, которые понравились - дома выучишь.
И протягивает мне книжицу
- Вон, - на стол в углу зала кивает, - туда садись, никто не помешает. Сейчас я тебе листки и карандаш принесу.
И снова за ту дверь вышла.
...В эту же секунду я вылетел из библиотеки и как метеор понесся дворами к своему дому. Через минуту оглянулся, как будто погоню искал. Господи, стыд-то какой! Но ничего, думаю, потом как-нибудь объясню всё. Простят, может...
...Вечером я подложил сборник стихов Пастернака под юлькину дверь и, позвонив, сбежал...
О том, что тем же вечером библиотекарь Ольга Андреевна приходила в школу, где встретила - случайно, на мою беду - именно Клавдию Ивановну, я узнал утром в школе...
...Звон стекла был из самого класса...
А затем раздался невероятно громкий крик то ли боли, то ли страха, от которого кровь буквально свернулась в жилах. Я рванул обратно в класс, распахнул дверь и почти замер на месте - рядом с партой, за которой сидели мы с Юлькой, было разбито большое окно, стекло по периметру которого ещё сыпалось на пол. Теперь визжали, наверное, уже все девчонки моего класса.
Кроме Юльки.
Её не было...
Я подбежал к окну, растолкав одноклассников, которые с ужасом таращились с высоты второго этажа на что-то внизу, по пути оттолкнув застывшее изваяние гаргульи с указкой в руке, и только сейчас увидел Юльку...
…Она лежала на асфальте под окном, как-то невероятно неудобно подвернув под себя ногу. Вся юлькина голова была в крови...
- Юля...Юленька!!! - сначала тихо, затем во все мощь заорал я, - Юлька!!! Терпи, сейчас я...
И уже ногой на подоконник встал, но ожившие, загалдевшие, одноклассники оттащили, оторвали от окна, об осколки стекла которого я порезал все ладони и пальцы. Тогда развернулся к двери и побежал, кровавыми руками глаза от слёз вытирая.
Юлька, Юленька, только бы жива, только бы помочь успеть.
На бегу ведро с водой сшиб, из которого школьная техничка пол в коридоре мыла. Она меня увидела, ахнула, за сердце схватилась, что-то крикнула вслед, но я не слышал ничего - сердце набатом в ушах стучало: Юлька, Юленька...
Как из-за угла школы выбежал, увидел безжизненное юлькино тело, которое так и не изменило позы, ноги ватными стали... Раз споткнулся, другой, упал на колени - боль адская, встал и снова побежал. Из школьных окон уже гомон слышится, крики какие-то...
Вот она, Юлька. Опустился перед ней на свои разбитые колени, плачу взахлеб, никак остановиться не могу, кровавую прядь её волос с лица тихонечко так убрал, будто разбудить боюсь, чтобы глаза юлькины увидеть...
И тут затрепетали веки, открылись. Её глаза мои нашли. Улыбнулась... А я рыданья свои никак остановить не могу.
- Юлька, ты только терпи, сейчас врачи приедут, терпи... - и на лицо ей дуть начал, чтобы её боль потише сделать.
- Я же простужусь так, - улыбается. Рукой по лицу провела. - Кровь? Это я порезалась, наверное...
И потихонечку голову от асфальта оторвала, села.
- Нога только вот болит сильно...Перелом, наверное, будет...
А я обнял Юльку и баюкать начал, ведь дети от этого успокаиваются вроде.
- Ну зачем же ты так, в окно? А, Юлька?
- Когда ты из класса выбежал, "клаванка" указку взяла и тебя собралась догнать. Чтобы побить. Вот я и... Чтобы отвлечь...
Ах ты защитница. Слёзы снова на глаза навернулись.
От счастья...
История закончилась, если можно так сказать, ничем. Клавдию Ивановну из школы не уволили - говорят, что каким-то выговором обошлись. Но меня и Юльку попросили в другую школу перевестись...
Юлька выросла, замуж - нет, не за меня - вышла, двоих детей родила. Живёт, вроде, счастливо. В тот раз серьёзных последствий никаких не случилось, слава богу, перелом только.
Я... Я тоже счастлив, все хорошо у меня. Конечно, до Пастернака мне и сейчас как до солнца, но творчеством занимаюсь, пишу, как получается...
Кстати, через несколько месяцев я зашел в библиотеку к Ольге Андреевне.
- Вот, - говорю, - Пастернака вашего принёс...
Мне книжку Юлька, как из больницы выписалась и когда все узнала, вернула. Ольга Андреевна с влажными глазами из-за стола своего вышла, ко мне подошла. За плечи обняла и говорит:
- Я же тогда вашей Клавдии Ивановне сказала, чтобы она не ругала тебя, Гошенька, что я книжку эту тебе дарю, и что в следующий раз не надо брать без спроса. Ведь если бы ты честно тогда сказал, что ради любви всё, неужели бы я отказала?..
И томик Пастернака обратно мне протягивает.
До сих пор он на моей книжной полке стоит.
Как память…
Мариночка
Мариночка... Так её называют дети. Может, потому, что уколов она не делает, а чаще всего просто разговаривает. Улыбаясь, спрашивает о том, о сем, рисунки хвалит. Мол, вырастешь, твои картины в Лувре висеть будут... Ага, будут - всем понятно, что утешает, успокаивает. Ведь нас, детей в "раковом" отделении, врачи, среди прочего, должны надеждой обеспечивать. Как говорят, "на позитив настраивать"... А какой здесь позитив? Не дураки уже большинство, знаем, - усатой санитаркой теткой Ольгой научены. - Вона, - говорит, когда полы под кроватями моет, - слышите молоточки стучат? Энто вам гробики сколачивают... Вот и весь позитив. Да мы и без неё понимаем - каков конец будет. Но Мариночка все равно рассказывает о нашем будущем, фантазирует. Бывает, сядет на кровать и давай придумывать. - У тебя, Славик, - это она мне, - семья большая будет. Трое, нет, четверо детей и жена красавица... - Пусть, - говорю, - она врачом работает, ладно? - Хорошо, пусть работает. Так вот, а ты известным следователем станешь, - это Мариночка мою страсть к книжным детективам в реальность трансформирует. - Будешь трубку курить и все девчонки в тебя влюблены будут. - Да кому я нужен-то, лысый, - и рукой на свой голый, как коленка, череп показываю. - Это ерунда, Славик, волосы - не главное. Гораздо важнее что в душе у тебя...
Верно, душа важнее...
Мне 11 лет. В больнице год уже живу. Волосы не сразу выпали. Хотя, если честно, каким я с прической был - не помню совсем. Мама все реже приходить стала. Может, и хорошо, что так. А то придёт, сядет на табурет рядом и плачет. Аж самому тошно становится. И перегаром от неё пахнет. Тётка Ольга говорит, что сдалась, мол, мать, заживо отнесла меня, вот и пьёт. Поминает. А отец уже месяца три не навещал. Мамка сказала, что в командировку уехал, не вернётся никак...
В палате нас четверо. Я самый старший. И старожил самый. Двое совсем мальцов - пяти и шести лет - под капельницами постоянно. А недавно новенького на мишкино место перевели, Олежкой зовут - лежит, хнычет всю дорогу. Больно, говорит. Я ему иногда свои витаминки сладкие даю, успокаивается. Но дружить он все равно не хочет - мол, не за чем. Хотя, смотрю, Мариночку с первых посещений полюбил. Да к ней и нельзя по-другому относиться. Самой ей бог детей не дал и всю свою не истраченную любовь материнскую она нам отдаёт. И лечит. Мариночка - врач. Говорят, что здесь она несколько лет работает, из института сразу пришла. И ведь не зачерствела пока! Хотя сколько нас, славиков и мишек, уже проводить успела...
Так день за днём и проходят - в ожидании...
Сегодня Мариночкина смена. Жду, к шагам в коридоре прислушиваюсь. Вчера мне вставать наконец-то разрешили. Но далеко ходить все равно нельзя. Поэтому я у окна пристроился. Ах, как хорошо там! Самый красивый ноябрь в моей жизни! Деревья в больничном дворе утренний мороз снежными гирляндами украсил, из застывших веток фигуры сплел - можно хоть целый день разгадывать. А солнце оставшиеся листочки, словно струны, пальцами лучей перебирает - мелодию к зиме подбирает. Если ухо к стеклу плотнее прижать, то музыку услышать можно. Про жизнь она и про любовь... Тут дверь распахнулась и я уже хотел радостно Мариночку поприветствовать, но это оказалась тётка Ольга. Ведром посередине палаты бряцнула и мокрую тряпку на пол шлепнула. Молча всё, без слов, даже на нас не глядя. И швабру длинную с плеча сняла. Ну вот вылитая та самая старуха. Только вместо косы - швабра. Но я поздоровался. - Здрасьте, тёть Оль, - говорю. - А почему к нам Мариночка не идёт? Или смена не её? - Её, её, - отвечает, - дурочки этой. А сама тряпкой под олежкиной кроватью жмыхает. - Не придёт сегодня, не ждите, - продолжает. - Сама заболела с вами, полутырками. И тут швабру на пол бросила и руками всплеснула: - Ну это же додуматься надо! Свои деньги на вас тратила! Вот дура-то!..
Только на третий день от другого врача мы узнали, что Мариночка на свою зарплату нам чего-то покупала: альбомы для рисования, книжки, фломастеры. И в прошлую зиму даже одеяла нам тёплые, стеганые, на все отделение сама сшила. А пальто себе зимнее купить не успела... Свалилась с воспалением, в другом корпусе теперь сама лежит. Тоже, наверное, в окно смотрит... - Ага, щас, смотрит, - то ли ругается, то ли радуется тётка Ольга. - Присмерти она. Температура сорок. Лежит там бледная, зубами стучит под одеяльцем больничным. Себя бесполезно на вас променяла. Эээх...
Вон оно что...
План в голове за секунды возник. Палата наша на втором этаже располагалась. Высоко в общем-то, но страшно не было. Конечно же, дождались ночи. Участвовать вчетвером решили, иначе не получилось бы ничего. Как только новенький дежурный врач обход сделал, пора стало. Простыни связать - это полдела. Смочь вот, сидя-то на подоконнике, на морозе - это самое важное. Двух мальцов с собой решили не брать - в палате будут наше с Олежкой возвращение стеречь, чтобы обратно простыни скинуть. В общем, собрали мы в один тюк все одеяльца наши - у нас в палате и без них как в духовке - и первым его сбросили. Простыни я к ножке своей кровати привязал и за окно вылез.
Да что б тебя! - ветрище коготками сразу под пижаму забрался, в тело вцепился. Пожалел я, что только в тапочках больничных и в носочках лёгких, пальцы на ногах в миг одеревенели. Но отступать нельзя, там Мариночка из-за нас мучается. От подоконника отцепился и кое-как, хилыми ручонками перебирая, как мотыль на леске, почти сорвался - спустился до низу. Пластмассовыми подошвами об асфальт хлопнул, думал, всю больницу разбужу. Обошлось вроде... Олежке показываю - давай, мол, спускайся. Смотрю, карабкается. Эх, дурной, носки под тапки не одел даже. А штаны пижамные у него коротенькие, до середины голени. Вот замерзнет-то! Шепчу громко: - А ну обратно лезь пока не спустился. Один справлюсь... Может, так безопаснее будет, надежнее получится. Олежка обратно в палату закинулся - снизу видно, что нос синий от холода - и простыни за собой втянул, чтобы не заметил никто, окно закрыл сразу. Рукой через стекло показывает, мол, иди, я на "посту" буду. Ну и хорошо. Тюк с одеялами за спину взвалил, крякнул по-взрослому, и пошёл к соседнему корпусу от фонарей прячась. Голова лысая жуть как замерзла, до самых мозгочков мороз добрался. Иду, шатаюсь, Мариночкой себя подбадриваю, мол, умрёт она без нашей-то помощи, позаботиться о ней, кроме нас, некому. В темноте бордюра не увидел, обоими коленями прямо об бетон ударился, брызги яркие из глаз высыпались. Но губу нижнюю прикусил, чтобы не закричать, не завыть от боли. Посидел немного, пока холод в позвоночник через пятую точку не проник, - дальше идти надо. Один тапок куда-то в темноту улетел. Руками пошарил - нет нигде. Ладно, думаю, ничего, и так дойду. А в одном-то шаркать не удобно - и второй тапочек бросил. Тюк снова за плечо - как картошку носят - забросил и дальше в путь отправился. Думаю, увидел бы меня сейчас кто, от смеха бы прямо на месте умер: идёт доходяга, метр тридцать ростом, мешок больше себя несёт, лысина инеем покрыта, и в одних носочках с дыркой на пятке. Умора... А вдобавок слёзы на щеках кристаликами от холода застыли. Плакал от боли, конечно...
Палата мариночкина на первом этаже была - мы все заранее вызнали - иначе не решились бы на эту ночную "операцию". Окно её ночником подсвечивалось - что внутри разглядеть можно. Я тюк с одеялами прямо под подоконник поставил и замороженными ступнями на него залез, чтобы повыше было. Вот она, Мариночка наша, лежит бледная лицом, как воск. Крупная испарина на лбу блестит и тяжело так, прерывисто, с надрывом, дышит. Моё сердце в комочек сжалось и к горлу поднялось. Жалко-то её как! Я, мы-то, ведь ладно, ясно с нами всё, нас много таких. А она - одна на всех. Всех нас любит, надежду даёт. Да и саму жизнь, может, даёт по второму кругу. Смотрю на неё через окно и слёзы кулаком по щекам размазываю, жалею самого близкого человека своего. Но дело доделать надо. Постучался тихонько - нет реакции. Думаю, а что если без сознания вдруг? В детективе читал, вспомнилось, что нельзя в таких случаях человеку спать давать - не проснуться может. Вспомнил и испугался! И со всей силы в окно заледеневшими кулаками забарабанил с криком: - Марина! Мариночка! Ты только не спи! Слышишь?! Не спи только!!! А через рыдания слова уже в рев превратились. Но стучу по стеклу, только бы проснулась. И тут, смотрю, глаза её затрепетали, приоткрылись. Посмотрела на меня и снова веки без сил опустились, только слеза по щеке скользнула - значит, увидела меня, значит - поняла. Жива, значит. А в больничных коридорах уже свет загорелся, голоса громкие кругом. Дверь в мариночкину палату распахивается и врач с медсестрой забегают. Только это и помню...
Говорят, что я сам от переохлаждения без сознания упал - хорошо мешок с одеялами был, на него прямо. Ноги сильно отморозил, долго ещё ничего не чувствовали, как деревяшки. Потом больно ужасно стало. Поэтому меня уже Олежка своими витаминками подкармливал. Местной больничной легендой я стал, со всех отделений на меня посмотреть приходили. И кто чего только не рассказывал! Мол, меня к Мариночке в палату через её окно затащили. Вместе с одеялами теми. Говорят, что она меня к себе в кровать положила, отогревать. И что всю ночь сама на меня теплом своим дышала. В общем, вышло так, что спасла спасителя своего неудавшегося. Сама она поправилась, конечно - не знаю точно: одеяла наши помогли или лечение. Но уже через месяц снова к нам пришла. С улыбкой и слезами. Рыцари, говорит, вы мои, сказочные...
Но сказка и в жизни случается. Выздоровел я. Не сразу, конечно, пришлось в столице в каком-то Центре побывать - там ещё с полгода полечился. Как оказалось, помогло. И только недавно узнал, что моё лечение больших денег стоило. Стал выяснять - следователем работаю всё-таки - кто оплатил. Думал, может, мать перед своей смертью или отец потерявшийся… Оказалось, что Мариночка...
...Окно своё узнал сразу. Рука сама к голове так и оставшейся без волос поднялась. И сердце защемило что-то. Воспоминания хлынули. Опустился на лавочку осеннюю во дворе больничном - как и не уходил отсюда: все те же деревья голые, тот же запах щей из пищеблока и тишина... Будто время здесь специально в кисель превратилось, чтобы жизнь на подольше растянуть. Из дверей корпуса силуэт в белом халате вышел - лица не рассмотрю никак, слёзы мешают, а смахнуть вроде стыдно - взрослый же. Только вблизи по улыбке понял: Мариночка... С сединой уже, в очках на добрых и понимающих глазах. Остановилась, посмотрела внимательно. - Ну, Славик, а ты говорил, что некрасивый вырастешь... А сам вон какой! И улыбается сквозь слёзы... А мне сказать бы хоть что-то, но не могу никак. Ладонь её взял и лицом прижался, склонившись. А она меня по голове гладит, успокаивает: - Не надо, Славик, не говори ничего. Хорошо же всё... Да чего стесняться-то слез своих! Обнял её. - Спасибо, - говорю, - и не только от себя... И за больничный забор показываю. А там жена моя любимая платком слёзы вытирает, и двое сынишек - не поймут: чего это папка сопли на кулак наматывает. - Все как обещали, - улыбаюсь, - так и случилось. Детей только двое пока, но это ведь дело - наживное...
С тех пор Марина Владимировна членом нашей семьи стала. Хотя, наверное, её семьёй я всегда был...
За счастье!
Больше всего я не люблю слякоть. Это самое мерзкое время года - земля ещё не остыла и падающий на неё снег тает.
Превращаясь в жижу...
Ну вот чтобы ты не одел на ноги - все равно будешь насквозь!
Брр...
В это время появляется ощущение, что солнце улетает куда-то в другие звёздные системы, греть другие планеты. А на Земле наступает апокалипсис. Одно только и радует - новый год.
Вообще, по моему убеждению, зима делится на два отрезка - доновогодний, то есть подготовительный, предпраздничный, и посленовогодний - застывший, стылый, но в предощущении весны. Будь моя воля, я бы зимой сделал только ну в лучшем случае месяц - пару недель на покупку мандаринов и подарков и ещё две - на доедание салатов. Этого вполне достаточно.
Но декабрь, как его не отталкивай и не отпихивай, все равно пришёл. Уже по традиции улицы окрасились в один единственный оттенок - серый. Странно, но в это время года и люди тоже выбирают для одежды в основном цвета не яркие, не маркие. Возможно, чтобы слиться с этим всеобщим настроением затухания, стать незаметнее.
Но с наступлением предновогодних праздников мир вдруг расцвечивается яркими огнями, сверкающими оттенками радуги и, как ни верти, дыхание нового года своё дело делает.
И в этом году не сильно жадный мэр разукрасил улицы гирляндами и картоновыми снеговиками, а магазины завалили свои полки мандаринами. На центральной городской площади появилась огромная ёлка, на звезду в макушке которой указывает зажатой в руке фуражкой памятник Ленину.
Все по отработанному плану из года в год.
Только у меня одного все наперекосяк - я до сих пор не определился с кем-таки буду праздновать. Конечно, можно было бы поехать к бывшей жене, но как-то не удобно что ли: там у неё её родители, жених, может, новый. А тут я... Ведь как говорят: новый год - новые надежды. А эта формула исключает старого и, тем более, бывшего мужа...
Но про новый год ещё говорят, что этот праздник - семейный. Точно! Поеду к маме. Тем более, для этого есть несколько причин. Самая главная - последний раз я с ней отмечал новый год лет тридцать назад, ещё до армии. Во-вторых, у неё новый муж и познакомиться бы надо. Ну а в-третьих, она, наверное, очень такому сюрпризу обрадуется.
С этим ощущением умиротворения от того, что наконец определился и успел принять решение буквально за день до праздника, 31 декабря отправился за подарками...
Не знаю, как вы, но даже став относительно взрослым человеком, я по-прежнему не понимаю: почему весь мир дарит друг другу подарки на Рождество, но в нашей стране это принято делать на новый год? Может, потому, что к "нашему" Рождеству у граждан уже денег не остаётся... Как-то с опозданием в пару недель оно у нас наступает...
Хотя да, к нам пока доедешь...
По этой-то слякоти...
До ЦУМа час добирался. А там - народищу! Только зашёл в магазин и тут меня кто-то по плечу сзади стучит:
- Мужчина! Мужчина, вы где эту шапочку покупали? - совсем незнакомая молодая девушка в кроличьей шубе пальцем в перчатке мне в голову тычет.
Я даже растерялся, но на всякий случай рукой за разноцветный в полоску с бумбоном головной убор взялся.
- В Узбекистане, - отвечаю.
- На Карпинского? - продолжает допытываться "кроличья шуба".
- Нет, на себя, - пытаюсь пошутить.
- Оч смешно, - и ушла. Ни улыбки, ни благодарности тебе.
Ну да, новогоднее настроение, как правило, потом приходит. А вначале надо еды купить, салатов сделать, рассчитать, чтобы и на подарки деньги остались. А ещё - наряд выбрать. Ох, голова кругом... Поэтому и пьют наши люди за новогодним столом - с устатка, мол, что все сделать успели, сварили, нарезали, накрыли.
Не знаю, какой юморист придумал, что во время боя курантов надо успеть написать на бумажке желание, потом её сжечь, затем высыпать пепел в бокал с шампанским и все это ещё и выпить, но этот алгоритм как ни что другое олицетворяет нашу привычку жить в предпраздничном цейтноте. И ведь успеваем! И не по одному разу!
Удивительно...
На втором этаже в отделе женской одежды нашёл-таки что запланировал купить заранее: большой пуховый платок. Ох, какая же это красота. Вот за что надо Нобелевскую премию давать - за изобретение таких вот нужных вещей. Я бы ещё и за изобретение кваса премию дал. Но это так, к слову.
Материному сожителю решил зажигалку хорошую купить - вещь для курящего человека - нужная. Только вот не знаю - курит он или нет. Если нет, себе подарок оставлю. Поэтому выбирал зажигалку как для себя...
На первом этаже полтыщи потратил на красивые упаковки подарков с ленточками - праздник всё-таки. И вот настроение повысилось, радость появилась. От предощущения счастья дарения. Независимо от возраста и повода, подарки все любят. Но дарить их не менее приятно.
От ЦУМа до дома прогульнуться пешком решил. В городе всё-таки праздничной иллюминацией больше других центральные улицы украшают - лицо как никак. Это как та самая пэтэушница - глазки подвела, губки красненькой помадой намазала - и красивая. Вроде. Но это снаружи. А там, под пальтишком, гамаши и платок крест-накрест в них заправленный. Товар лицом, как говорится.
На центральной улице и жижи меньше. По той же причине.
Иду, витрины рассматриваю, пакет с рисунком Деда Мороза, в котором подарки, бережно, не размахивая, несу. Я и в детстве-то в новогодние чудеса не верил, а уж теперь и подавно. Говорят, что малыши способны что-то такое видеть, чего взрослому человеку видеть не дано. Например, домовых или тех же фей всяких вместе с Дедом Морозом. Не верю! Потому что сам малышом был, но ничего такого не припомню.
Хотя...
В общем, поэтому и к атрибутике новогодней отношусь, мягко говоря, с сомнением. А ряженых в нарядные махровые халаты Дедов Морозов всерьёз вообще не воспринимаю. Халтурщики и пьяницы. Вспомнил я про новогоднего волшебника, потому что навстречу целая колонна из них состоящая попалась - идут по улице, колокольчиками и рюмочками - уже тайком - звенят. Во главе процессии - самый нетрезвый - "йохохо" кричит. Какой леший меня дёрнул его поправить, не знаю:
- Уважаемый, - говорю, - "йохохо" кричат Санты, а не Морозы. Не вводите народ в заблуждение...
- А хохо не хохо? - поинтересовался в ответ Дед.
- Не хохо, - отвечаю.
Да уж, не хватало, чтобы мне стая пьяных Дедов Морозов под новый год наваляла. Вздохнул и собрался было дальше идти, но тут из их шеренги отделился один Дед и ко мне бежит. Думаю, все, нарвался. А он подбежал, обнял и давай по плечам хлопать:
- Здорово! Братец! Чего глаза вытаращил, не узнал что ли? - спрашивает весело.
Я уже внимательно в лицо под гримом посмотрел.
- Неа, - головой мотаю, - что-то не опознаю никак...
- Ха-ха-ха, - залился веселым смехом Мороз, - вот память! Ты мне в прошлом году лыжи по объявлению продал! Вспомнил?
И с искренней такой надеждой мне в глаза заглядывает.
- Аааа, - сделал вид, что вспоминаю, пытаясь радость встречи улыбкой показать, - точно, вспомнил!
Да какой там... Я лыжи на продажу ещё в августе прошлого года выставил - мне без надобности, а выкидывать жалко. Да и палок у меня к ним не было. Естественно, что летом лыжи мало кому нужны. Но, помнится, прибежал один чудик в возрасте. В лыжном костюме... С лыжными палками и в специальных ботинках под крепления... Все под размер подогнал и, не торгуясь, купил хлам. В лицо, конечно, я его не запомнил.
Думаю, теперь выговаривать мне будет.
- Спасибо тебе, братец! Выручил ты меня тогда. Я на север уезжал и мне лыжи позарез нужны были, а кто их летом продавать-то станет. Хорошо, что такие вот чудаки, как ты, есть! Ну бывай!
Ещё раз хлопнул меня по плечу и побежал "собратьев" догонять.
- С наступающим новым годом... - донеслось уже издалека.
Вот как. Это, значит, я чудак. Нда... Но всё-таки улыбнулся. И дальше пошёл, по сторонам посматривая...
Знаете, а ведь улыбка - это некий символ сакральный. Все, кто улыбается, в ответ тепло получают. В виде душевного расположения или той же улыбки. Поэтому и дворнику, который проход к моей улице, опираясь на огромную деревянную лопату, охранял, я, под воздействием настроения, тоже улыбнулся.
- Чего щеришься? - дворник смерил меня внимательным взглядом. - Новый год ещё не наступил, а уже наклюкаться успел...
И потом как-то по-доброму, завидуя:
- Везуучий... Но ты, земляк, обойди вон там, - рукой на ряды гаражей махнул, - хрен его знает, когда эти сосульки посшибают...
Вон оно что. Голову поднял, смотрю, и правда - на козырьке крыши шебуршат лопатами. Ну что же, дело нужное. Развернулся и через дорогу, по слякоти, на противоположную сторону улицы, к гаражам пошёл - по-другому к дому не попасть никак.
А между гаражей тропу с прошлой зимы, наверное, от снега никто не чистил - по колено. Хотя, следы уже были - видно, не меня первого дворник развернул.
Иду в уме речь поздравительную новогоднюю складываю. Так, мол, и так, поздравляю, мама и папа или как там назвать-то его лучше. Желаю счастья в личной жизни и гладкой семейной дороги...
- Огиии... - вдруг откуда-то послышался странный отголосок моих мыслей. Остановился. Прислушался. И снова, но уже громче:
- Оогиии...
Всё, думаю, вот она, конечная станция. Приехали... Голоса слышать начал. И тут буквально из ворот ближнего ко мне гаража, к которому как раз узкая полоска отпечатков ног вела, отчётливо раздался женский голос:
- Помоогиии...
Я в сугроб с размаха, естественно, на помощь прыгнул.
- Кто здесь? - кричу, - Вам помощь нужна? Чего случилось-то?
Женский голос как бы из глубины, как в трехлитровую банку, отвечает:
- В по..реб за огу..цами, .. иху мать, залезла, люк захло..нулся, с..ка. Сижу, б..дь, два ч..са уже...
Вот, оказывается, как бывает.
Калитка в больших воротах гаража открытой оказалась, поддалась легко. Машины внутри, кстати, не было. Голос из-под квадратной крышки погреба в углу пояснил, словно мысли прочитав:
- Машину муж, кобель, при разводе забрал - пусть ездит, расшибется, может, - в этот раз все слова отчётливо получились.
Пока я ручку на люке искал, голос поторопил:
- Чего чешешься-то?! Заснул там что ли?
- Сейчас, сейчас уже, - ответил, ощущая себя бурундуком Чипом из мультфильма.
Наконец, ручка в виде набалдашника из оргстекла нашлась - неожиданно с краю оказалась. Только после двух минут борьбы с ней, понял, что для того, чтобы люк открыть, ручку повернуть на 180 градусов надо. Механизм хитрый, стало быть.
Из темноты на меня подсвеченое гаражным полумраком очень милое женское лицо смотрело. Как показалось, с благодарностью и даже надеждой.
- Ну чего вылупился? - опустило лицо меня на землю. - Руку дай скорее! Продрогла здесь совсем...
Вот тебе и спасибо, бурундук. Но руку-таки вниз опустил.
- На, держись крепче, вытяну сейчас.
- На кой чёрт меня вытягивать-то? Я что, безногая что ли? - и банку с огурцами мне в ладонь сует. - Вынимай вот. Только смотри, чтобы аккуратно!
Так четыре банки солений всяких мне и передала.
- У вас свадьба что ли намечается? - спрашиваю. - Еды столько...
- Сразу видно, бобылем живёшь, - определила меня появившаяся из погреба женщина. Лет ей на вид примерно к сорока, роста не большого. И лицо на самом деле оказалось приятным. - Новогодние праздники-то вон какие длинные, гостей может много прийти. А что им есть, не с собой же нести! Наготовлю салатов, да и так - на закуску пойдёт, если кому надо будет.
В общем нагрузила она меня, добровольного, выходит, помощника, овощными заготовками, гараж закрыла амбарным замком и вместе мы в путь тронулись. Оказалось, что через дом от меня живёт, соседка считай. По дороге про себя рассказала.
- Я-то уже два года как в разводе, одна всё... Дочь, правда, есть. Но она уже взрослая, живёт там с одним. Вроде ничего, получается. Ну и хорошо, что так - может, хоть ей в жизни повезёт...
Сама Светлана - по ходу пути представилась - в магазине администратором работает с шести до десяти - времени не то, что на личную жизнь не хватает, на жизнь вообще его нет. Так, что-то, урывками.
- И встречи-то любые - как перекур - будто сама у себя минуты краду. - говорит. - Вот и не получается ничего. И ни с кем... Сейчас наготовлю всякого разного, стол накрою, президента включу и ждать буду - может, хоть сегодня придёт кто...
Ох, несчастная, думаю. Одиночество ведь снизу, под самый корень точит, даже большие деревья, бывает, падают.
А что, я-то лучше что ли? Сам же ведь такой! Тоже один всё. Только я привык, наверное, уже к этому. Вот и не переживаю так. Зачерствел. Как горбушка хлебная.
- Сам-то, поди, в компании отмечать будешь? - спрашивает.
- Нет, к матери поеду. Не был давно... - зачем-то добавил. Будто оправдался.
- Ну а что! - вдруг воскликнула так, что я руки, в которых банки нес, чуть не расцепил, - Приходи! Вдвоём веселее будет!
И затараторила, словно отказ услышать боясь:
- Готовлю вкусно, еды много, даже коньяка бутылка есть, если хочешь, курица в духовке будет, холодец с чесноком, у меня хоть ёлки нет, но я ветки хвойные в вазу поставила и украсила шарами с гирляндой...
И посмотрела грустно так, с надеждой...
- Придёшь?..
Мы уже у её двери на втором этаже в подъезде были. Прежде, чем ответить, я солёности на пол поставил. Снова улыбнулся.
- Приду, - говорю, - жди...
И тут меня как молнией насквозь пронзило - пакет-то с подарками в гараже светланином оставил. Она моё лицо изменившееся увидела, спрашивает:
- Чего это с тобой? Как призрака увидел...
- Ё-моё - говорю, - я же к тебе с пакетом в гараж зашёл, а там подарки для мамы и мужа её. Которого никогда не видел...
- Ох, нашёл о чем переживать, - выдохнула Света, - иди домой, готовься. А вечером придёшь, твои подарки тебя здесь уже ждать будут - я попозже в гараж ещё пойду, возьму твой пакет, не переживай.
И, видя мои сомнения, добавила:
- А к маме твоей первого января сходим... Вместе, если хочешь...
И так тепло почему-то на сердце стало - давно за меня решения никто не принимал. Приятно это - снова мальчишкой стать. Покраснел даже от удовольствия...
Головой кивнул - что-то сказать комок в горле помешал - посмотрел в её глаза растаявшие и вниз, на улицу пошёл.
Иду, свежему морозному воздуху радуюсь - ну ведь бывает так, чтобы ну прямо все, как пасьянс, сложилось! Может, это и есть то самое, новогоднее чудо?
Уже к своему подъезду с этими мечтаньями в голове подошёл и только в последнюю секунду крик того самого дворника услышал. Правда, так и не понял - о чём...
...Очнулся я в темноте. Голова по ощущениям была на тысячи частей расколота, боль адская. А тут ещё и дверь распахнулась, светом в глаза ударив - силуэт в белом халате вошёл.
- Ааа, очухался... - сказал силуэт девичьим тоненьким голоском. - Вот так вот ворон-то считать! Это вам повезло ещё, что так отделались, сотрясение всего. Некоторых вон... Ааа, чего уж, в рубашке вы родились...
Оказалось, что это медсестра. Говорит, что на меня сосулька с крыши упала, без переломов обошлось, но недельку полежать все равно придётся.
- И, кстати, - уже выходя, - через десять минут новый год. Так что с праздником вас, сосулечный!..
Господи, и такая грусть на меня навалилась, слёзы от жалости к себе на глаза навернулись - и ведь познакомился только, и к маме с её мужем поехать решился наконец... Обидно-то как!
И тут, бац! - снежок в окно врезался. Белый отпечаток от него на меня одним глазом через стекло смотрит, не мигая. И я застыл, не пойму - чего это происходит.
Бац! - ещё один снежок вторым уже глазом к окну прилип...
Батеньки мои, да ведь это в окно кто-то кидается!
Встал с кровати, пошатнулся, но удержался, два шага сделал, на подоконник облокотился и глазам своим не верю: внизу мама, Светлана, тот чудик Дед Мороз, который у меня лыжи летом купил, и даже девушка в кроличьей шубе, которая моей шапкой в ЦУМе интересовалась, стоят. И руками все мне машут!
Дед Мороз меня в окне увидел, вперёд вышел и скомандовал:
- Три, четыре!
- С новым годом! С новым годом... - хором закричали мне все присутствующие.
Я окно открыл, плачу, как маленький, носом хлюпаю.
- Вы как же здесь? Все-то?..
Мама первая ответила, мой пуховый платок на своих плечах поправляя:
- Это Светочка всё организовала! Она как тебя не дождалась, к тебе сама пошла - твои подарки нам с Витей вернуть, - и на Деда Мороза показывает, - вот и узнала, что с тобой случилось...Потом через участкового нас нашла!
- Вот и правда - чудак! - подхватил Дед Мороз Витя, - Под новый год ведь угораздило!
И зажигалкой моей как на рок-концерте вверх светит:
- Спасибо тебе! - кричит, - Давно о такой мечтал, в походах вещь незаменимая...
А я на Светлану смотрю, ей спасибо сказать хочу. Но она меня опять опередила:
- Долго не стой на холоде! Слышишь? Простудишься! А ко мне вон дочка приехала, - и на ту самую девушку в кроличьей шубе показывает, - так что не переживай, мне не очень грустно будет. А там и ты поправишься, всё наладится...
Так и есть - всё наладится. Всё и у всех. Это ведь тоже предновогодняя традиция - счастливым быть...
Ангел
С самого утра день выдался солнечный, обязывающий к хорошему настроению. Так и было в общем – праздник ведь. О нем напомнила ребетня, которая забарабанила в дверь чуть ли не раньше песен соловья, который поселился на липе за окном уже как неделю. Спросонок не сразу понял, что происходит, пока жена одеяло не стянула:
- Вставай. Пасха началась…
За дверью действительно стояли первые праздничные гости – соседский шестилетний шишгаль Митька, размазывающий сопли по чумазому от крашеных яиц, но очень довольному лицу, и его ровесница «тили-тили-тесто» Маринка.
- Христос Воскрес, - говорю, позевывая.
- Конфетки есть? – деловито интересуется Митька. Маринка сгладить неловкость пытается:
- А то от яичек уже животы понабухали…- и покраснела.
Конфеты - так конфеты… Даю жмень, мол, только зубы берегите.
А на кухне с вечера ароматище – в коридор потянуло. Митька носом повел:
- А чем это пахнет-то? – и заглядывает под руку.
Это я впервые в жизни накануне попробовал кулич сделать своими руками. Большой получился, пышный, высокий. И вкусный, наверное…
- Ладно, разбойники, залетайте.
Смотрю, и жена из спальни идет.
- Ну что же, давайте чай тогда пить.
Да, правду говорят – талантливый человек во всем талантлив. Это я о себе шучу. Кулич, хоть и пресноват, получился на славу – нежный и воздушный, как облачко. Я такой хлеб как-то в одной глухой деревне пробовал, вспомнилось. И детям, смотрю, нравится – по большому куску за столом съели и с собой попросили. Не жалко. Митька в коридоре уже по взрослому поинтересовался:
- Святить носили, а то ем, может, впустую?
Нет, отвечаю, не носили, не особо мы в церковь-то ходоки. Мальчуган, прожевав, советует:
- Идите обязательно, батюшка водичкой побрызжет и потом год болеть не будете.
На прощанье сказал-таки «Христос Воскрес» и пошел с Маринкой на этаж выше.
…День как-то незаметно прошёл. Пока к знакомым сходили, похристосовались,пока, вопреки правилам, дома кое-где окна помыли, - свечерело. Жена митькины советы ни с того ни с сего вспомнила:
- Слушай, - говорит, - может, и правда в церковь сходить надо бы? Ведь сто лет там не были…
Ну а что, давай. Дело не хитрое, а, возможно, и полезное… В общем, собрались по праздничному, нарядные. К вечеру похолодало – весна все-таки, поэтому на пиджак куртейку набросил. Только к порогу – тёща появилась. Тоже поздравиться пришла. Что поделаешь, говорю супруге, оставайтесь, чайка попейте, а я уж если собрался, то один съезжу. На том и решили.
«Жигуленок» возле ворот кладбища, в центре которого у нас храм большой, оставил. Пешком в горку прогульнуться решил, могилки и памятники разглядывая. Кладбище старое, новых там только к родственникам хоронят, - тишиной, как мантией покрыто. Только ручейки что-то нашоптывают… От этого еще зябче стало. Плечами передернул и за сигаретами в карман потянулся. И тут слышу:
- Нельзя здесь курить, поругают.
Девушка, смотрю, лет двадцати, сидит на скамейке между могил. От холода трясется, зубами постукивает. Конечно, разве может простое платьице в апрельский вечер-то согреть…
- Замерзла, - говорю, - совсем. Заболеешь. Ждешь что ли кого?
Да, отвечает, нас здесь целая компания была. Теперь уехали все, а её забыли. Ни денег, ни телефона нет. А попросить стыдно…
Видно не судьба мне сегодня до церкви дойти. Но ведь доброе дело в праздник сделать – тоже зачтется. Ладно, говорю, отвезу, если недалеко. И куртку ей на плечи набросил, чтобы согрелась.
- Тяжелая она у вас, - улыбается.
А у меня там два яйца в шелухе крашенных лежат – в церковь приготовил по митькиному совету, чтобы здоровым весь год быть. Яйца ей отдал – еш, голодная, наверное. Нет, отвечает, дома две дочки ждут, им сохранит. Ну и ладно.
В машину сели, адрес назвала – и правда, не далеко, но пешком бы день шла.
Полдороги я нотации читал – что это за мода такая: в церковь на Пасху компаниями ходить. Тем более, что детишки дома.
- Я с мамкой живу, - рассказывает. - Она во внучках души не чает. Отца нет у них - матрос самый настоящий: в Новороссийске познакомились. Вот и наматросил, только имя и знаю...
Зачем же, говорю, родила?
- А как иначе, дете-то ни при чём. Бог ведь дал.
Да, дела... Вот тебе и молодёжь... Сидит деваха, в темнеющее окно грустно посматривает, думает о своей доле молодой, материнской. Обидно, наверное, так рано себя связывать, - погулять, испытать и напробоваться сока весеннего ещё хочется... Бог дал - не отказываться же...
Вот и подъехали к её дому.
- Спасибо вам, - глядит так серьёзно, - помогли незнакомому человеку. Сердце у вас большое, значит.
Да какой там...
- Вы только не уезжайте, я вам сейчас тоже яичек крашеных вынесу. Праздник ведь...
И упорхнула, даже дверцу в машине не прикрыв. Через минуту смотрю - на третьем этаже окно загорелось. Пришла, значит. Думаю, да чего я буду ждать-то - доброе дело благодарности не требует. Уже за руль взялся и тут понял, что она в моей куртейке убежала. Точно, значит, ждать придётся.
Через десять минут ругать себя начал - подозрения всякие в голову полезли. Но успокаивался - может, закружилась с детьми, про куртку забыла. Ещё через пятнадцать минут подняться решил.
Дверь самая обычная, без изысков. Звонить не стал, постучался тихонько.
Через минуту женщина уставшая открыла, смотрит вопросительно.
- Извините, - объяснить пытаюсь, понимая, что даже имени девушки не спросил, - я вашу дочь, наверное, подвез с кладбища только что. Она в моей куртке ушла. Вернете, может?
Женщина как-то недобро на меня зыркнула и говорит:
- А что же ты прямо в машине напился, что пошутить так решил? Совесть-то есть?
И тут в коридор две малышки как две капли выбегают:
- Баба, баба, кто это?
- Дяденька какой-то. Пошутить пришёл.
...Ничего не понимаю.
- Да нет, - оправдываюсь зачем-то, - я вообще не пью. Ваша дочь мне и про дочек, и про матроса своего рассказывала!
Мать лицом как снег стала. Дверь открыла, заходи.
Молча так, в зал заводит и головой в угол кивает:
- Она?
Господи, хорошо стена сзади была. В углу портрет той девушки, которую подвез. Чёрной ленточкой перетянут...
- Вчера сорок дней, как похоронили. У неё после родов осложнения были, два года промучалась. В церковь все ходила, для дочек счастья выпрашивала.
А я и сказать ничего не могу - сердце выпрыгивает. Только "извините" выдавил и в подъезд вышел. Чувствую, дышать не могу - окно между этажами открыл и стою, сам себе не верю. Ведь вот она, полчаса назад со мной в машине ехала. Живая.
Отошёл кое как, к машине спустился, сел в неё, а там - ещё духами пахнет
Да что же это такое? Сплю, может?
...Как домой доехал - не помню. Тёщи не было уже. Жена сразу поняла, что не то со мной что-то.
- Ты чего такой? - спрашивает.
Я и рассказал всё как было. Только, говорю, не осуждай и не смейся - правда все до последнего слова.
Она меня чаем с медом напоила и спать уложила - мол, утро вечера мудренее.
Восьми не было разбудила, уже собранная.
- Вставай, - говорит, - наверное, нам на самом деле надо вдвоём в церковь сходить.
Через полчаса и отправились.
Машину где вчера оставил. Идём, по сторонам смотрим. Молчим.
На том самом месте, на скамеечке, смотрю, куртка моя лежит... А на могилке ближней земля свежая. Жена остановилась, фотографии на крестах разглядывает:
- Ольгой твою вчерашнюю пассажирку звали, - рукой на такой же что и дома у неё, только маленький, портрет показывает. И слёзы по щекам.
- Молодая совсем. Домой, значит, к дочкам поехала... Ангела ты вёз.
...С тех самых пор я в чудеса верю. И кулич на Пасху сам пеку. Ведь именно с него и началась история.
Отражение
(Посвящается моей жене, Авдееву, Дроздовой и другим моим одноклассникам. Кстати, все совпадения с реальными людьми - случайны)
...И правда, иногда так случается, что происходит ну совсем уже невероятное, то, во что разум верить отказывается. Между тем, именно из таких вот событий и состоит наша жизнь. Главное - смочь увидеть, отличить от повседневной череды раскадровки документального фильма судьбы.
Кто-то называет эту способность любовью к жизни, вкусом к ней. Я же думаю, что это просто-напросто желание видеть окружающий мир таким, каков он есть - без замыленности стекол очков. Независимо от того, какого они цвета или количества диоптрий...
Эта история случилась со мной когда мне было одиннадцать лет - я только-только перешёл в пятый класс. Время было ещё советское, в магазинах на самом деле мало чего можно было купить. В основном вкусности и хорошие вещи доставали по блату, через знакомых. Нет, были иногда деликатесы и в магазинах. Например, я хорошо помню креветочное масло в рыбном отделе гастронома - сейчас днём с огнём такой вкуснятины не найдёшь. Или - бананы. Да, тогда они хоть и зелёные, как огурцы, продавались, но ведь купить их можно было почти без очереди!
Надо заметить, что мальчиком я был достаточно предприимчивым. Тогда про таких вообще говорили - умеет "вертеться". Я даже и пионерское школьное задание - начать переписываться со школьником из социалистической страны - с выгодой для себя использовал. Наша учительница по русскому Юлиана Христофоровна - как специально в школу работать идут с такими именами-отчествами! - из райкома привезла адрес своей коллеги, тоже преподавателя русского, проживающей в тогдашней Чехословакии в Праге. Кстати, очень интересная в принципе идея - детям разных стран переписываться. Сейчас-то, при интернете, с этим проблем нет, а тогда - письмецо в конверте...
Очень хорошо помню "раздачу" импортных детей в классе во время урока.
- Так, - Юлиана Христофоровна осмотрела нас поверх очков в толстой пластмассовой оправе, - кто из вас хочет Августина?
Почти все наши девчонки руку подняли - имя-то красивое вроде.
- Нет, девочки, - категорично замотала головой Юлиана Христофоровна, - Должно быть так: девочка с девочкой, а мальчик - с мальчиком... А то потом международных скандалов не оберешься...- задумчиво добавила непонятную фразу наша учительница.
- Поэтому, мальчики, поднимаем руки. Смелее! - и даже в ладоши похлопала. Естественно, что энтузиастов не оказалось.
- Лад-но, - зачем-то раздельно сказала Юлиана Христофоровна, - будем делать как всегда... Значит так, закрепляться будем по-бук-вен-но.
- Это ещё как? - спросил с места Авдеев.
- Вставать надо Серёжа, когда спрашиваешь, а не в носу ковырять. Вот, кстати, Августина как раз на тебя запишем - вы же у нас оба на "а".
- Я на "с"! - возмутился Авдеев.
- Не спорь с учителем, ему виднее, - ответила Юлиана Христофоровна, что-то записывая в тетрадь.
И так далее...
Когда до меня очередь дошла, совпадений по буквам не осталось. Поэтому в ход пошёл другой принцип - по интересам.
- Игорек, ты же вроде в шахматы играешь? - спросила у меня Юлиана Христофоровна.
- В футбол я играю лучше, - говорю.
- Я знаю - во что лучше. Поэтому - тебе достаётся Томаш...
- Почему - поэтому? - очень справедливо интересуюсь. Так-то, по большому счёту, было совершенно по барабану - кто именно станет моим оппонентом за границей, но ведь как не поспорить? - юношеского нигилизма ещё никто не отменял.
- А любопытной Варваре на базаре нос ликвидировали. Садись и записывай себе в тетрадку: Томаш Петивоки, Прага...
Конечно, адрес не домашний был, а той школы, где чехословацкие дети учились. И мы тоже должны были свои письма отправлять со школьного почтового индекса. Не знаю почему - наверное, так кому-то спокойнее и надёжнее казалось.
В итоге, когда раздача завершилась, поступила новая вводная - сразу же написать письмо своему новому другу. У меня с детства слова более-менее удачно в предложения складывались, поэтому и с письмом сложностей не возникло. Тем более, что было в нём всего три предложения:
"Привет! Меня зовут Игорь. Я коллекционирую марки и жвачки (упакованные, новые!). Давай дружить. Пришли мне, как своему новому другу, из Чехословакии жвачек как можно больше. Для коллекции."
И всё...
Надежды на ответ никакой, разумеется, не было. Как и на то, что моё письмо вообще уйдёт по назначению.
Но вот, как-то вечером, зимой, месяца через три после того дня, как мы написали письма сверстникам в дружественную страну, когда мы с Авдеевым зарабатывали себе на "Танцора диско" подстраиваясь за десять копеек в очередь ко всем желающим купить в магазине лишних сто граммов сливочного масла на одного ребёнка, нам случайно попалась всезнайка Дроздова из нашего класса.
- Ой, мальчишки, вы и не знаете ничего, торчите здесь как дураки...
- Крути педали, Дроздова, пока не дали...- Авдеев много таких присказок знал.
- Грубиян ты, Сережа, - вздохнула Дроздова. - Нам завтра ответы чехословацких школьников раздадут - сама конверты в учительской видела... Вот так вот!
Вот это новость! Достояв очередную прибыльную необходимость, мы, фантазируя, побежали по домам. Я лично представлял себе, что открою конверт, а там несколько пачек настоящего, чешского Бубль-гума...
В те годы в нашей стране жвачка-то почти отсутствовала. Ириски вместо неё были. "Золотой ключик" - прощай пломба... И гудрон в самых редких случаях...
Поэтому, если достать удавалось, жвачку берегли и хранили. Пожевать давали только самым лучшим друзьям. Затем клали её, жеваную, в сахарницу на ночь и жевали снова. Одна жвачка растягивалась примерно на две недели. Пожевать её к тому времени успевало человек десять...
И сон мне снился соответстствующий:
будто я получил не конверт, а набитую жвачками посылку. Которую из-за тяжести еле нес с почты...
На утро даже скулы болели - наверное, нажевался за ночь...
В школу прибежал чуть ли не самый первый. Конечно, была попытка в учительскую проникнуть - хотя бы одним глазком посмотреть на конверты. Но не пустили - рано в школу не только любопытные ученики ведь приходят.
Наконец, начался долгожданный "русский". Но Юлиана Христофоровна почему-то запаздывала к началу урока. Как специально! Разочарование возникло сразу же, как только она в класс вошла: ни тебе большой коробки, ни пухлого конверта под мышкой, ни даже пакетика в руках.
Но письма были.
- Не шу-мим, - произнесла, не поздоровавшись, учительница. - Наслаждаемся радостью ожидания заочной встречи с заграничным другом.
Ничего себе - такое ещё наслаждение-то! - усидеть почти невозможно. Юлиана Христофоровна тоненькую стопку конвертов, обклееенных марками, положила на край своего стола и начала издалека:
- Думаю, многие из нас уже люди взрослые и понимают, что не всегда происходит именно то, что мы ожидаем. Вот я, например, вчера пошла в овощной за картошкой. Но её не было. Думаете, я расстроилась? Нет! Хотя, да, пришлось идти в другой магазин. А ведь щи без картошечки... О чем это я? А ну да, ответы пришли не всем, кто писал. Но расстраиваться и, тем более, идти в другой магазин - не надо. Всему, в общем, своё время...
Понимая, что сейчас совсем запутается, Юлиана Христофоровна передала конверты Дроздовой и попросила раздать их адресатам.
Само собой, что речь Юлианы Христофоровны я принял на свой счёт. Ну, думаю, содержание моего письма ей известно и, соответственно, знает - какой такой радости встречи и с чем именно я жду. Не дождусь, стало быть. Но, на удивление, Дроздова подошла к моей парте и положила на неё яркий конверт, на котором зелёными чернилами было выведено крупными буквами: "Моему советскому другу Игорю"...
Сердечко заколотилось, радость возникла - ответил! Значит, и правда - друг у меня новый появился. И не где-нибудь там, а в самой Чехословакии!
Я конверт бережно, за края, взял, взвесил на ладони - надежда на жвачку ещё оставалась-таки. Но, судя по всему, Бубль-гума там не было... К сожалению... Хотя, да и ладно, и пусть - без неё обойдусь! Зато новый друг есть уж точно - конверт тому подтверждение.
- Ну чего телишься-то? - пропыхтел над плечом Авдеев, которому Августин не ответил.
- Тссс, - зашипел я на него как гусь.
Аккуратно отделил треугольник заднего клапана конверта и заглянул внутрь.
Сразу скажу - жвачки не было. Было коротенькое письмецо и фотография какая-то.
Первым делом я письмо открыл.
Текст был немного неграмотный - видно, что иностранец писал, - поэтому привожу его в удобном для вашего чтения варианте:
"Здравствуй, мой дорогой новый друг Игорь!
Я всегда мечтал иметь советского товарища. Надеюсь, что ты тоже (зря надеешься). К сожалению, жвачки пока не пришлю, но, если приедешь в гости, обязательно подарю (жмот). Вот несколько фантиков от них (действительно, на дне конверта было несколько красочных упаковок). Я ученик пятого класса, учусь хорошо. И уже очень хорошо играю в шахматы (вот оно что!). В общем, теперь мы с тобой друзья!
До свидания, Томаш."
Молодец, побольше моего написал. Старался, наверное.
После этого я посмотрел на фотографию, которая была в конверте.
И чуть не упал со стула...
На фотографии был я!!!
Такая же стрижка, те же глаза и улыбка. Даже куртка, была в точь-точь той, что мне мама привезла с ВДНХ.
Этого просто не может быть! Потому что так не бывает!..
В первые секунды шока я подумал, что это какой-то розыгрыш. Но, увидев глаза Авдеева, понял, что все взаправду, по настоящему. На всякий случай встал из-за парты и, молча подойдя к Юлиане Христофоровне, положил фотографию Томаша перед ней на стол. Отреагировала она неожиданно: вдруг закатилась безудержным смехом. Но я читал, что иногда, когда люди сталкиваются с чем-то необъяснимым, так бывает - смеются или плачут. Хорошо, что у Юлианы Христофоровны не в слёзы пошло...
За последующие несколько дней сравнительный анализ Томаша на фото с моим внешним видом не сделал только ленивый. Причём, в методах мало кто стеснялся. Прознавшие обо всем старшеклассники попросили прийти в школу в той куртке, отчего моё сходство с чехословацким мальчиком только увеличилось. Скажу больше - как я узнал гораздо позже, Юлиана Христофоровна разговаривала с моей мамой на предмет наличия у меня тайных близнецов от рождения. Разумеется, что никаких секретов такого рода в моей семье не было.
В общем, все это так и осталось бы просто невероятной историей, если бы спустя много лет я не встретил Томаша по настоящему...
Это случилось пять лет назад во время моей поездки в Прагу на чемпионат по шахматам среди любителей.
Во время представления участников чешской команды, фамилия Петивоки показалась знакомой. Конечно, та, школьная история, которая закончилась примерно там, где я её прервал в своих описаниях, из памяти не стерлась. Поэтому почти без раздумий я направился к столику, за которым разместились чехи.
Томаша я узнал сразу.
Это по-прежнему было моё зеркальное отражение. Но ладно я! Я-то, можно сказать, к сюрпризу подготовлен был, но он, Томаш, конечно, мягко говоря удивился.
Когда я подошёл к стулу, на котором он сидел, кто-то из членов его команды, похлопав Томаша по плечу, уронив челюсть от удивления на пол, показал ему на меня пальцем.
Томаш развернулся, посмотрел на меня, потом отвернулся на несколько секунд - глазам, наверное, не поверил - и повернулся снова. После этого смотрел на меня уже пристально несколько минут, растянувшихся, по ощущениям, очень надолго. После чего встал, подошёл ко мне и, как ни странно, потрогал за нос.
В общем-то именно это и разрядило обстановку - я засмеялся. Хотя, скорее всего, смех всё-таки был на нервной почве.
С Томашем, своим отражением, я продолжаю общаться и по сегодняшний день. В причинах феномена схожести мы не смогли разобраться и совместными усилиями. Между собой согласились считать, что это просто чудо...
Не иначе.
(P.S. Ах да, наверное, кто-то из вас захочет знать - чем же эта история закончилась. А ни чем! Ведь она пока продолжается и, вполне может быть, я опишу её в одном из своих следующих рассказов)
Горе
...Одиночество бывает разным. Случается, что тебя просто бросили - это всегда временно, потому что потом обязательно появится в жизни новый человек, новая близкая душа. А бывает всепоглощающая тоска, безысходность - когда знаешь, что изменить в жизни что-либо уже нельзя, когда готов лезть на стену и бесконечно плакать, рыдать в голос! Зная, что все равно ничего из этого не поможет.
Так происходит, когда умирает твой ребёнок...
- Мама, мама, я через неделю дома буду! Теперь остались только дорога, поезд и - встречай! Скоро приеду!.. Ну и слава богу, ну и хорошо. Мать положила трубку старенького дискового телефона и, вздохнув, улыбнулась. Санька, сын, из армии возвращается.
Три года дома не был. Моряк. Ах, сколько гордости! Соседки теперь обзавидуются. Одних разговоров около подъезда, наверное, на месяц будет. Ну и пусть судачат, не жалко, пусть чужое счастье языками перетирают... Мать встала с расшатанного стула, к зеркалу в полроста в прихожей подошла. Да, морщин, конечно, больше стало. И правильно, слёз-то сколько вылито, переживаний в бессонные ночи - не счесть. Похудела вроде. Да и как не похудеть, последнюю копеечку сыну в армию на Дальний Восток отправляла - чтобы хоть сладенького поел, чтобы сытым был. Ему нужнее.
Ничего, едет уже, неделя ещё...
Задумалась: кого же на встречу сына позвать? Родственников-то раз-два и обчелся. Считай, нет никого, а кто есть, в деревне за сто километров живут - они и эти-то годы ни разу не были, картофелины одной не привезли. Хотя, гулять - не работать, явятся. Если позовёт, конечно. Да и наряд какой-никакой нужен... Да, голова кругом! Ну, ничего, выкарабкается - на сберкнижке заначка в тысячу есть на чёрный день. Видать, на "белый" день потратить придётся. Так и сделала.
Утром на рынке еды набрала, даже мяса взяла - мужик всё-таки едет. Водки бутылку купила тоже. И на платок деньги остались - на плечи набросит и хорошо, в обновке. К фруктовым прилавкам подошла, виноград посмотреть. - Эээ, мать, ты чего? - Вырвал из руки виноградную гроздь продавец-кавказец. - Не бери так, пока деньги не дала! Осыпешь-масыпешь, кто платить будет, а? - Да куплю я, - даже вздрогнула, - если не дорого...Сколько стоит-то? - Сколько? Щас, мать, взвесим-мавесим... И на весы ладонью подприжав виноград положил. - Вот, как по щётчику-мётчику, пятьдесят рублей с тебя, мать. Эх, ладно, куда денешься, сын-то порадуется. Достала кошелёк на железной защёлке, последнюю купюру вынула, продавцу протянула со вздохом. Вот и всё, нет заначки, кончилась... До дома пешком пошла, не далеко вроде. Но пожалела, что на проезд три рубля не сэкономила - ноябрьский ветер жуть какой холодный, до косточек добрался. А ведь купленное тяжело нести, руки без варежек через минуту заледенели. Остановилась, сетки к ногам прислонила, ладони ко рту поднесла - хотя бы немного отогреть. Так и дошла, с передышкой и остановками. Не заболеть бы. На следующий день прибралась, в сашкиной комнате - так, только пыль стерла, как каждую неделю делала эти годы, да полы помыла. Постельное бельё на узкий диван положила. Все готово, мол, приезжай скорей... Накануне ночью глаз, наверное, не закрыла - какой там! А вдруг поезд рано утром? Проспит, не дай бог. С рассветом колею в паркете от окна к двери протоптала - может, по улице к дому идёт, а, может, уже по ступеням подъезда поднимается. Но звонок в дверь все равно прозвучал неожиданно - даже ложку выронила, которой щи мешала второй раз разогревая.
Подбежала к двери, распахнула. И не сразу поняла в подъездном сумраке - кто это там. Оказалось, что какой-то незнакомый мужик Сашку - в форме, в бескозырке - под руку держит. - На-ка, мать, принимай сына, - и передаёт словно вещь какую. - Выпил немного, с непривычки развезло бедолагу. А что, имеет право - с армейки вернулся… И ушёл, не оглянулся. Господи, и правда, пьяный в стельку, словечко сказать не может. Хорошо, хоть не волоком тащить надо, ногами сам перебирает. - Санечка, ну ты чего же так? - запричитала, на диван усадив. - Ведь разве можно? Утром голова-то как болеть будет. Ничего, ложись, спи, я тебя щами вылечу... Ботинки сбросила, бушлат армейский кое-как расстегнула, сняла. - Спи, сыночек, спи, мой хороший... И по голове погладила, волосы со лба убрала. Взрослый совсем стал. Вон, и брови что ли жестче стали, и новые прочерки морщин от носа к губам лицо как из камня сделали. Защитник. И вышла из комнаты на цыпочках, чтобы не потревожить.
Проснулась ночью... От того, что кто-то её за плечо трясет. Не сразу и поняла, что сын. - Мам, привет, - шепотом почему-то. - Извини, что так вернулся - в поезде напоили. Не помню даже как домой пришёл... И за голову рукой держится. - Не пришёл - принесли считай. - Встала, халат набросила. Электронные часы, которые перед увольнением с завода подарили, показывали полтретьего ночи. - Горюшко ты моё. Пойдём, щами накормлю, легче станет. На кухне только одна табуретка была, поэтому на неё сына за стол усадила, а сама стоять осталась. Плиту зажгла, кастрюлю на огонь подвинула. - Мам, может, водочки есть немного? - спросил сын. - А то ведь совсем худо... - Ладно, на, выпей...- и бутылку из холодильника ему на стол поставила. Сашка даже в ладони хлопнул, обрадовался. - Вот это дело! Вот это хорошо! И сразу полкружки, которую ему мать для чая приготовила, налил. Сказать было что-то хотела, но не успела - сын залпом, с прихрюкиванием, водку в себя влил. - Куда ты так, - спросила, - захмелеешь же! Сейчас я тебя щами накормлю, чтобы не на пустой желудок-то... - Сама, мать, щи ешь. - Ответил как отрезал. Уже и опьянел заметно. Встал, бокал и бутылку с собой взял. - Я спать пошёл, - спиной к матери повернулся. - Не буди, если что, сам встану... Да, не такую встречу мать себе представляла... Думала, что с радостью, со счастливыми слезами она будет. Хотя, ну да, не ребёнок ведь уже, не дитя малое, чтобы на мамкином плече плакать, как раньше, в школе, через три недели после лагеря домой возвратясь...Мужик уже. Ох, только бы не пил больше, только бы праздник этот не затянулся надолго... Но как в воду смотрела… Потом корила себя, что именно в тот день и сглазила – сын с тех пор пить не заканчивал. Вот уже двадцать лет с возвращения из армии прошло. Нет, он, конечно, хороший, работящий – вон на дачу каждую неделю мотается, вкалывает там, не разгибаясь. А на работу? Ну что же, время такое, наверное, сложное… Не устроится никак. Пробовал, само собой, но то коллектив не тот, то не платят вовсе.
Хотя, всегда ведь до первой получки. И опять дома, и опять месяц на диване… Сама-то мать уборщицей в два магазина устроилась на неполный день – все какая-то подмога к пенсии. А так, ну что, вроде как у всех всё – на хлеб-то двоим им хватает, не голодные. Вначале мечтала, что женится, остепенится. Даже сходился с одной там. Меньше месяца прожили. После первой зарплаты на новой работе домой вернулся. Мать тот день хорошо запомнила, хотя и забыть старалась. Прямо с порога орать начал: - Это ты виновата! Всё ты меня выпроваживаешь, всё ты меня сватаешь. – И взорвался: - Не любит меня никто! Никому я не нужен! - Ну что ты, Сашенька, - попыталась за руку его взять – отмахнулся, - а я? Я же люблю! Я же всё для тебя делаю. Вон ботинки к зиме купила. Померяй… И коробку протягивает. - Да на кой они мне?! – Отшвырнул покупку сын. – Что, мерзнуть что ли где стоять надо будет? Обойдусь. Всё, говоришь, делаешь… А вот сюда, домой, привести девку не даешь. А ведь, может, и сложилось бы с кем, если бы не ты! - Нет, Санечка, сюда не приводи. Это моя жизнь и мой дом. Пусть до смерти хозяйкой здесь останусь… И заплакала от бессилия на кровать присев. - Эээх…- рукой махнул, перегаром дыхнув, и дверью в свою комнату хлопнул. Ну что же здесь поделаешь… Горе это, конечно, когда сын пьет. Может, из-за этого и жизнь не складывается. А, может, и правда – сама виновата… Встала, вздохнула тяжко и на кухню пошла, ужин сыну готовить – жизнь-то продолжается…
…Сегодня пятый день пошёл, как пьёт. Да и ладно бы сидел у себя в комнате, с телевизором разговаривал, нет, ему общение с матерью надо. Она как раз на работу в один из магазинов собиралась. - Вот ну что ты ходишь-то как нищенка, - на материну заношенную куртку пальцем тыкнул. - Перед соседями не стыдно? Ходит она полы за ними мыть за копейки... - Мне за тебя перед ними стыдно, что лоб сорокалетний дома на материной шее сидит... - Чего?..- заорал вдруг, - Стыдно? За меня? Да идите вы все нах! Пусть за себя стыдятся, старые калоши. Вон, у Вальки с пятого этажа - муж пьёт и её бьёт. А у этой старухи со второго сноха гуляет. Так что в чужую жизнь совать нос не надо! И пальцем прямо перед материным лицом погрозил. - Сашенька, откуда же злобы в тебе столько? - вздохнула. - Жизнь, мать, такая. Да, кстати, из магазина пойдёшь, бутылку-то возьми. - Не дадут уже, я итак там в счёт зарплаты на месяц вперёд этой водки проклятой набрала. Может, не надо, отойдешь как-нибудь? - Значит, в другом магазине возьми. В общем, придумай что хочешь... И на кухню к холодильнику пошёл. Проголодался...
Вышла на улицу, под дождь, который, со слезами мешаясь, по морщинкам ручьями потек. Ох, горе, горюшко…Ведь даже и не вспомнил, что матери сегодня семьдесят лет исполнилось… До магазина еле доплелась, зашла, глаза прячет, чтобы слез видно не было. Навстречу продавец Любашка из хлебного отдела попалась. - Вы чего это нос повесили? – спрашивает. А что ответишь... - Так что-то. Погода может… - Сейчас, стойте-ка здесь. И в подсобке скрылась. Почти сразу с пакетом вышла. - Вот, хлеба вам немного И, видя отрицание в глазах, добавила: - Да берите, там два рогалика и нарезного батон. Они вчерашние, все равно списывать. Так что, нате, не стесняйтесь. Пакет в руку сунула и за прилавок отправилась. Зашла мать в подсобку, куртку сняла, осмотрела внимательно – вроде и ничего еще, ходить можно. Да и перед кем красоваться-то. Вздохнула, на скамейку присела, полрогалика отломила и откусила немного… Любашка снова забежала. - Уф, наконец-то смену сдала, домой пойду. На мать внимательно посмотрела. - Да что вы такая сегодня? Сашка чего что ли? - Да, Любочка, снова водки просит, где взять уже и не знаю. Не принесу, ведь покоя не даст всю ночь. Охохо… - Вот гад! Житья у вас нет! Сейчас я… Халатик магазинный снова набросила и в торговый зал выбежала. - Вот, - минуты не прошло, вернулась, - чекушку взяла. Больше нет, пусть не просит. А халюганить будет, милицию зовите. - Да разве сдам я им его, сына-то? Ни за что, Любочка, так уж как-нибудь, обойдется… - Я вам свой домашний номер телефона дам, - и на чеке накарябала шесть цифр карандашом, - звоните, если сильно невмоготу будет. Посмотрела так протяжно на мать и добавила: - Жалко мне вас, сил нет. Я же одна сама-то, мамки с отцом с детства не видела, детдом растил. Ничего же, смогла, выбралась, живу ведь! Ладно, в общем, наладится все…
Да, конечно, наладится. Вот только когда…
Два часа, пока полы мыла, быстро прошли, не устала даже. На улице стемнело уже, сыро, промозгло стало. Домой что-то ноги не идут совсем. Не хочется. Но, может, заснул Сашка, не ждет свою бутылку заветную. Перед дверью в подъезд потопталась – куда денешься, пошла. Как на каторгу. В квартиру зашла – тихо. Даже телевизора из его комнаты не слышно. И правда, заснул, наверное. Тихонько на кухню прошмыгнула, водку под стол спрятала. Надломленный рогалик достала и в свою комнату пошла – всухомятку съест, чтобы чайником не греметь, не разбудить сына. Свет включила и Сашку увидела – на ее диване лежит, лицом в подушку уткнувшись. Не храпит даже. Подошла, ладонь на спину положила – не дышит…Уже сильнее за плечо потянула – без реакции. Перевернула на спину, в лицо сына всмотрелась –глаза-то закрыты, словно дремлет, но серое оно какое-то стало, как из воска. Господи! Умер сын. На колени на пол перед ним встала, лицом к груди прижалась и тут вырвались все накопленные за годы рыдания, без слез выплаканных, вся боль стоном вылилась. - Сашенька, сыночек ты мой, сынулечка…Как же так, что же делать-то мне теперь…
…Сколько так простояла, проплакала – час, может, или три. Встала. К тому самому старенькому дисковому телефону подошла шатаясь, трубку сняла и что дальше делать - не знает. В кармане рукой клочок бумаги нащупала – телефон Любашкин. Как во сне номер набрала. - Любочка, приди, помоги, родимая… Еще не договорила, как та трубку бросила – прибежит сейчас. Так и было – Любашка по голосу поняла, что беда случилась. На ходу в коридоре пальтишко застегнула, кроссовки на босу ногу одела и бегом! Адрес-то она итак знала – провожала иногда мать сашкину до дома. По ступенькам влетела, дверь в квартиру открытой оказалась – распахнула и не поняла сразу-то: мать сидит перед сыном на расшатанном стуле, по волосам его гладит, приговаривая: - Спи, сыночек, спи, мой хороший... И только одинокая слеза застыла в самой глубине морщины рядом с уставшими глазами…
…Наверное, здесь и надо бы закончить этот очень грустный рассказ, но я обязан сказать, что Любашка поселилась у матери, помогает ей со всех своих сил, поддерживает. Возможно, полюбила даже. Только вот, каждый раз, когда из магазина домой прибегает, мать всегда перед стареньким дисковым телефоном на расшатанном стуле сидит, всё звонка ждёт от сына…
Радуга
- Знаешь, я очень хочу на море... Я ведь последний раз там была в тот год, когда тебе десять лет исполнилось... - Это сколько же получается? - Игорек подсчитывал цифры в уме. - Тридцать лет назад? Да, мам, я, наверное, ту поездку помню... Только вот как желание - это всё-таки не годится, загадывай чего-нибудь другое. - Это почему же - не годится? - Ну, во-первых, твой день рождения в январе и на море будет холодно - ветер, вода леденющая, не покупаться. Во-вторых, мой отпуск только в конце мая - без меня же ты поехать не сможешь - да я и не пущу, ведь мало ли чего. А в-третьих...В-третьих, ну почему именно на море-то? Что, разве нельзя новый телевизор пожелать? Или, например, пальто зимнее. Тем более, что я его уже присмотрел... Мама вздохнула... - На море я хочу, сынок... Ведь там все и началось... - Что началось? - Вот там и расскажу... - Ну, мам, не честно это: шантажировать...
Игорек с улыбкой обнял мать, в седые волосы поцеловал - ну что поделаешь, - с работой решу как-нибудь, тем более, что к новогодним праздникам всего неделю лишних выходных выпросить надо будет, билеты - вообще ерунда - сейчас не сезон и вагоны, наверное, пустыми ходят, да и проживание там в это время года дешевле, чем летом... - Мам, если все же получится, то куда именно на море? Помнится, что ты Хосту очень любила... - Вот-вот, в Хосту и хочу. - Хорошо, попробую все узнать. Но имей в виду, что не обещаю! Ещё раз поцеловал уже в коридоре, "аляску" застегивая, и на прощанье: - Если что, не расстраивайся - летом тогда поедем. А с меня на день рождения пальто в подарок будет. Лады? - Лады, - мать перекрестила сына, - По сторонам смотри, когда дорогу переходишь... - Ну мам, я же не школьник уже... И по ступенькам вниз побежал. На улице у подъезда остановился, голову вверх задрал - мама с балкона рукой машет. В ответ тоже помахал - мол, иди, холодно, простудищься, и быстрым шагом... в сторону вокзала направился.
По дороге Игорь жене позвонил. - Юлька, радость вот какая: на море мы едем сразу после нового года! - Правда? Чего вдруг? - Маме 75. Юбилей! Вот это и есть её желание - море увидеть хочет. Втроём поедем... - А пальто как же? - А пальто на новый год подарим. Ну что, согласна? - Куда денешься, не отпускать же вас вдвоём - с голода умрете... - Люблю я тебя, Юлька!..
На вокзале народ круглый год никуда не девается - и в кассы очереди. Эхо все также суетится - от стен, спин отскакивает, в подземные переходы ныряет, словно выход на улицу ищет. Одно изменение по сравнению с летом - голос в динамиках ещё чуднее: его и летом-то не поймёшь, уши напрягать надо, чтобы слова разобрать, а уж зимой, когда у диктора насморк...
- Девушка, мне бы на пятое января до Хосты три билета. - Обратился Игорек к кассирше. - Пенза-Адлер, выезд вечером, два нижних места, одно верхнее - пойдёт? - Ага...- Игорек удивился даже, что так быстро все происходит. - С вас...- и сумму назвала. Игорек рассчитался, билеты взял, проверил внимательно, чтобы ошибки не было, и вот тут настоящее ощущение радости появилось - мамино желание исполнил. Почти. Ещё с гостиницей и с дополнительными выходными решить надо.
На работе, как ни странно, все сотрудники были на своих местах. - Ты чего это радостный такой? - первой настроение Игорька заметила ответсек Валя, - Новый год ещё через неделю вроде бы... - Есть повод! - День взятия Бастилии...вхолостую прошёл... - пошутила. Рядом коллега Виктор оказался, принюхиваясь. - Если что, я в "курочке"... - Нет, дружище, не до этого пока - мы в новогодние праздники на море едем! С мамой! - Ааа, я-то думал... Тогда поздравляю! - С чем это? - в кабинет зам Иваныч заглянул. - И, самое главное, кого? - Это меня, - признался Игорек, билеты на поезд показывая, - мы всей семьёй на море в новогодние каникулы едем! - Море в январе холодное, ни солнца, ни туристов нет. Акулы есть хотят, голодные, ждут Игоря на ужин, завтрак и обед! - сходу выдал экспромт Иваныч. - Там вроде бы нет акул... - Если нет, то и бояться нечего. В общем, молодец, езжай! - Иваныч, мне бы недельку отпуска плюсом к каникулам... - Хм, хорошо. Но в мае тогда отпуск отменяется... - И пошёл к себе в кабинет напевая "летящей походкой он вышел из мая..." С рабочего же компьютера Игорек гостиницу нашёл - относительно недорого, до моря минут десять - хотя, зимой не оно там главное, - и хозяева вроде бы дружелюбные - на вокзале встретить пообещали бесплатно. В общем, все срослось как нельзя лучше. Даже удивительно, ведь не всегда так бывает...
Вечером Игорь пересказал разговор с мамой Юльке, мол, может, здесь секрет какой-то скрывается, тайна, которая на море откроется. - Не бери в голову, знал бы ты - сколько женских тайн море хранит... - В каком это смысле? - шутливо возмутился Игорек, оторвав голову от подушки. - Ну, ты же знаешь, что браки заключаются на небесах? - В ЗАГСе они заключаются... При чем здесь это-то? - Море - это отражение неба на земле. Отсюда и последствия в виде влюбленностей всяких, которые курортными романами зовутся... - Ха, насмешила. Юлька, простая твоя душа! - по статистике из всех курортных романов только полтора процента браками становится, что б ты знала! - А мы? - Юлька даже присела в кровати. - Что - мы? - Мы с тобой где познакомились? - Ааа, это... Это не считается, мы - исключение, как раз те самые полтора процента. - То-то и оно, ведь мы на море встретились. И предложение ты именно там мне сделал. И женились потом. Так что спи и молчи в тряпочку, знаток женских сердец...
Да, права Юлька - наверное, за всей этой идеей какая-нибудь мамина сердечная тайна кроется - люди всегда на место, где счастливы были, как преступники - на место преступления, возвращаются. Может быть, про отца тайна? Он умер, когда Игорек в армии служил, давно уже. Да и не жил он с ними - развелись по обоюдному согласию почти сразу после рождения Игорька. Нет, вряд ли секрет с ним связан. "А, может, и развелись-то из-за того, что я не отцов сын? - подумал Игорек. - Или, может, я вообще у них приемный? Или морской волной на берег вынесенный после кораблекрушения... Сын царя Тритона...Или Нептуна..." Игорек зевнул, поближе к Юльке под одеялом прижался, обнял, сквозь сон улыбнулся и вот уже волны сна окутали, согрели, убаюкали и понесли в неведомые глубины небесного отражения, наполнив душу ощущением счастья...
Новый год прошёл как-то быстро. Вдвоём отпраздновали. Хотели было к маме поехать, но она категорически отказалась - одной, говорит, привычнее. Нет, в новогоднюю ночь, конечно, созвонились, поздравились. Первого числа подарок отвезли - пальто зимнее. Посидели немного и - восвояси, отсыпаться. Все разговоры, в общем-то, о предстоящей поездке были: какая сейчас там погода, много ли туристов зимой на море отдыхает, есть ли ёлки, или местные граждане вместо них пальмы украшают, и так далее...
Ожидание события - это, наверное, и есть самое ценное в путешествии. Подготовка и планирование всегда радость дают и даже счастливыми делают - все это очень на мечту похоже, которая вот-вот сбудется. А то ведь у взрослых как: мечты-то нет уже, только планы остались...
Вот и день отъезда наступил. Чемоданы ещё с вечера сложили - утром пришлось за зубными щетками лезть, чтобы умыться. Юлька цветы полила, из розеток удлинители повынимала и в очередной раз соседке, которой ключи от квартиры оставила, инструктаж провела: что, когда, где и сколько раз надо делать во время их отсутствия.
К маме в обед приехали. А у неё всего лишь маленький чемодан собран. - Ты чего, - возмутился Игорек, - так мало вещей с собой берёшь? Вдруг морозы или, наоборот, жара будет? Опять же, в ресторан или ещё куда наряды нужны... - Если холодно, то я пальто новое одену. Если тепло, то без него гулять буду. Ну, а нарядами Юлька поделится, если понадобится. Мне же чего - лекарства главное не забыть... А без остального обойдусь как-нибудь. Вот так, за разговорами, и пора ехать на вокзал пришла. Такси вызвали и чемоданы заранее вниз спустили.
И вот она - её величество Дорога... Уникальность её в том, что ты вроде бы здесь, в каком-то конкретном месте, но тебя нигде нет. Ты едешь, передвигаешься, опережаешь время, и даже само течение жизни. И все это происходит как-то ненавязчиво, под запах вокзальных беляшей, крики торговцев сушёной рыбой и пивом на перроне, под перестук колёс вагона, который в полудреме кажется тиканьем часов, отсчитывающих секунды, оставшиеся до прибытия...
На Хостинском вокзале, несмотря на ранее утро, как и было обещано, их встретили. Хозяином гостиницы оказался мужчина лет шестидесяти - загорелый, высокий и вежливый. Встретил как родных, которых давно не видел. - Игорек, ты? - крикнул с перрона когда открылась вагонная дверь. - Я... - Давай сумки скорее, чемоданы, а то стоянка всего пять минут! Снизу принял вещи и дамам спуститься помог. Игорю руку крепко пожал, приобнял даже. - Как доехали? - спросил участливо. - Да нормально вроде бы все, - вместо сына ему мама ответила. - Я вот книжку всю дорогу читала. И пейзажами любовалась. Все хорошо теперь...
Поселил их Андрей - так хозяин гостиницы представился - очень даже удобно. Это оказались два номера на втором этаже с общей верандой. То есть вечером, если не сильно холодно будет, можно всем вместе чай попить глядя на море. Но больше всего Игорьку кресло-качалка понравилось - он о таком и дома мечтал: почему-то казалось, что оно является обязательным атрибутом любого, даже начинающего, писателя. Наравне с трубкой и шляпой. Кстати, ни того, ни другого у него тоже нет. Поэтому в кресло Игорек первый плюхнулся и раскачиваться начал. - Ну что ты как маленький, - Юлька его в плечо легко толкнула, - маме дай посидеть, отдохнуть с дороги. А мы пока вещи разберём... - Точно, посижу немного...- мама опустилась в кресло и воздух понюхала. - Да, все так, как тогда было. Ничего не изменилось... - Как когда? - почувствовал ту самую тайну Игорек. - Все потом расскажу, и правда - отдохнуть хочется...
К обеду, уже позавтракав и отмывшись с дороги, на пляж пошли. Все вместе. День выдался фантастический! Было тепло и солнечно. Море встретило приветливым криком чайки, которая деловито вышагивала по мелкой гальке, осматривая свои владения. Кроме Игорька с мамой и Юлькой, на пляже было ещё несколько человек - две пары. Одна из них, помоложе, бросали плоские камешки в воду, вслух считая количество отскоков от её поверхности. Мама Игоря подобрала плоский "снаряд" и девушке протянула. - Попробуй вот этим, - говорит. - Наверняка, к самому горизонту упрыгает... Девушка камень взяла, изготовилась и очень ловко, плашмя, запулила его в море. - Раз, два, три, четыре! - весело отсчитывал её спутник. - Смотри-ка, дальше прыгает! Семь! Восемь!!! Камешек пропал, спрятавшись за невысокой волной. Девушка радостно закричала: - Я победила! - обняла парня. И оба, смеясь, закружились. - Спасибо вам! - это уже маме Игорька сказала, - Вы прямо как волшебница! Мама в ответ улыбнулась: - Да, волшебники здесь иногда прогуливаются...И чудеса, конечно же, случаются...
Оставшиеся полдня они просто гуляли по городу: вдоль речной набережной, по Платановой и в парке. Примерно часам к шести дошли до одного заброшенного санатория, который в своей монументальной красоте был похож на средневековый замок: с широкой мраморной лестницей, ведущей с улицы в верх, ко входу с высокими двойными резными дверями; с колоннами и огромными окнами, сейчас грустно глядящими чёрными зрачками из под нависших пихтовых бровей на проходящих мимо людей. - Вот здесь я в тот раз остановилась...- мама Игоря встала у кованого забора и задумчиво посмотрела на пустующее здание. - Здесь все и началось... - Мама, давай рассказывай, сил больше нет - жуть как интересно! И Юлька, молчаливо поддерживая Игоря, к его плечу прижалась и глаза как у того кота из мультфильма сделала - мол, очень вас просим. - Ладно, - вздохнула мама, - расскажу. Ведь эта тайна и тебя, сынок, касается. Сейчас ты уже взрослый, в сказки не веришь уже. Поэтому сам решишь - как с этой историей быть. Только давайте вечером всё, устала очень...
Пока пришли, пока Юлька ужин сготовила, пока поели - все молча, в ожидании и предвкушении тайны. Игорькова мама, на него украдкой поглядывая, улыбалась - будто сравнивала. Наконец тарелки со стола на веранде убрали, Юлька чай принесла, расселись поудобнее - мама, тёплым пледом накрытая, в кресле-качалке, Игорек с Юлькой на диванчике прижавшись друг к другу.
Мама помолчала немного, глядя вдаль на темнеющее море, и начала: - В советское время профсоюзы в санатории граждан отдыхать отправляли независимо от времени года - но летом в основном только начальство ездило. Обычные люди не возмущались - ведь путевка вообще за счастье была. Игорек, ты этого не знаешь, но ведь тебя на свете могло не быть вовсе... - Как так? - удивился Игорь и Юлька к нему ещё ближе придвинулась, прижалась. - Бывает, к сожалению, что кто-то детей иметь не может. И у меня так сложилось, что здоровье "нет" сказало. Врачи мне ультиматум поставили: или дитя, или я. При родах я умереть должна была... Так-то вот... С отцом твоим мы уже десять лет женаты были. Любил он меня. Поэтому, зная диагноз, и детей заводить не разрешал. Говорил, если ты умрёшь, то и я следом. Получится, что сын - а он уверен был, что именно сынок будет, а не дочка - сиротой останется. Не знаю как вышло, но накануне своего тридцатипятилетия узнала, что беременная. Тобой, Игорек, беременная. Вот тогда я и решила: хватит мне, пожила, очередь жить для сына подошла... И совпало так, что мне в тот санаторий, который мы с вами сегодня видели, путёвка выпала. И как раз ровно на мой день рождения - все как сейчас. Конечно, поехала - думала, что прощаться с морем еду, чувства двоякие были: и грусть, что умру, наверное, скоро, и радость, что ты на свете вместо меня жить будешь... В санатории врачи того же мнения были - мол, категорически рожать нельзя - самоубийство это. Да я и не слушала их! Уйду на море, оденусь потеплее - целыми днями там так и сидела, булку хлеба с чайками разделяя. Все в море до самого заката смотрела. Нет, сомнение только одно было - простишь ли ты меня потом, когда вырастешь. А себя я не жалела, даже наоборот - какая-то радость была, ощущение приближающегося счастья. И вот в один из дней такое яркое солнышко выглянуло, что вдруг на небе радуга появилась! Представляете, какое чудо - радуга в январе! Пока я на неё таращилась, рот открыв от удивления, какой-то парень ко мне на камень присел. - Что, - спрашивает, - красиво? - Да, - отвечаю, - очень! А он мне в ответ: - Жаль только, что не все эту красоту видеть могут - не всем дано. - Как же так? - говорю, - Вон же она! Любой посмотреть может! - Любой да не тот, кто в землю вместо неба смотрит. Чудеса ведь только наверху происходят. - Чудеса? Нет их. - Сказала и пошла вдоль моря, о своём вспомнив. Но парень догнал. Когда он встал, то из-за своего высокого роста и худобы очень неуклюжим показался. Но его глаза были невероятной глубины и цвета августовского неба. - А вы поверьте, - уже на ходу говорит, - в жизни ведь многое так: от нашей надежды и веры зависит. Тем более, я вам радугу показал, значит теперь точно все хорошо будет... - При чем здесь радуга-то? - спрашиваю. - Это мост на небо - по ней люди путешествуют. Бывает, что некоторые по ней уходят, бывает, что, наоборот, с неба спускаются... - Значит, вы с неба спустились? - Причём здесь я? Я всего лишь радугу показываю тем, кто в этом больше других нуждается. Нет, с неба кто-то другой пришёл. И он уже с вами... Не бойтесь ничего, живите, следующая ваша радуга теперь не скоро будет... И все, воротник куртки поднял, развернулся и ушёл. Даже "до свидания" не сказал...
Через положенное время на свет ты, Игорек, появился. Все как нельзя лучше прошло, без осложнений. Врачи потом долго ещё спорили, мол, не должно было так быть, но, тем не менее, успех на свой счёт записали. Но я почему-то уверена, что не при чем здесь они - это тот волшебник с радугой... Не знаю - кто это был, может, вообще самый обычный человек! Но ведь все как он сказал, случилось. Правда, с тех пор я радуги не видела больше. И сюда в этот раз приехать захотела только из-за неё, может в этот раз повезёт... - Мама, неужели ты ради меня могла бы... Игорек встал, к матери подошёл, на пол перед ней сел, голову на колени положил. Юлька рядом пристроилась, Игорька обняла - сама плачет, слёзы ручьями. И тут на маму глаза подняла: - Спасибо за сына вам... Игорева мама улыбнулась: - Счастье, что вы есть друг у друга. И оба есть у меня... Потом ещё немного посидели - все вместе, обнявшись. Мама сказала, что на веранде пока побудет, о прошлом повспоминает, а Игорь с Юлькой спать пошли...
Утро разбудило ярким солнышком, которое заглянуло в спальню сквозь лёгкие занавески на окнах. Игорь глаза открыл с ощущением тревоги и беспокойства. Юльки рядом не было. Встал с кровати, спортивную кофту одел и тут через дверь на веранду увидел их - маму и жену. Они будто и не расставались с вечера: мама все также сидела в кресле, укрытая пледом, Юлька - рядом на деревянном полу, прислонив голову к маминому плечу. - Эй, вы чего это спозаранку? - спросил Игорек, выйдя на веранду. - Тише, - Юлька посмотрела наполненными слезами глазами на мужа. - Смотри... И снова повернулась к морю…
А там... От самого горизонта небесного отражения, прочерченного взошедшим солнцем тонкой гранью между настоящим и чем-то неведомым, невероятной дугой блистала многоцветная радуга. Другой её конец как бы прямо перед ними, на веранде заканчивался. Из-за этого воздух вокруг был пропитан удивительными запахами - и клубникой, и мандаринами, и даже розой. - Тише...- повторила Юлька, - тише, мой любимый...
Игорева мама со спокойной улыбкой на разгладившемся счастливом лице с закрытыми глазами, тоже смотрела на радугу…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге