Сборник миниатюр "Отражения"

"Отражения"

«Отражения»

За полчаса до звонка будильника, до того момента, как начнётся утренняя суматоха, короткий отрезок жизни между уходящей тишиной ночи и врывающимся шумом утра — это время целиком и полностью принадлежит мне. И я, затаив дыхание, наслаждаясь мгновением — лежу и любуюсь тобой, наблюдая, как солнечные блики лениво скользят по постели пробираясь к твоему лицу, пригревая лучами, нежно касаясь твоих рук и плеч.

Люблю смотреть как ты спишь, когда печать дневных забот ещё не успела коснуться твоего лица, делая его более суровым и строгим, но, сейчас ты расслаблен и невероятно нежен. Такой большой и сильный, и одновременно такой беззащитный, и мягкий. Лёгкая полуулыбка твёрдых губ, пушистые ресницы сомкнутых век, лёгкие морщинки в уголках глаз, от того, что ты умеешь улыбаться одними глазами, упрямый подбородок — доказательство твёрдости духа. И я не могу удержаться, и не коснуться кончиками пальцев твоей щеки и губ, едва касаясь провести по вискам, короткому ёжику волос, со вздохом отметив серебро седины. Коснуться розовой раковины ушка, скользнуть вниз, по нежной коже шеи, где бьётся «сонная» жилка, до заветной впадинки ключицы, и ниже по плечу к локтю, соревнуясь наперегонки с солнечным лучом, кто быстрее. Я люблю касаться тебя, едва дотрагиваясь, ощущая, как вся моя любовь и нежность дрожат на кончиках пальцев, я вкладываю всю свою душу в невесомые прикосновения, зная, что ты чувствуешь меня даже во сне.

Ты смешно морщишь нос, когда солнечный лучик касается его щекотя. Осталось всего несколько секунд до твоего пробуждения. Ты ещё не проснулся, но уже улыбаешься, ощущая мою руку на своём запястье, ещё одно движение вниз, и мои пальцы касаются центра твоей ладони, они такие тёплые и мягкие... Ты нежно, но крепко сжимаешь мою руку, словно, я попалась в силки, как та глупая птичка. И переворачиваясь на спину, тянешь меня к себе, укрывая в своих объятиях, и шепчешь: «- Доброе утро», и именно в этот миг — утро становится по-настоящему добрым. Ты улыбаешься и открываешь глаза. Я смотрю в твои глаза, и вижу в них своё отражение.

Всё верно, мы — отражения друг друга, и пусть так будет всегда.

Я — это ты...

"МОРЕ"

«Море»

Когда огненный шар расплавленного солнца опускается за горизонт, разливаясь золотом по морской глади — ты подходишь к воде близко-близко, чтобы набегающие барашки крошечных волн касались кончиков твоих пальчиков. Ты ощущаешь всю нежность и свежесть прикосновения. И сбрасывая платье, входишь в воду медленно, осторожно, затаив дыхание — как приникают к объятиям любимого...

Вода принимает тебя, обволакивая, и лаская каждый дюйм твоего тела, целуя каждый крошечный кусочек твоей кожи. И ты начинаешь дышать в такт с морем, и чувствуешь, что оно дышит тобой. Ныряешь, отрекаясь от прошлого, погружаясь в объятия самого страстного любовника — моря. И плывёшь, всё глубже и глубже, до изнеможения, пока лёгкие не начинает рвать на части, а потом вверх, вверх, к яркому свету луны, за своим первым вдохом нового рождения.... Это и есть таинство, то, что невозможно сравнить ни с чем человеческим...

Море прощает всё, исцеляя рваные раны, исковерканные души, смывая и очищая боль и обиды. Оно отдаёт свою любовь, дарит первый вдох нового рождения, через боль, через горящие лёгкие — дарит свободу и веру в лучшее. Освобождая тело от груза земного притяжения, вода держит тебя, позволяя лететь, паря в невесомости.

И подчинившись воле волн, ты обретаешь крылья, устремляясь вдаль, к линии горизонта, туда, где вы останетесь только вдвоём — лишь ты и море. И здесь, вдали от всего земного, ты осознаешь, что жизнь прекрасна...

"Воспоминания о будущем"

«Воспоминания о будущем»

Порой, сердце схватывает так, что невозможно дышать.Боль, каменной плитой ложится на грудь и давит, проминая под себя, лишая воздуха, выключая сознание... Это не болезнь, нет — воспоминания, прошлое, то, что ещё не ушло до конца, и уже никогда не уйдёт... То, что остаётся после: мает, напоминает, иссушает, жжёт калёным железом — память о том, чему не суждено было свершиться, что не успел сказать, объяснить, просто коснуться, вложив в лёгкое касание все свои чувства, не дотянулся — ад несвершения...

И страшно не осознание, нет, а то, что не смог, не преодолел себя и собственные страхи, эго и бог его знает, что ещё — но, не сделал то, чего страстно желал. Преданные мечты, разрушенные иллюзии, несбывшиеся надежды — тот самый груз, который волочится за душой всю жизнь, все жизни после. И нет от них спасения, они приходят среди ночи, лишая сна и покоя, нашёптывая из пелены мрака о том, что не сумел, чего не достиг. Бесконечно терзая и мучая уставшую душу, что рвётся, словно крошечная птичка из клетки бытия под названием «жизнь». И нет спасения, и покой не приходит, сколько бы не старался, и не просил прощения, зная, что его не будет.

Бредущий во мраке, но тянущийся к свету, стремящийся, но не способный, не демон, и не ангел — всего лишь человек, который не сумел.

Но, будет время, всего лишь краткий миг озарения, когда можно будет исправить то, что было сотворено, но не было завершено — достанет ли сил преодолеть собственные страхи, оставив позади тяжкий груз, и броситься с головой в омут, отринув память о былом, о прошлых неудачах, ошибках и боли. Выпорхнет ли крошечная птичка из своей клетки, чтобы в последний миг, краткий полёт насладиться свободой, любовью и возможностью просто быть... Достанет ли сил сознаться самому себе, что слабостью своей и страхом уничтожил всё лучшее. Хватит ли смелости сказать одно маленькое, но самое главное слово — «прости»...

"Снежинка"

«Снежинка»

Она неспешно брела по ночному городу, не смотря по сторонам, не выбирая маршрута, без цели, без направления — просто шла в никуда. Резкие сигналы клаксонов машин уже не заставляли её вздрагивать, лишь на короткий промежуток времени избавляя от гнетущих, тяжёлых мыслей, что роились в её сознании, заставляя идти всё быстрее, чтобы убежать от самой себя. Встреченные редкие прохожие, в основном, подвыпившие мужчины пытались заговорить с ней, но она проходила мимо, даже не разбирая слов, что летели в её сторону. Всё это казалось таким пустым и бесполезно глупым — эти юнцы, возомнившие себя истинными мачо — последствия возлияний сорокоградусных напитков, взбудораживших их кровь, начисто отключивших соображение.

В другой ситуации — она бы рассмеялась, и, возможно даже поострила над горе-ковбоями, но не сегодня.

Говорят, когда сжигаешь мосты, и ставишь точку в длительных изнуряющих отношениях — приходит покой и облегчение, так говорят... Лгут, все лгут. Она вздохнула и остановилась, глядя на тусклый свет неоновых фонарей и яркую рябь рекламных вывесок. Куда она забрела, что это за улица, и где она вообще находится? Да какая теперь разница, время потеряло своё значение, и всё вокруг утратило грани и смазало очертания. Огни поплыли перед глазами, тело перестало слушаться, становясь каким-то ватным и невесомо лёгким, асфальт бросился ей навстречу...

Что-то мягкое коснулось её лица, прикосновение было нежным, тёплым и таким успокаивающим. Сознание медленно прояснялось, кто-то настойчиво гладил её по щеке и, кажется, что-то говорил. Она открыла глаза, и чуть не закричала от страха, сквозь пелену ночи на неё внимательно смотрели два жёлтых глаза. Не ожидая от себя такой прыти, она резко села, и протерев глаза, вгляделась в темноту выискивая предмет, чуть не до смерти её напугавший.

Перед ней сидел кот, обычный серый кот, мокрая шерсть свалялась, свисая грязными сосульками, он был худ и дрожал от холода. Лишь два ярких жёлтых глаза смотрели на неё умоляюще.

— Кот! Ты кот! Боже мой, как же ты меня напугал! — сказала она животному, протянув к нему ладонь. Кот незамедлительно подставил голову под её руку, выпрашивая ласку. — Тебя тоже никто не любит, и ты никому не нужен? Как я тебя понимаю, кот! — она улыбнулась. — А ты, ты кого-нибудь любишь, а кот? Знаешь, это ведь очень важно, любить кого-то... Тогда — всё иначе, совсем иначе, когда ты любишь, кажется, что ты можешь объять весь мир, и твоё сердце становится таким огромным и сильным, что способно преодолеть любые преграды, сокрушить горы, и согреть теплом и... Она надолго задумалась. — Любовь, это когда за спиной крылья, и ты можешь разглядеть солнце, даже в самый пасмурный день, сквозь толщу облаков, и самой тёмной ночью — ты всё равно будешь видеть солнце, потому что оно светит в твоей душе... — она бессильно опустила руки.

Кот потянулся за её рукой, и положил лапки ей на колени, подняв мордочку, заглядывая ей в глаза.

— Надо же, кажется, ты меня понимаешь. Только потеряшки могут так понимать друг друга. А мы с тобой — потеряшки, мы заблудились в этом холодном, расчётливом, брошенном на произвол судьбы мире, где люди только и делают, что причиняют друг другу боль, и лгут. Я порой думаю, как в одном человеке может умещаться столько лжи? Ты не знаешь?

Кот забрался к ней на колени и свернулся калачиком, тихо урча.

— Вот и я не знаю. — грустно вздохнула она.

С неба посыпались крупные хлопья снега. — Странно, — подумала она, — конец марта, и такой снегопад. Она подставила руку и на её ладонь медленно опустилась крупная снежинка. Она разглядывала изящные прорези узора, любуясь сверкающими искрами. В её ладони лежало маленькое чудо природы, лёгкий поцелуй неба, такой невесомый и нежный, и такой недолговечный. Снежинка растаяла, оставив после себя крошечную капельку воды. Вот так и с любовью, — подумала она, — исчезая, она оставляет только воспоминания о былом счастье.

— Я буду звать тебя Снежинка, ладно, кот? Думаю, нам будет хорошо вдвоём — мне будет с кем поговорить, а ты — обретёшь дом и мою любовь. Людям очень нужно любить кого-то, это разрушает стены одиночества, и наполняет жизнь смыслом, невозможно жить без любви, это иссушает душу и уничтожает всё самое лучшее. Ты согласен? — спросила она кота и погладила его за ушком.

— Я согласен. — раздался над её головой мужской голос.

Она вздрогнула и повернула голову. Над ней возвышался высокий мужчина и внимательно смотрел на неё.

— Угу — только и смогла выдавить она.

— Снег идёт, а вы сидите на поребрике, и скоро вас совсем засыплет снегом. Разве не холодно?

— Нет, меня греет кот.

Мужчина опустился на бортик рядом с ней, и сняв с себя куртку, растянул её над ними, как палатку, укрыв от снегопада.

— Зачем? — удивлённо спросила она. — Вы замёрзнете.

— Вряд-ли. Думаю, меня согреет твоё сердце.

"Крылья"

В тот вечер я напился. Наверное, первый раз за всю свою жизнь я напился так, что не помнил себя. Как выходил из бара — не помню, в памяти всплывают лишь тусклые огни фонарей, мелькающий свет фар и какофония звуков, состоящая из бесконечного визга тормозов и гневных окриков. Я шёл в никуда, не разбирая дороги, совершенно не отдавая себе отчёта в том, что делаю. Как я оказался на открытой платформе метро на самой окраине города — понятия не имею. Метро я никогда не пользовался, что я там делал, что искал?

Более-менее сознание прояснилось, когда я уже сидел на скамейке станции, уронив голову на руки, под скрипящим на ветру единственным уцелевшим на весь полустанок фонарём. Середина августа, а ветер был нестерпимо пронзительным, словно на дворе стоял ноябрь, или мне так казалось на тот момент. Осень была не за горами, но в моей душе завывали лютые февральские метели.

Развод... Она меня бросила, но почему, что я сделал не так?

Вот так я и сидел размышляя, возвращаясь всё время к одному единственному вопросу, что стучал в висках, словно молотом по наковальне — «Почему? Как она могла так поступить со мной?!». Ведь я любил её, любил... Я делал всё, чтобы она была счастлива, неужели этого было мало? Горечь обиды — скатилась горячей слезой по небритой щеке, окончательно выведя сознание из безразличия алкогольного тумана. Мне вдруг стало неимоверно холодно, бил озноб, видимо, действие спиртного закончило свою «анестезию» и перешло в стадию муторного похмелья, от чего на душе стало ещё мерзопакостнее.

Мне не хотелось двигаться, тело, словно парализовало, идти я просто не мог... Да и куда, собственно, мне было идти и зачем? Наш дом был выставлен на продажу, городская квартира опустела без её вещей, там стало невыносимо пусто, темно и холодно. Я поплотнее закутался в тонкий кашемир пиджака, и прижался к краю лавки, пытаясь хоть в этом уголке отыскать кусочек тепла, что мог бы согреть меня и моё замёрзшее сердце. Меня нисколько не волновала та жалкая картина, которую я собой являл: хорошо одетый, подтянутый мужчина средних лет, съёжившийся на лавке, что тот бомж. Именно так это и выглядело со стороны, окажись сейчас кто-нибудь, хоть одна живая душа рядом. Но никого, только старый, скрипучий фонарь с мутным стеклом, да пронизывающий до костей ветер были моими соседями.

Наверное, незаметно для себя, я заснул. Пробудившись от лёгкого движения тёплого воздуха, и неясного шороха крыльев, ещё не открыв глаза, я подумал, что это пролетела какая-то припозднившаяся ночная птица. Даже птица спешит к себе домой, в своё гнездо, где её обязательно кто-то ждёт... А что осталось у меня? Видимо, я сказал это вслух.

— У Вас есть целая жизнь и сердце полное любви... — раздался совсем рядом тихий женский голос.

Я подскочил от неожиданности, и с удивлением уставился на ночную гостью, столь внезапно появившуюся рядом. Она сидела на том краю лавки, из-за её спины выступали очертания какого-то крупного предмета, который невозможно было разглядеть под призрачным светом фонаря, выхватывающим из мрака ночи лишь силуэт. Я силился разглядеть незнакомку, она была слишком бледна, что было отчётливо видно даже в полумраке, и лишь глаза её лихорадочно сверкали. Длинные тёмные волосы спускались сплетённой косой на левое плечо. Высокая, статная женщина, в лёгкой накидке с покрывающим плечи палантином и длинной юбке, она сидела на самом краешке скамьи так, словно восседала на троне.

— Я не хотела Вас напугать, простите. — печально сказала она, и отвернулась.

— Да... — я не смог найти подходящих слов, поэтому выпалил первое, что пришло мне в голову, — Вы ждёте поезд?

Она посмотрела на меня, и по её лицу скользнула лёгкая улыбка.

— Поезд? Боюсь, мой поезд давно ушёл, оставив меня на перроне.

— Я не это имел ввиду, здесь метро, и... — нужные слова всё никак не находились. Чёртов алкоголь затуманил разум и начисто лишил соображения. — Простите, я несу чушь. Вы не успели на последний рейс?

— А Вы?

— Я? Да, наверное... Но если честно, я даже не представляю, где я сейчас нахожусь.

— А разве это так важно сейчас? — заметно погрустнев и опустив глаза спросила она.

— ... Я не знаю. Наверное, сейчас это уже не имеет значения. — я совсем сник и опустился обратно на лавку. Ветер подул с новой силой, словно пытался превратить мою кровь в крошечные кристаллы льда.

Так мы и сидели, по разные концы скамьи, думая каждый о своём.

Я поднял воротник, и втянул голову в плечи, пытаясь отыскать хоть каплю тепла в тонком пиджаке. Она, заметив моё движение, придвинулась ко мне чуть ближе, и размотав кольца длинного палантина, укрывавшего её плечи, протянула мне его край.

— Возьмите, накройтесь хоть немного, Вы согреетесь.

В нерешительности, я взял протянутый мне край мягкой ткани и прикрыл открытый ночному холоду бок.

— Спасибо. Не думайте, я не бомж...

— А разве это имеет значение? Вы — человек, который замерзает, так разве я не могу подарить Вам хоть капельку тепла?

Я не нашёлся, что ответить, но от её слов вдруг стало теплее, или так грел её шарф. Удивительное тепло заставило кровь пульсировать быстрее, я согрелся и, видимо, отключился.

Из забытья меня вывел звук, больше похожий на стон. Я обернулся, моя спасительница сидела ко мне вполоборота, её плечи вздрагивали.

— Вы... Вы плачете? Простите, это не моё дело, но, если Вас кто-то обидел, я... — а дальше, слова повисли в воздухе. А что я? Что я мог для неё сделать? Найти её обидчиков и затеять уличную драку? Ничего. Я не мог ничего сделать для человека, который меня согрел, и от этого понимания стало тоскливо.

— Ничего, всё в порядке. Девочки иногда плачут, с нами такое случается... — не поворачивая головы ответила она. — А что случилось с Вами?

— Со мной случился развод. — махнув рукой на все приличия, ответил я. — Я напился, и вот я здесь, даже не знаю, как я тут оказался.

— Понимаю, Вам больно, и Вы не нашли ничего лучше, чем «залить горе», вот только это — не выход. Пробуждение после забвения всегда горше и в несколько раз больнее, потому что ничего не изменилось.

— Я уже успел в этом убедиться. Странное ощущение, как будто вместо сердца теперь чёрная дыра.

— Вы любили её. — не спрашивая, а утверждая сказала она.

— Да... Я люблю её, и не понимаю, почему она так поступила...

— Наверное, Вы не подарили ей крылья...

— Простите, что? Я не расслышал... — смутился я, а незнакомка повернулась ко мне, и мягко улыбнулась.

— Крылья. Вы не смогли подарить ей радость полёта.

— Я не понимаю! — я начинал злиться, да какого, собственно, члена парламента я тут разоткровенничался.

— Любовь, она дарит женщине крылья и радость совместного полёта. Ведь это так просто, но мало кто об этом задумывается, принимая за обыденность. Крылья — это просыпаться вместе каждое утро и слышать «Доброе утро, любимая», видеть счастливую улыбку и сияние глаз, это долгие, неспешные поцелуи и бесконечное желание касаться друг друга, это кофе в постель и подаренная алая роза, тепло рук на плечах и едва слышимый на выдохе шёпот «Я люблю тебя»...

Она говорила так тихо и так проникновенно, что у меня мурашки побежали по коже. Я начал вспоминать, ведь у нас так и было, сначала... А потом, я погрузился в работу, пытаясь сделать для неё как можно больше и дать всё самое лучшее. Лучший дом, лучшую машину, дорогие подарки... Я уставал, выматывался, стремясь заработать как можно больше денег, чтобы она...

— А ей это было нужно? — раздался тихий шёпот, словно она прочитала мои мысли.

— Я был занят и всё делал для неё! — резко ответил я.

— Вы не подарили ей счастливый смех, и упустили момент, когда она перестала искренне улыбаться. Посмотрите правде в лицо, Вы делали это для себя, для повышения собственного статуса, удовлетворения собственного эго, для лучшего вида, но не для неё. Вы даже ни разу не спросили, чего хочет она. А ей было нужно совсем другое — Вы, Ваше внимание и забота, любовь и ласка, нежные объятия и время... Время, проведённое вместе за вечерними разговорами ни о чём, и обо всём на свете, за просмотром милой старой комедии, вечерними прогулками в сквере...

Гнев закипая поднимался во мне. Да что она может знать, почему берётся судить, всё совсем не так. Я открыл было рот, чтобы произнести гневную тираду, и был остановлен её взглядом. Что-то в её глазах заставило меня замолчать, и гнев исчез. Ещё через секунду, я понял, что она права. Моя жена ждала меня, а не моих подарков и поздних усталых возвращений, а я, какой же я был идиот...

Ночная гостья встала, и сняв с плеч холщовый мешок, что висел у неё за спиной на манер рюкзака, протянула его мне.

— Возьмите, теперь они Ваши.

— Что это?

— Крылья.

— Крылья? Но, зачем, я же не птица! — горько усмехнулся я, только сумасшедшей мне сейчас и не хватало.

— Вы сможете подарить их той, кого любите. И тогда, вы снова сможете летать.

— Поздно, теперь уже поздно...

— Правда? Вы в этом уверены? На самом деле, всё зависит только от Вас, ведь выхода всегда два: либо предпринять попытку и попытаться всё исправить сейчас, либо ждать следующей жизни, может, там повезёт.

— Я не смогу...

— Нет такого слова — «не смогу». Есть только «хочу», или «не хочу». Когда Вы захотите всем сердцем, сможете сделать то, о чём многие и мечтать боятся.

Она протянула мне объёмный мешок, что на деле оказался легче пуха, и сказала:

— Возьмите, они пригодятся, я точно знаю.

— А как же Вы? — принимая дар из её рук, удивился я.

— Они мне больше не нужны, мне не с кем больше летать.

— И у Вас развод?

— Нет, — она печально улыбнулась, — мы не женаты. Я совершила ошибку, пытаясь разбудить любовь там, где её нет, и вот, расплата за подаренную любовь — сломанные крылья.

— Но, почему?! Неужели, он такой подлец, что смог так поступить с Вами?

— Что Вы, нет. Даже самые красивые люди, порой, совершают самые некрасивые поступки. Просто, я дала ему гораздо больше, чем он смог вынести, я отдала ему всю свою любовь, и он испугался.

— Испугался чего?! — недоумевал я.

— Чувств, ответственности. Любовь — это большая ответственность — быть рядом с тем, кого любишь, оберегать, хранить, ценить, уважать, заботиться, просто быть рядом... Можно перечислять бесконечно долго, но каждый видит эту ответственность по-своему. Он не захотел этого принять, поэтому исчез из моей жизни без объяснений, не прощаясь.

— Да он просто трус!

— Просто несчастный человек. Я думала, что его любовь спит... Но, нельзя разбудить то, чего нет. Его душа полна боли и обиды, понимания несправедливости. Он очень многое пережил и многое потерял. Его сердце не справилось с болью и ожесточилось, его душа окаменела, и теперь, он причиняет боль всем, кто питает к нему искренние чувства. Не от злости, нет, из страха довериться вновь...

— Эдакий застенчивый садист...

— Ему был дан шанс всё исправить, но он не решился. Теперь и Вы постарайтесь не потерять эту возможность.

Она уже повернулась, чтобы уйти, и в этот момент меня осенила догадка, что я не смог сдержаться и закричал ей вслед.

— Постойте, подождите! Вы... Вы ангел?

Женщина остановилась, повернулась ко мне и улыбнулась, улыбка получилась очень печальной, и в то же время светлой и прекрасной.

— Была. Я была его ангелом. Теперь, я буду учиться ходить по земле. Без крыльев, без любви, без него.

— Ангел без... Осталось сменить всего одну букву и... — ужасная догадка окатила меня ледяной водой. — Ангел без любви — бес.

— Отныне — просто женщина. В моём сердце ещё живёт любовь, любовь к нему и ко всему живому, возможно, это ещё кому-нибудь пригодится...

— Подождите, а что теперь будет с ним?

— Я буду молиться за него, но иногда, воспоминания о нас — будут терзать его... Это тяжкое испытание, но он сделал свой выбор.

— А разве, разве у него нет права на второй шанс?

— Это и был его второй шанс. Третьего не дано, увы... — её плечи поникли, и она опустилась на скамью.

Я не знал, как её утешить, как помочь. Мне было больно за неё, я чувствовал её боль, как свою собственную. Но я уже принял решение, мне было нужно торопиться, чтобы не упустить свой второй шанс.

— Давайте я закажу такси, и мы поедем вместе. Сначала мы отвезём вас туда, куда вы скажете, а потом я поеду... Поеду домой.

— Отличная идея, но куда мы вызовем такси?

— Как куда? Сюда, разумеется.

— А Вы знаете, где находится это «сюда»? — она рассмеялась, увидев моё вытянувшееся от удивления лицо. — На той стороне платформы должен быть указатель. Я сейчас посмотрю, и скажу Вам название.

Я вызвал такси, и присвистнул от неожиданности, услышав стоимость вызова, казалось, что я нахожусь в другой части вселенной, а не города. Моя незнакомка искренне улыбалась мне, и это согревало мою душу. Я был полон решимости всё исправить.

В ожидании такси, мы беседовали уже спокойнее, без лишнего трагизма, внезапно перейдя на «Ты», как старые добрые друзья. Мы тесно прижались друг к другу, укрывшись её палантином, будто пледом.

— Значит, ты говоришь, что если она будет чаще смеяться, у неё вырастут крылья?

— Конечно! — звонко смеялась она. — Может, у неё не вырастут такие огромные крылья, как ты себе представил, зато, сто процентов у тебя не вырастут рога. Запомни, её глаза должны лучиться от смеха, а не от непролитых слёз. Дари ей себя и своё время, и она подарит тебе гораздо больше, она подарит тебе целый мир, в котором только ты ей будешь нужен, как воздух... — щемящая сердце пауза повисла в воздухе.

Вдали показался пляшущий свет фар, к нам мчалось такси. Мы спустились с платформы к дороге.

— Спасибо тебе. — шепнула она. — У вас всё получится, верь себе и своему сердцу, ещё не всё потеряно.

— Да... — замер я. — И у тебя, всё наладит... — окончание повисло в воздухе. Машина была уже совсем близко.

— Боже мой! — воскликнула она, — я оставила палантин на платформе! Садись в машину, я сейчас... — она побежала к лестнице, ведущей к станции.

— Я принесу! — кинулся за ней я.

— Нет, я сама. Садись в машину. Всё будет хорошо, обещаю!

Такси остановилось возле меня. Я плюхнулся на заднее сидение и зябко потёр руки, водитель удивлённо посмотрел на меня и спросил: «- Едем?».

— Нет, мы ждём! — ответил я.

— Кого? — спросил он.

— Там женщина, разве Вы не видели?

— Женщина? Нет, я не видел. — недовольно пробурчал он.

— Женщина, она оставила палантин на платформе и пошла за ним, сейчас вернётся.

Водитель развернулся ко мне, на его лице читалось полное недоумение.

— На платформе никого нет, сам посмотри! Вот вывеска, под ней лавка, и больше никого.

Я опустил стекло окна и выглянул наружу. На платформе, под вывеской с указанием станции стояла одинокая скамейка и больше никого не было, ни души...

Я пошарил рукой по сидению, в поисках холщового мешка с крыльями, конечно-же, его там не оказалось. Мне стало дурно. Галлюцинации? Нет! Этого просто не может быть! Она была там, она согревала меня своим теплом, я говорил с ней, она...

Назвав водителю адрес, я прижался лбом к прохладе оконного стекла. В области сердца предательски закололо. Я сунул руку под пиджак и с удивлением вытащил перо. Огромное, белоснежное перо с перламутровым отливом, что кольнуло меня в самое сердце. Я чуть не расплакался от облегчения, она — ангел, и она была там со мной, на той платформе.

Оставшуюся часть пути, я ёрзал на сидении, будто сидел на иголках, постоянно поторапливая водителя, умоляя ехать быстрее. Едва мы подъехали к дому, я отдал водителю деньги, даже не подумав взять сдачу и рванул к лестнице. Буквально взлетев на седьмой этаж, я стал трезвонить и стучать в двери, как безумный.

Дверь открылась, на пороге появилась моя бывшая, но всё ещё любимая жена. Встревоженный взгляд её заплаканных глаз, поразил меня, словно удар молнии. Всё вдруг стало так просто, ясно и понятно — она всё ещё любила меня. Я схватил её в охапку и прижал к себе, она не сопротивлялась.

— Умоляю, давай начнём всё сначала! — шептал я, как безумный. — Я подарю тебе крылья, и мы будем летать вместе, только вернись ко мне, я не могу без тебя!

Она мягко отстранилась от меня, по её лицу текли слёзы, глаза лихорадочно блестели. Пытаясь спасти положение, я выпалил:

— Я видел ангела, она подарила нам крылья, чтобы мы снова могли летать! Она сказала, что у нас есть ещё один шанс!

— Милый, ты пил сегодня? — с мягким укором спросила она.

— Да, пил, много, но это правда! — с этим словами, я достал из внутреннего кармана пиджака перо и протянул его ей. В этот самый миг я понял, сейчас решается наша судьба, мне стало страшно, безумно страшно, как не было ещё никогда в жизни. На секунду мне показалось, что меня коснулся тёплый ветер, и знакомый голос шёпотом произнёс: «Всё будет хорошо, обещаю».

Моя жена стояла и внимательно разглядывала белоснежное перо с бликами перламутра. Я не выдержал, схватил её в объятия и шёпотом, что показался мне криком сказал: «- Умоляю, дай мне ещё один, последний шанс. Я люблю тебя, ты нужна мне как воздух!». После этих слов она обмякла в моих руках, словно тряпичная кукла, я подхватил её и прижал к себе.

— Я верю ангелам... — сквозь слёзы улыбнулась она и обняла меня за шею.

Прошло несколько лет, мы снова поженились, и воспитываем двоих прекрасных детей. Я пристально слежу за тем, чтобы глаза моей любимой лучились от счастья, а не от непролитых слёз. Мы бережём «наши крылья» — то самое перо, оно хранится в специально заказанной для него стеклянной колбе, и будет передано нашим детям, как символ настоящей любви. Мы часто говорим с женой о той самой встрече на платформе, которая изменила нашу жизнь, подарила крылья и научила летать. Жаль только, что я не смог, так и не смог отблагодарить ту, кто согрела мою душу своим теплом и светом, но я помню о ней, всегда буду помнить. И я искренне верю, что в её жизнь придёт человек, который подарит ей новые крылья...

"Осень"

«Осень»

Моя осень, она пахнет яблоками и прелой листвой, чуть морозным воздухом по утрам и влажной землёй. Мой сентябрь — это аромат свежесваренного кофе со сливками и перчиком чили, прогулки по ночному городу, подсвеченного мириадами огней и попытки удержать остатки тепла уходящего лета. Это шелест дождя за окном, шуршание листьев под ногами в старом парке, любимый читающий ангел в новом шарфе, и долгие прогулки «рука в руке».

Мой октябрь — это золото листвы и прозрачная синь небес с бегущими по небу белыми барашками облаков, как по — волшебству меняющими свой облик с принцесс на драконов и обратно. То пунцовый, то нежно розовый с бирюзой океан заката, тёплые объятия и долгие разговоры ни о чём, и обо всём на свете длинными вечерами. Это тёплый клетчатый плед в старом кресле-качалке, и чашечка горячего шоколада с зефирками в полночь.

Мой ноябрь — это морозное утро, припорошенное лёгким покрывалом первого снега. Впадающая в долгую зимнюю спячку природа — скукожившиеся, почерневшие от заморозков листочки, холодный воздух с примесью пряной свежести и бесконечное желание вернуться обратно в кроватку, где так тепло и уютно.

Моя осень — это ожидание первого снегопада, разноцветных огоньков гирлянд, настоящего рождественского чуда и прогулок под сыплющимися с неба хороводом пушистых снежинок. Это древний танец пламени в камине и бесконечные объятия любимого, в которых так надёжно, тепло и спокойно. Моя осень — она полна любви и нежности. И впереди зима, и долгие ночи, шерстяные носки и глинтвейн в глиняной кружке...

Но вообще-то, я люблю лето.

"Эффект Мотылька"

Эффект Мотылька

«Глупые мотыльки, привлечённые светом лампы, с гулким стуком бьются о горячее стекло снова и снова, падая в изнеможении и взлетая вновь...

— Вот так и люди, — думала она, сидя на веранде, раскачиваясь в любимом кресле качалке, укутавшись в старый клетчатый плед, — всю жизнь бьются, летя на неверный свет кажущегося счастья, обжигаются и снова летят туда-же, хотя рядом открыта дверь, где полно тёплого света. Но нет, мы летим на жаркое пламя обещающее рай, преодолевая боль и сомнения, преграды и препятствия, пытаясь реализовать собственные иллюзии, и достигая — умираем от разочарования. Потому что иллюзии, увы, пусты, и там, за этой преградой нет ни света, ни тепла — лишь тонкая проволочка оставшейся надежды, что не может ни согреть, ни осветить.» — она дочитала до точки и захлопнула книгу, отбросив её на чайный столик.

— Чёрт, как же верно! Как верно сказано! — сказала она вслух, и посмотрела на книгу, которую только что читала. И кто бы мог подумать, что и её саму постигнет «эффект мотылька» — лететь на свет кажущегося счастья, придуманной любви, обжигаться, падать, и снова лететь к блаженным обещаниям рая, точно зная, что не будет ничего, кроме очередной ловушки, и дикой изнуряющей боли разбитого сердца. Да, что там говорить... Всё это уже было, но что-то внутри неё заставляло верить в лучшее. Какое-то глупое сердце, а мозг, он то почему молчал всё это время, или его парализует действие эндорфина и серотонина? Он отключается и прекращает думать? Кошмар, это просто какой-то кошмар! — размышляла она. Сейчас, когда жизнь уже практически вернулась в своё русло, и мозг больше не взрывается болью при мысли о нём, и не изматывает бесконечными вопросами «Как, за что, почему и зачем» — стало легче, значительно легче, даже как-то безразлично пусто, и всё равно... Где-то далеко, на задворках сознания, нет-нет, да проскользнут мысли о нём, кольнут остриём кинжала. Мысли о том человеке, которого она знала и любила — добром, нежном, чутком, ласковом. Хотя, нет — это не так, это она придумала его таким, а он лишь подыграл ей. А какими были их встречи — полными любви, нежности и чувственности, когда от простого касания рук по телу пробегала не просто дрожь, а казалось, пронзала молния, захлёстывая волнами наслаждения и удовольствия... И опять, это только её иллюзии, не его. В его мире — всё гораздо проще и примитивнее. И нечего было ждать, и не на что рассчитывать, но самое отвратительное это то, что она прекрасно знала, чем закончится этот роман, знала, что обожжётся, но всё равно летела на пламя, возвращаясь к нему снова и снова, забывая о боли, которую он так мастерски причинял ей. Вот и получается, что она и есть — самый настоящий «глупый мотылёк». Столько воспоминаний, добрых и нежных, и всё это осталось в памяти, а в реальности — ничего, совсем ничего, только отголоски пережитых страданий. А ведь она запретила себе думать о нём, так почему сегодня, снова, несмотря на все запреты мысли о нём опять прокрались в её сердце, и заняли собой всё её существо. Наверное, книга всколыхнула уснувшие эмоции, пробудив раненного зверя. И так вдруг стало маятно, и удушливо серо, и мозг тут же услужливо нарисовал картинку их встречи, той самой, последней встречи, скомканное прощание и его торопливое: «Спасибо за всё, мне надо бежать». Бежать, именно! Беглец несчастный...

Она заметалась по комнате, пытаясь отогнать назойливые видения, и неловко взмахнув рукой, со всей силы врезалась локтем в угол книжного шкафа.

— А — ай! — вскрикнула она, и прижала к себе ушибленную руку. — Милый вспомнил...

Она плюхнулась обратно в кресло и стала массировать локоть, тот нещадно ныл.

— Ну надо же, точно милый вспомнил, да ещё как вспомнил! — недовольно ворчала она.

Кот, дремавший по своему обыкновению на книжных полках, недоумённо поднял голову, посмотрел на верещащую хозяйку и пробурчав недовольное «Мяв», улёгся обратно.

— Нет, ну надо же, он ещё и недоволен! Хозяйка тут покалечилась, а этому, хоть бы хны. Сволочь пушистая, наглая рыжая морда! — выговаривала она коту. — Нет, чтобы пожалеть, поластиться — он дрыхнет! Все вы мужики одинаковые! Пожрать и на боковую!

Муррр — довольно проурчал кот, словно соглашаясь. Он лениво потянулся, медленно, словно нехотя открыл свои зеленущие глаза, совершенно чётко осознавая свою неотразимость, и рыжей молнией спикировал на руки к хозяйке.

— Мурр? — словно вопрошая, что случилось он заглянул в лицо хозяйке.

— Да какой уж тут мур! — расплываясь в улыбке и гладя золотистую шерсть своего любимчика смягчилась она. — Хреново мне, понимаешь?

— Мурр! — ответил кот, выгибая спинку, подставляя голову под ласкающую его ладонь.

Она прижала рыжее чудо к груди, уткнувшись носом в пушистую шелковистость шёрстки: «Всё то ты понимаешь, да вот жаль, поговорить со мной не можешь. Всё только мур, да мур». Кот довольно заурчал, словно внутри у него завёлся моторчик, и от этой вибрации стало как-то спокойно, и сразу захотелось спать. Стряхнув с себя оковы сна, она аккуратно встала, бережно переложила кота на сидение и пошла одеваться. Пора на выгул с собаченькой. А как известно — нет лучшего лекарства от стресса, чем неспешная прогулка по парку. Воспоминания всё ещё кружили, терзая её память — от них так просто не отмахнёшься. Он натянула джинсы, свой любимый белый свитер крупной вязки «косами», связанный заботливыми тёплыми руками бабушки, надела кроссовки и подозвала собаку. Чёрный лабрадор, спокойно наблюдавший за сборами хозяйки, по команде сорвался с места и встал рядом, в ожидании прогулки.

— Ну, что, пойдём гулять? — спросила она свою собаку, преданно смотрящую на неё карими глазками — вишенками, виляющую хвостом с такой силой, словно готовилась к взлёту. В этот момент, в заднем кармане джинсов, лениво тренькнул телефон. Даже не удосужившись посмотреть на дисплей, она приложила телефон к уху.

— Да? — вопросительно сказала она.

— Привет. Это я. — сказал мужской голос.

Ей не нужно было смотреть на номер входящего, переспрашивать «кто это», она узнала его голос, но ответить не могла. Горло, словно невидимой рукой сжал спазм, сердце заколотилось часто-часто, воздуха не хватало, даже голова закружилась. Минуты тянулись, словно масло, медленно, неспешно. На том конце трубки тоже молчали. Она с трудом выдохнула.

— Ты меня слышишь? — немного нервно спросил он.

— Да. — шепнула она хрипло, её горло враз превратилось в пустыню Сахару.

— Пожалуйста, поговори со мной — просительно протянул он. — Мне очень нужно поговорить с тобой. Только не молчи, прошу.

— Я слушаю. — устало выдохнула она, а в голове чередой понеслись мысли: поговорить, спустя целых три месяца, а где ты был раньше, когда был так нужен?

— Я виноват перед тобой, и прошу у тебя прощения.

— Прощения? За что? — совершенно сбитая с толку этой фразой воскликнула она.

— За своё поведение, за то, что исчез так надолго, за всё, что натворил.

Её мозг был готов вот-вот взорваться: Прощение? Он просит прощения сейчас? А как же, всё это время, что она провела без него, недоумевая почему произошло именно так, бесконечно задавая себе вопросы «что она сделала не так и что случилось», умирая от нестерпимой боли, что разрывала её сердце, от горьких рыданий, скрываемых плотно прижатой к лицу подушкой, прощение?

— Зачем тебе моё прощение? — резче, чем хотела спросила она.

— Я знаю, что обидел тебя, но поверь, я не хотел... Так сложилось.

— Дорогой, — внезапно осознав всю комичность ситуации ответила она. — Тебе не нужно моё прощение. Ты поступил так, как спланировал заранее. И я это поняла ещё тогда, когда ты оставил меня на полдороги, даже не проводив до дома. Хотя, постой, нет! — она уже улыбалась в трубку, ей вдруг стало так легко и просто. — Я поняла весь твой план ещё тогда, в спальне, когда ты проболтался, что сменить номер телефона и аккаунты в соцсетях не составляет никакого труда — был человек и нету, и никто не найдёт. Ты спланировал всё это заранее, бросив меня, как сломанную игрушку, надоевшую куклу. А сейчас, ты звонишь, потому что твои «новые куклы» закончились, и ты решил вернуться к старым.

— Что ты несёшь! — раздражённо ответил он. — Ты всё совсем неверно поняла, я вернулся потому что...

— Потому что, что?! — несколько громче, чем нужно ответила она. — Потому что понял, что любишь? Серьёзно? Милый, всё это у нас с тобой уже было, я всё это уже слышала! Больше, я на твои дешёвые трюки не куплюсь. Ты просто садист, который испытывает кайф, причиняя боль тем, кто имеет неосторожность влюбиться в твою показную нежность и глубину, в твою маску милого, ранимого мужчины. Хватит, слышишь? Ты не оставил мне ни единой причины верить тебе. Ты предал меня и мои чувства, снова! Ты клялся, что ты не подлец, и тут-же предал моё доверие. Как же низко ты пал!

— Ну ты и стерва!!! — рявкнул он в трубку.

— Возможно. — согласно улыбнулась она, наконец-то всё окончательно прояснилось, и в её голове всё стало на свои места. — Такой меня сделал ты. А вообще, знаешь, в наших отношениях стервой был ты. А я — всего лишь женщина, которая любила тебя, и принимала таким, какой ты есть, за что и поплатилась, получив вместо любви долгие холодные ночи полные слёз и терзающую душу боль. Больше не хочу.

В трубке раздались короткие гудки отбоя.

Она ещё долго смотрела на погасший экран, затем сунула телефон в карман. Ей вдруг стало необычайно легко и спокойно. Легко так, словно за спиной выросли крылья.

Всё. Больше ничего нет, ни изнуряющего тянущего чувства постоянного ожидания, горькой обиды, неясного чувства вины. Всё прошло, как дым — целая эпопея затянувшейся больной любви окончена. Я свободна, наконец-то! Теперь вперёд, в новую жизнь, полную радости, солнечного утра, чудесных дней и никаких тягостных ожиданий! Наверное, мой мотылёк окончательно сгорел, а его пепел подхватил и развеял ветер.

Взяв на поводок подвывающую в нетерпении собаку, погладив её лобастую голову, она не удержалась и чмокнула её в нос. На что та, незамедлительно поморщилась и чихнула, вызвав у хозяйки приступ искреннего смеха.

Она шла по старому скверу, наслаждаясь лучами осеннего солнца, беззаботно глядя на плывущие облака, на счастливо скачущую в шуршащих листьях собаку, улыбаясь случайно встреченным прохожим.

В её сердце царил долгожданный покой.

Наверное, так выглядит эффект стервы.

"Сон"

«СОН»

Вечный город окутал сырой туман, а как иначе, в этом городе свинцового неба, бесконечной паутины водяных каналов, извечной мороси холодного дождя — солнце крайне редкий гость. Милости от погоды ждать не приходится, капризы природы с лихвой компенсируются красотой созданной великими мастерами зодчества, но кто же на неё смотрит, кроме приезжих, которых здесь в два раза больше, чем коренного населения. И всё же, всё же...

Он невероятно прекрасен, этот старый город, где унылая серость осеннего неба подсвечена солнечными бликами жёлтых фонарей, огнями разводного моста, золотом крылатых львов и величием храмов, будто пронзающих своими шпилями набрякшие тучи.

Город величия и разрухи, где бок о бок соседствуют красота дворцов и обшарпанное уродство жилых домов. Дворы колодцами, в которых никогда не бывает солнца, крошечные пятачки зелени жилых районов и заливные луга дворцовых парков.

Город диссонанса и гармонии. Его невозможно не любить, он живой, он дышит и принимает в свои объятия, либо отталкивает, выбрасывая на берег Финского залива.

Толпы туристов, спешащие прохожие, все неслись мимо, не обращая никакого внимания на одинокую, словно окаменевшую фигуру неподвижно сидящую на гранитной скамье набережной у Троицкого моста.

Перед его пустым взором проносились лица, тысячи лиц, но он не видел их, так же, как и они не замечали его. Порой ему казалось, что он находится в каком-то параллельном измерении, вроде бы — вот он есть, сидит здесь, а вокруг него люди, и в то же время, его как бы и нет, он просто не существует, лишь наблюдает за проносящейся мимо него жизнью. Он с трудом пошевелился, стряхивая с себя оцепенение, ему казалось, что он не просто слился с камнем, скорее врос в этот гранит, и совсем скоро станет его частью, такой же холодной и бесчувственной.

Промозглый ветер с Невы вцеплялся в него ледяными пальцами, отнимая остатки тепла, хлеща по лицу водяной пылью. Он с трудом поднял руку, достав из внутреннего кармана пиджака заветный стаканчик. Непослушными, одеревеневшими пальцами отвинтил крышку, горло внезапно пересохло в предчувствии жгучего удовольствия. Крышка со звонким стуком упала к его ногам, к остальным четырём предшественницам валявшимся там-же. Он сделал глоток и зажмурился, почувствовав обжигающий маслянистый вкус редкостного пойла, гордо именуемого коньяк «Золотой резерв». Это всё, что ему было нужно сейчас и последние лет семь, всё остальное не имело значения. «Коньяк» обжёг горло, подарив иллюзию тепла, в голове зашумело, отгоняя прочь навязчивые мысли, вызывая беззаботную лёгкость.

... — Хорошо — думал он, — вот так гораздо лучше. Отличное состояние, из которого он так не любил выходить. В голове пусто и легко, никому ничего не должен, никаких забот, проблем и ненужных угрызений совести, впрочем, какая совесть? Совесть, честь и достоинство он потерял уже давно, обменял на «вольную жизнь» свободного художника — никаких привязанностей, за исключением своих любимых стаканчиков «золотого резерва», всё остальное побоку — это его жизнь, его выбор, а память — легко стереть ещё одной порцией коньяка. Он вяло улыбнулся своим мыслям — я свободен ото всех и от всего, и это главное. Отяжелевшие веки смежил пьяный сон, он уронил голову на грудь.

Он парил высоко, над стальными водами Невы, над бесчисленными мостами, мокрыми крышами домов и приветливым светом вечерних окон. Где-то там внизу, куда-то спешили и бежали люди, обычные люди, загруженные своими проблемами и заботами, полные различных чувств и эмоций, и только он был выше всего этого, ему всё было безразлично. Время замедлило свой бег, и он увидел фигуру, одиноко сидящую на гранитной лавке набережной. Что-то знакомое показалось ему в этом облике, что-то до боли знакомое, что заставило сжаться его холодное сердце. Он опустился чуть ниже и увидел крошечные фигурки, сидящие на плечах человека, его плечах. Он пристально вгляделся — на правом плече сидел крошечный белый ангел с опущенными крыльями, на левом плече сидело что-то чёрное, уродливое. Маленький ангел тихонечко плакал, роняя слёзы, похожие на бриллиантовую крошку, чёрный радостно подпрыгивал и корчил рожицы.

— Чего ты опять рыдаешь? — обратился чертёнок к ангелу. — У него всё отлично, смотри, дрыхнет, доволен, всё у него хорошо! Сейчас проспится и поползёт домой, по дороге купит своего пойла и жизнь снова наладится!

— Нет, не хорошо, совсем не хорошо! Неужели ты не видишь? Ему больно! — ответил ангел и его рыдания усилились.

— Да чему там может быть больно? Там пусто, а пустота не болит! Что ты со мной вечно споришь? Поздно уже рыдать, раньше надо было думать, теперь — он полностью мой. Посмотри, ему отлично — ничего не болит, совесть — чертёнок ехидно рассмеялся, — не мучает, он её пропил! У него теперь одна дорога, и он бодро по ней идёт, по той самой дороге, которую выложил сам, из своих крышечек. — чертёнок весело отплясывал на левом плече.

— Прекрати! — закричал ангел. — Прекрати немедленно! Это ещё не конец, я ещё здесь, я с ним, и я буду держать его за руку до последнего, я буду бороться за него и направлять, и...

— Ну да, ну да! Поздно уже, бороться он будет. — чертёнок рассерженно сел, скрестив ноги. — Не слышит он тебя, да и никогда не слышал. Не нужна ему твоя чистота, свет и любовь, не хочет он, понимаешь? Что ты подарил ему, вот скажи, что дали ему твои чувства, любовь, преданность? Ничего хорошего — одни страдания, да переживания. А на кой они ему? Во-от, а ты подумай, не фиг крыльями попусту махать.

— Замолчи, пожалуйста. — устало ответил ангел, и закрыл лицо ладошками. — Я старался, я берёг его, я подарил ему всё самое лучшее: счастье и радость, любовь и верность, я дал ему крылья. Я отдал ему всё, но он не смог удержать, просто не сумел. И ему стало больно, а ты!

— А что я? — подскочил чертёнок. — Это была честная борьба! Он отказался от тебя и пришёл ко мне! А со мной проще, я же не запрещаю, а разрешаю то, что хочется. А ему хотелось мстить за свою боль, и он мстил, всем. Потом он захотел забыть, и я подарил ему забвение. Он хотел просто жить — и я разрешил ему, стерев нормы принципов и морали. Это у вас всё нельзя, бесконечное прощение, смирение и принятие, а у меня можно, так проще и лучше! Ты дал ему любовь, а это оковы обязательств — я избавил его от этой ноши и дал свободу. И вообще, надоел ты мне. Вечно спорим с тобой, но сейчас ты проиграл.

— Нет. Ещё не поздно, он обязательно вспомнит. Он вспомнит мамины руки и её глаза — они вернут ему тепло и веру в лучшее. Он вспомнит свою первую любовь и те чувства, что затопили его, расправив крылья за спиной. Он вспомнит радостный смех своего первенца, и это согреет его сердце. Он вспомнит глаза той, кто любила и прощала его несмотря ни на что, он захочет всё изменить...

— Но у него уже ничего не получится, поздно. — вздохнул чертёнок. — Прости, но в этот раз ты проиграл, я забираю его с собой.

Неподвижно сидящая на скамье фигура накренилась и начала сползать с каменного сидения. Видение поплыло.

— Нет! — закричал он. — Нет! Я всё вспомнил!

Перед его взором, солнечным лучом проносилась вся его жизнь: лицо мамы, её смех и слёзы. Его жена и дети, его друзья и любимые, его серый город в золотой рамке. Когда он успел всё это потерять, когда? И почему так бездарно прожил свою жизнь, когда мог быть счастлив, так счастлив. Его подхватил и закружил тёмный вихрь, стирая яркий свет воспоминаний.

— Пожалуйста! — взмолился он, — Прошу, дай мне ещё один шанс, я всё исправлю!

Он проснулся от собственного крика, его тело свело от нестерпимой боли, немеющими пальцами он вцепился в холодный гранит скамьи, словно тот был способен удержать его на этой земле.

Около него останавливались прохожие, кто-то участливо спрашивал, не нужно ли вызвать скорую.

Он закрыл руками лицо. Сон, это был всего лишь сон!

Кто-то осторожно коснулся его плеча, он отнял руки от глаз и посмотрел на собравшуюся вокруг него толпу. За их спинами мелькнули и исчезли белые крылья.

"Ожидание"

Ожидание

Вечер... Невыносимо душно, несмотря на настежь открытые окна и двери. Ни крошечного сквознячка, ни малейшего дуновения ветра, словно природа замерла в ожидании...

Ожидание...

Самое отвратительное на свете чувство — ожидание неизвестности. Бури — ли, радости, лёгкой прохлады после прошедшего летнего дождичка, буйной свежести озона появляющейся после прошедшей грозы...

Все мы ждём чего-то. Всегда, постоянно — это перманентное состояние ожидания, столь тягостное и в то же время волнительное.

Чего жду я сегодня? Сегодня я жду грозу, и облегчающую прохладу ночного дождя, и чуда. Впрочем, чуда я жду всегда. Привычка, наверное. Но грозы случаются чаще.

Ожидание и реальность...

Реальность такова, что грозы сегодня не будет. Совсем. И намёка нет на пухлое облачко с рыхлым пузиком полным исцеляющей влаги. Только мыши летучие носятся сломя голову, и верещат. Радуются, наверное.

Духота достигла своего апогея — плотная, вязкая, липкая, изнуряющая. Боже мой, как хочется сейчас к морю, к большой воде, чтобы занырнуть и смыть с себя всю эту липкую пакость. Хочется невыносимо.

Что имеем в реальности? Холодный душ. Потому что горячую воду отключили насовсем, то есть абсолютно, и ближайшие две недели, счастье купания мне не светит. А носиться с кастрюльками, выливая кипяток в тазики, плескаться в них и представлять, что ты на море — та ещё радость. Да с моим еврейским счастьем, если не ошпарюсь, то разолью точно. Тоска-а-а. Я бы даже сказала зелёная.

Ночь на дворе, глаза слипаются, а мозг кипит. Ему душно, он хочет к морю, к ласкающим маслянистым волнам обволакивающим тело негой, душу покоем, разум наслаждением. Вот так бы закрыть глаза, а ты уже там, на берегу, ступаешь по прохладной гладкости гальки, и ноги с непривычки ломит, изнеженным стопам больно, но это всё ерунда, потому что ещё пара шагов, и твои ступни коснутся пушистых барашков набегающих волн. А море шумит, рассказывая свои древние истории, шепчет, зовёт, манит. И вот, набегающая волна игриво вымывает песок из - под пальцев, лишая равновесия, окатывая до колен. Стоять неудобно, и плевать на грациозность, ты ломишься в воду с грацией беременной утки, делаешь шаг за шагом и плюхаешься в воду весь. Солёные брызги с радостью влетают в глаза, уши, нос, рот. Восторг! А! Всё, ты в воде. Она принимает тебя, обнимает, снимая накопившуюся усталость, ласкает кожу, дарит лёгкость невесомости. Ты отталкиваешься от дна и отдаёшься воле волн. Нет, плыть не надо. Не надо прилагать никаких усилий. Вода держит сама. Она приняла твоё тело в свою колыбель, и убаюкивает, успокаивает, словно тёплые и нежные руки матери, держащие своего первенца...

Ты не плывёшь, ты паришь над сумасшедшей глубиной, и тебе не страшно, совсем, потому что вода держит. Она всё понимает, снимая с тебя усталость и нервозность, проблемы и заботы, очищает разум, успокаивает мысли. И ты уже не думаешь ни о чём, ты слушаешь море, а оно слушает тебя. Сливаешься с ним в единое целое, и принимаешь заботу. И всё в мгновение ока становится таким мелким, ненужным, бессмысленным. Потому что ты здесь...

Что-то противно пищит в самое ухо, разрушая идиллию.

Будильник.

На лице отпечатались ровные квадратики клавиатуры.

За окном шумит дождь. Дождалась.

... А море нам только снится...