Сборник малых (и не очень) рассказов

Сорта Тиранов

Сорта тиранов.

В пятницу вечером, аккурат после просмотра посвященного одной из работ Набокова ролика Полины Парс, домашний интеллектуал и видный глазом, вооруженным до бровей литературознай Василий с обязывающей к уму фамилией Вострый пребывал в приподнятом расположении духа.

Полные восторженных эмоций мысли роились в голове девятнадцатилетнего эстета, который, несомненно во всем разбирался и еще бы всем все разъяснил, вот только бы волю дали. То незначительное обстоятельство, что кипевшие волнами приливов и образов рассуждения отказывались принимать в голове форму слова его заботило мало. Подумаешь, бесформенные мысли, что ж тут такого?

Наконец, спустя чуть меньше минуты восторг поутих, и Василий смог разродиться глубоко осмысленными рассуждениями. Естественно они были озвучены в слух, как подобает интеллигенту.

–– О-о, –– картинно восклицал он, сложив пальцы по-итальянски и маслянисто потирая их. –– как глубоко, как изящно! А как тонко подмечены все детали, молодец! Тираны и вправду такие тираны, же-есть.

И уже про себя парень добавил не без гордости потирая сальные волосы: «А какой я молодец, что все понял! Орел, ну просто орел!»

Здесь стоит растолковать нерадивому от природы читателю, кто есть такой Василий Вострый и почему он, разговаривая сам с собою столь приторно отнюдь не зарвавшаяся от безделья повеса, а безусловно личность к литературе близкая. Он не владел иностранными языками, даже украинским, что, собственно ни коим разом не умаляло литературоведческих заслуг его, ибо Василий обладал всеми чертами начитанного человека двадцать первого века. Он любил вкусно поесть. В основном предпочтения отдавались мучному, желательно магазинного производства, однако не отказывал он и столоподобным пирогам, приготовленным дома. Готовила их, разумеется, матерь, Вострая Алла Борисовна, урожденная Ферепелкина. С этой фамилией связана история средней степени интересности, содержащая в корне своем грубую опечатку в паспортном столе и обоюдную невнимательность граждан. По жизни она была броской брюнеткой чуть выше среднего роста и возраста, но речь сейчас не об этом.

Пироги пеклись по выходным, при помощи духового шкафа, самодельного теста, в состав которого входит известно что, покупного картофеля и разного рода овощей (зелень и лук), реквизированных с принадлежавших бабушке грядок. Также Василий обладал врожденной грамотностью (почти всегда писал слово гидроэлектростанция без ошибок, плюс мог с первого раза выговорить смехотворное по своей наглости из-подперевыподверта почти не готовясь), чередовал отдых сном, не ждал, но посмотрел подкаст «Книжного чела», гостем которого был сам Юрий Вафин, нос чесал крайне редко, а в школьные годы на досуге читывал выданные на лето списки.

К тому же он был подписан на литературный канал Армен и Федор, что вкупе со сказанным выше делало Василия весьма образованным по собственному разумению, хотя он и не до конца понимал, почему канал называется «Armen Zakharyan» и почему непосредственно Федор в кадре не появляется.

Однако слова, слова, что о них? Вместо скучных букв вернемся обратно к Василию, голову которого только что посетила гениальнейшая из идей.

«А что, если пойти еще дальше в плане обличения?» –– Думал он, скача глазами по телефону и стенам. –– «Пожалуй... да, я смогу это сделать. Ни один из тиранов не скроется от моего взора, я словом и делом пригвозжу их столбу позора! Эх, Набоков, Набоков, че ж ты не доглядел? Теперь еще вот доделывай за тебя».

Будучи ведомым свежей идеей, Вострый встал с кровати и сделав два шага опустился на черный компьютерный стул, снаряженный шестью колесами и не имеющий подлокотников. Еще пара движений и на глаза попалась папка с гордым названием «Творчество», содержащая несколько недописанных рукописей. Широта жанров произведений, покоящихся внутри папки могла оставить равнодушным лишь человека без чувства прекрасного: тут тебе были и «Кровь и гомункул» (фэнтези), и «Алый король Мандриаля» (фэнтези), и «Пес из рода волков» (темное фэнтези), и «Броня оракула» (фэнтези) и даже «Бегемот над Аляской» (драматический детектив с погонями). Каждый из бестселлеров занимал от силы 20-25 КБ, что говорило о глубокой проработке сюжетов.

–– Не-ет, все не то... –– Потянул Василий, призадумавшись и давя подбородок. –– Значит придется создать новый файл. Что ж, не беда.

Клик за кликом, пластмассовые постуки по клавиатуре, первый лист новой книги засиял белизной. Он был готов, готов был и Вострый. Первой строкой уже выведен псевдоним Рюрик Синий справа в углу. А, каков, каков чертяка? Каков, Рюрик, да еще и Синий! Не каждый бы смог столь оригинально придумать. Теперь оставалось дело за малым – написать саму книгу.

«Ну уж с этим-то проблем не будет, я, можно сказать так собаку съел с этими книгами, невелика наука. Нужно только название, а так оно easi...». Вострый-Синий откинулся в стул и принялся размышлять. Название ведь, как известно, нужно хлесткое, мощное, так, что б прям по зубьям и в нос шибало. Нет, ну можно конечно и в рот, но тогда эффект куда слабже получится, а это недопустимо.

Прошло с десяток минут, поезд не трогался. Василий изобрел плеяду названий (а то и полторы), причем очень годных, разящих в самое сердце, но никак не подходящих к теме, волновавшей сейчас его естество. Ладно подходящего же выдумать все не получалось. «Ну почему так? Почему, когда нужно название его нет, а когда есть название, то нету сюжета? «Парящий орел», ну ведь отлично же, самозабвенно звучит, а вот про что оно, кто бы знал, хоть убейся!.. Хоспаде, может позже придумаю? Хм, а это идея... Да, к черту название, оно потом как ни будь опосля к тексту прилипнет. Сейчас саму книгу лучше начать».

И повинуясь естественному желанию изложить свои мысли как можно быстрее, Рюрик-Василий принялся за работу. Не успел, правда, автор нашумящего в будущем «Парящего орла» написать и предложения, как пластмассовый стук прекратился. Во-первых, вот конкретно сейчас он не знал, что писать, во-вторых, нежданно-негаданно подоспело название.

«Сорта тиранов!» –– Блестя глазами подумал Василий. –– «Лучше нет, тирании. Хотя не-е, говорят мозг в первый раз удачней угадывает и первая мысль – самая верная. Отлично, тогда точно «Сорта тиранов». Так, а теперь, про что писать?..». Здесь я не утерплю и позволю себе вставить свои пять копеек, дабы слегка поправить соперника по братству. Конечно, сам Рюрик Синий, безусловно знал, про что писать. Он не знал, как конкретно. Вот, собственно, и все замечание. Теперь удаляюсь.

«Действительно, а про что?» –– Подумал Василий. –– «Значит так, надо раскинуть мозгами. Тираны, тираны, про что ж писать-то?.. Ну, наверное, надо написать о том, какие они бывают, что их объединяет, как-то разбить их по группам. Еще можно, к примеру, написать, какими желают они видеть себя в глазах общества. Надо структурировать... О!»

Стоя с допотопных времен шестнадцатой спереди, семнадцатой с конца в алфавите, буква «О» не могла себе и представить того великого будущего, провозвестницей которого она стала в тот миг, когда сорвалась с губ Василия Вострого. Сказать по правде, ей бы пора уже попривыкнуть – в конце концов не в первый раз гений буквы, отец русской словесности обозначает ее восклицанием новорожденный шедевр. Стыдно, стыдно голубушка должно быть!

Меж тем, оторвавшись от лирики легко было заметить тот жар, с каким кипела работа над «Сортами тиранов». Не теряя особо времени, Вострый продвигался шагом семимильным прямо в пучину букв, слов и смыслов – он уже открыл курсовую. «Та-а-ак, возьмем сначала укропу, потом, как известно, что поволосатее... А вот и оно – содержание. Ты-то мне и нужно! Так, Ctrl C, Ctrl V...».

Мгновенье спустя, введение, глава 1, глава 2, их названия и заключение курсовой работы за первый студенческий год превратились в авторское предисловие для новой книги эквивалента которой во всем мире нет. А также в главу 1 «Общие слова о тиранах и тирании», главу 2 «Тираны античности», главу 3 «Тираны средневековья», главу 4 «Тираны нового и новейшего времени», главу 5 «Общие черты тиранов», главу 6 «Причины их появления» и послесловие, с возможностью записать вперед него еще главы, если вдруг в том возникнет желание/необходимость. По всем законам, предисловие стояло самым первым. По всем ощущениям автора, оно обещало быть занимательным.

Василий взял слово, затем еще и еще. Так он создавал предложения и цеплял их друг за друга (если не знали, рассказ так и пишется), превращая в толстенный абзац на пять предложений. Больше он не осилил – пропал запал. В книгах всегда так, идея давно уж рассказана вами себе самому, а на экране пересказу ее конца и края не видно. Рюрик-Василий снова откинулся, обхватив лоб ладонями и пуча глаза. В голове его носились идеи одна за другой, он уже точно знал, кого из одноклассников и одногруппников означить тиранами, кого – лишь неспособными добиться сего неприглядного статуса неудачниками, а кого из знакомых поместит рядом с Гитлером и, конечно же, Сталиным. В том, что последний был первостатейным тираном Вострый был уверен ровно на столько, на сколько каждый из нас уверен в собственном долголетии.

«...А еще рост, рост надо бы не забыть. Точняк, все они тронулись из-за роста. У-у, сатрапы чертовы, не уйдете вы от меня!». Голова Василия набухала от разгула знаний. Их было так много, что большей частью они мешали друг другу принимать удобоваримые формы на электронной бумаге, теряясь одно в другом. К мыслям о росте прибавились верные на сто процентов теории о мелком пенисе (нет, ну а куда без него в таком фундаментальном вопросе?), отсутствии успехов у женщин, гомосексуального рода наклонностях, расстройствах психики самых разных, безусловно ведущих к беспросветной глупости ведомых тиранами масс и их тотальному травоядному рабству, проистекающему из рабского же подчинения.

Все это было столь очевидным и буквально стоящим перед глазами, что, проведя полчаса за монитором, но так и не родя что-либо стоящее, Вострый плюнул на все и сохранившись, закрыл ноутбук. «Все так понятно, что даже скучно... Потом подумаю и допишу, не убежит. Тиран не волк, в лес не убежит, хотя, конечно, он из рода псовых, это понятно».

И сложно поспорить, тираны действительно опухоль на людском обществе. С подобными мыслями Василий позже заснул, не подойдя к ноутбуку больше ни разу за вечер. На следующий день Василий пошел на пары, где вел себя как всегда – подобострастно зевал на лекциях, чморил за глаза перваков, чесал яйца и тут же смеялся в кулак с не понимающих русский корейцев, в общем уверенным поступью шел на красный диплом. К «Сортам тиранов» он охладел почему-то, отдав предпочтение сперва просмотру свежего ролика у Юры Дуд, а затем он и вовсе засел за «Бегемота». Послезавтра же его сбила машина.

Что ж, а жаль, такое произведение пропадает.

Конец.

Звезда на пиджаке

Звезда на пиджаке.

Романтика в книгах и любовь в жизни отличается кардинально. Не редко все получается совсем так, как нам бы того хотелось. Рассказанная ниже история лишь одно из немногих тому подтверждений.

Переходя в девятый класс София и представить себе не могла, сколько негативно-пестрых эмоций способен будет пробудить в ней Игорь всего через каких-то полгода. Этот немногословный, за девять лет почти не касавшийся ее человек, с виду был обычным парнем – средняя успеваемость и ужасая прическа, серого цвета глаза, немного светящиеся изнутри, да затерто-лиловые мешки, расположившиеся под ними в тени ресниц. С первого взгляда – самый простой одноклассник. Однако, несмотря на бросавшуюся в глаза простоту, характер его не умещался в одно конкретное, емкое слово, поскольку в Игоре одновременно уживались порядок и разгильдяйство. Столь странное соседство находило отражение в его внешнем виде.

По фигуре парень был долговяз, и в зависимости от ситуации данное свойство ставилось ему в заслугу либо же в выговор; по цвету волос Игорь был чистый пепел; по форме же их – осенний лиственный ворох, укротить который можно было лишь стрижкой до самых корней; длину рук имел вполне допустимую; по содержанию туфлей в чистоте был он больше приличен, чем не приличен; уши сидели на голове его строго, почти приглажено. Все девять лет, что София знала его, Игорь был просто Игорем, шалопаем, когда-то способным к учебе, но ныне успешно ее забывший. Однако все изменилось ближе к Новому году.

В тот злополучный для нее день девятому «Б» объявили о скором «Осеннем балу» – ежегодном принудительном мероприятии, которое учителя зачем-то пытаются выдать за основанный на добровольном желании праздник. Как и подобает любому добровольному мероприятию, проводимому в школе, откосить от участия в нем абсолютно нельзя. А если кто-либо все же пытался, то на него быстро находился пресловутый "болт с винтом" – звонки родителям и нападками завуча ясно давали понять зарвавшемуся ученику диспозицию его закоса под Че Гевару.

София была не из бунтарей. Так же она шла в десятый, и на медаль, а потому на дебютную репетицию пришла в числе первых. Дом культуры, носивший имя великого Ленина видом своим вождя лишь позорил. Его стены внутри были такие же, как и снаружи: то же запустение, те же светлые разводы неизвестно чего на кирпичах цвета давленой рябины. Сцена, расположенная в темной глубине зала, возвышалась в нескольких ступеньках от пола и отражая свет люстры пыльным паркетом. Он не был забыт техничкой, наоборот, сегодня его хорошенько протерли, однако такие паркеты, кажется рождаются с внутривенно введенным напыление досок и небрежно грязными кажутся вечно.

К сути вопроса перешли довольно быстро. Прослушав стандартную тираду про исключительную важность конкретно этого «Осеннего бала», ученики стали разбиваться на пары под чутким руководством завуча. Игорь достался Софии. Правда, как выяснится позднее, в его мозгу дело приняло немного иной оборот – это не меня с вами зап, в смысле, это не он достался Софии, это София досталась ему.

Репетиция прошла без сучков и задоринок – девушки и юноши слушали наставления, топтались на месте, наступили на ноги. В общем-то нечто похожее можно видеть на ежегодной конференции с президентом. На другой день уровень владения телами подрос – на ноги наступать стали немного реже. В подобном самосовершенствовании миновали еще две недели, после чего «Осенний бал» благополучно прошел под аплодисменты родителей и закулисные вздохи.

Казалось бы, прошел и прошел, жизнь учеников может спокойно возвращаться в привычное русло... Однако Софии вернуться было уже не суждено, и причина этого была в первом дне, когда ее и Игоря поставили вместе. Много позже мысленно возвращалась в тот день, она размышляла о том, как было бы правильно попросить разделить их. Быть может тогда все произошедшее позже вообще не случилось бы? Как знать?..

К тому самому дню возвращался и Игорь. Вспоминал он его с придыханием и теплотой. Ну а разве могло быть иначе? Ведь он стоял в паре с такой красавицей, милой и доброй, взгляд от которой не мог оторвать. О, как горели ее глаза, как вкусно от нее пахло, а как приятны наощупь ее ладони! И она, эта нимфа, это загляденье, танцевала с ним, помогала ему, когда он портачил, была чуткой и кроткой, безукоризненной... Как, как он мог все это время не замечать ее, такую милую и отзывчивую, ее – эту богиню в вафельном платье и с тонкой шеей? Не проходило и дня, чтобы Игорь не задался этим вопросом и вновь и вновь не находя внятного ответа лишь в недоумении поднимал голову к потолку.

По прошествии Нового года ученики вернулись к занятиям. София пришла, села за парту и тут вдруг впервые она ощутила на себе липкий взгляд Игоря. Поначалу она не придала этому большого внимания, и юноша молча прослонялся рядом с нею весь день, стараясь при этом не отставать. На следующее утро все повторилось – Игорь все так же ходил за ней по пятам, периодически отводя взгляд в сторону. «Чего это с ним?» –– подумала девушка, в очередной раз поймав его взгляд на себе.

Ответ, разумеется, лежал на поверхности – сердце Игоря кольнула любовь. Та самая, не подростковая, с буквой «фь» на конце, вместо «в», а настоящая и большая, пусть и первая в жизни. Подобное чувство не раз было описано в классических книгах и в реальной жизни (которая, как известно, от книг отличается), в случае отказа способно привести впечатлительную натуру к разочарованию, озлобленности и даже комплексам. Угораздило же Купидона так конкретно попасть – в душе Игорь был тем, кто способен был тронуться на этом деле. Все в Софии казалось ему привлекательным: ее не в меру тонкие ноги, похожие на спицы, были стройными и утонченными, грудь, отсутствовавшая как класс, в свете розовых очков влюбленности вполне могла сойти за греческую, карие волосы, конечно же, имели пленительный оттенок каштана. Ну и естественно, глаза, куда же без них? О, воистину ее глаза были необыкновенно особенны! Это у всех остальных они голубые, ну или даже голубые, как небо, ее же глаза были студено-сапфировые.

Нет, София и вправду была симпатична, но, как говориться, далеко на любителя. Единственным ее осязаемым плюсом был без преувеличения прекрасный характер, который так много кем воспет в отечественной литературе. Она не выносила сор в силу скромности, почти неумела отказывать, была со всеми приветлива, хоть и не словоохотлива в кругу незнакомцев. С точки зрения же красот природных она обладала той призрачной дымкой красоты девушки, застрявший в физиологическом развитии семнадцати/восемнадцати лет, в которой матери ошибочно видят нечто прекрасное: симпатичное лицо и... по факту – все. Как известно, все остальное «обязательно нарастет после родов». То же незначительное обстоятельство, что родам должна предшествовать беременность, а той, в свою очередь, незамысловатый процесс физических наслаждений, сама возможность которого при таких внешних данных ставится под вопрос, их не волнует.

В общем, как бы там ни было, Игорь попал под влияние христианского чувства. Не зная, как, но зная, что надо, он решил действовать. Сперва он ухлестывал за Софией не настойчиво и романтично, но уже через пару дней, не увидев прогресса решил стать наглее. София сначала пыталась отшить его тактично, стараясь подбирать слова, однако они лишь сильнее его задорили. Проходя мимо нее, он многозначительно задирал подбородок и говорил что-то типа:

–– А ты сегодня красотка. Моя.

Будем честны, подобные фразы – это кринж, причем концентрированный. Ситуацию осложняло и то обстоятельство, что к этому времени у Софии уже месяц как был молодой человек. Здесь все как всегда – на пять лет старше, уже работавший и подающий перспективы абьюзер, собственническая сторона которого проявиться куда позже и будет воспринята ею как нечто идущее в купе с семейной жизнью. Федор, а именно так его звали, красиво ухаживал – пару раз подарил цветы, забирал на машине, часто подолгу не отвечал (первейший признак занятого, а значит – серьезного человека), говорил низким голосом и понятия не имел, где планирует жить через три года. Он, как и большинство, желал иметь девственницу и правильно рассудил, что для этого сани необходимо готовить заранее.

Федор обладал незаурядной внешностью: правильный лоб, заостренные короткие волосы, которые он исправно поддерживал в форме, мутно-голубые глаза, маленький рот и – в понимании Софии – волевой подбородок. Мускулатура его была изношена, ввиду забрасывания увлечение турниками, которое было предано в угоду работе и пиву по выходным. Одевался он не разнообразно, но в классическом вкусе – черный низ, какой бог пошлет верх, отсутствие шапки в мороз (красноречивый маркер, говорящий о том, что данного индивида за это мама уже не заругает, а значит он силен и готов к спариванию).

Его потертая «Chevrolet» нулевых годов могла похвастаться наличием музыкальных колонок, обильно принятых в среде ему подобных, а ее цвет (спокойно серый) и отсутствие множества требующих присутствия на гулянках друзей внушали Софии радужные мечты о счастливом будущем. Ну а еще он ее понимал так, как никто никогда не понимал и не будет, в общем типичные первые отношения, зовущиеся «серьезными», коим волею судьбы суждено было пройти через время в насмешку над Игорем.

В душе у парня сперва бушевала буря эмоций, ощущение гнетущего падения воли, боль в мышцах около сердца, постоянный головной жар и теплый, соленый язык и слюни. Он не мог поверить, что все им распланированное (вплоть до обустройства совместной квартиры и имени третьего сына) вот так легко ускользнет из-под носа не попрощавшись. Ощущение несправедливости, предательства, отсутствия даже первого шанса наполняли сознание, сперва порождая неверие, а после злобу. София немедленно была записана в гражданки с нижайшей социальной ответственностью (ей, естественно, об этом никто не сообщил), предана анафеме, трижды проклята и прощена в то же мгновенье, ибо отверженная любовь по природе сильна и пропорционально тому ужасна.

Он стал ходить за ней тенью уже не только в школе. В свободное время все его мысли обращались к ее лицу, столь бережно хранимому в памяти. Они вызывали сперва улыбку, затем пожары. Надо ли говорить, что назойливость Игоря в Софии не вызывала ничего, кроме отторжения. Спустя два месяца оно закономерно переросло в отвращение, так как все ее разъяснения были для Игоря божьей росой. Федор просил даже дать ему разобраться с Игорем (о наивный, как будто ее ответ не был тебе известен заранее?), но София надеялась, что эта одержимость скоро пройдет, ну или на крайний случай Игорь просто уйдет после девятого и если и не забудет о ней, то хотя бы они станут реже видеться...

Естественно Игорь пошел вслед за нею в десятый, а затем и в одиннадцатый, чем надолго омрачил лица учителей, трясущихся перед всесильным РАЙОНО, с его показателями успеваемости. Он без устали продолжал подкатывать, с каждым отказом все озлобляясь и замыкаясь в себе. София же становилась к нему все черствей и уже через год перестала стараться подбирать выражения. Так продолжалось до конца школы – он ходил к ней, она слала его.

Прошли еще три года. Игорь сменил подход и направил съедавшую его злость на саморазвитие – прием довольно известный и распространенный. Первичная злость помогла Игорю прийти в форму, он стал куда красивее и фигуристей злосчастного Федора, начал следить за собой, работал параллельно с учебой, но верность Софии избраннику была, как казалось парню, по истине феноменальной. На самом же деле свою роль здесь играла не столько разница в возрасте, какая-то особенная красота Федора или даже любовь, сколько раздражение к Игорю, которое София испытывала каждый раз, когда о нем думала.

Часто влюбленность перетекает во влечение. В нашем случае все было куда хуже, оно трансформировалось, трансформировалось с надрывами и изломами в навязчивую идею. Он стал надменнее, злее к людям, но не к животным (почему-то ублюдки всегда любят людей меньше животных), над бровями образовалась расплывчатая морщина, перепахивавшая лоб от края до края. На днях рождениях и на работе, на парах и дома, под любую музыку, он почти всегда думал о ней, о том, как добьется ее, как она еще будет его слезно просить его взять ее к себе, как он, для вида, будет выделываться, но в итоге великодушно простит эту «глупенькую дуреху», составлявшую весь его мир. Он так и говорил ей, когда она, почему-то, вновь отвечала отказом на его очередное предложение погулять.

–– Да ты просто дуреха. Маленькая моя дуреха.

София лишь злобно подкатывала глаза. Еще по окончании школы Игорь был заблочен везде, где только можно и где нельзя. Это вызвало следующую реакцию: ей приходили поздравления со всеми праздниками, как государственными, так и церковными, через общих знакомых. Не брезговал Игорь также левыми аккаунтами и номерами. Временами, когда ей казалось, что прошло достаточно времени, она могла удалить его из черного списка, но не проходило и дня, как якобы ненавязчивое «Ой, красиво выглядишь. Я, кстати, машинку купил. Может покатаемся, как дела?» досадной оплеухой прилетало на телефон, и Игорь вновь отправлялся в ЧС.

А Федор, как же он? А Федор не особо переживал по этому поводу. Он удачно устроился и много работал. Об Игоре София ничего ему не рассказывала, ну или почти ничего, а он, полагаясь на положение победителя в биологической гонке, которое зиждилось на ее преданности, спокойно занимался делами. Он знал, что София любит его, хотя это и не мешало ему требовать от нее ходить 24/7 с включенной геолокацией.

Прошло время, началось СВО. Для многих в стране наступили тяжелые времена, для Игоря же ровным счетом ничего не изменилось. Он все так же учился, работал, качался, правда уже не с тем огнем, ибо постоянная злость, слабо утилизируемая физическими упражнениями, разрушала его характер, влияя на общую целеустремленность. Он продолжал на автомате двигаться, есть и думать о ней. Поступать как-то иначе он уже не мог, ибо не мыслил уже ни себя, ни дня своего без подобного образа мыслей.

Он стал сутулиться, смотреть исподлобья, пренебрежительно относиться к окружающим его людям и тише стал говорить, зациклился. Многие отчего-то считают, что схождение с ума, якобы, сильно заметно и моментально бросается в глаза окружающим. Невероятно глупая по своему содержанию мысль, вы как будто сумасшедших не видели! Да будет вам, вы же в социуме живете, а значит видите их каждый день...

Лишь один раз за все время Игорь оживился – во время мобилизации. Он очень надеялся, что Федора призовут в армию и он помрет в каком ни будь безымянном селе, желательно разлетевшись по веткам частями или даже еще не доехав до фронта. Его подпитывали слухи, которые в то время мог слышать каждый: у всех же у нас были знакомые, у которых были знакомые, которые имели знакомых, у которых туда поехал какой-то родственник, которого взорвали в машине ракетой, еще не доезжая до ленточки. Плюс минус эти же люди, кстати, имели знакомых, оставшихся одних со всего батальона. Остальных же всех до единого насмерть поубивало... При этом «выжившие», говоря о батальоне, всегда называли такую численность, что у знающего человека складывалось ощущение, что на их батальон личного состава приходилось как на полтора полка, но кто тогда адекватных слушал?

Однако вернемся к Игорю. Его надежда себя не оправдалась – Федор упорно оставался живым, продолжая сидеть в теплом месте и в ус не дуя. Он попросту не являлся по месту прописки и повестка обошла его стороной. И так бы история эта и развивалась дальше по спирали, если бы не инициатива Софии. За минувшее время она максимально ожестокосердилась по отношению к Игорю и тот момент, когда мобилизация была в самом разгаре и часть наших соотечественников пробовала на вкус гениталии грузинской погранслужбы, ей вновь пришло электронное письмо от Игоря, дошедшее обходным путем – этот неугомонный купил новую симку и в седьмой раз зарегистрировался во ВК. «Боже, достал!» –– обреченно подумала девушка, подкатив глаза и откинувшись в кресле. Тут вдруг неожиданно она улыбнулась собственным мыслям. Идея пришла к ней в шутливой форме, однако, чем больше София о ней рассуждала, тем логичнее и заманчивее она ей казалось. Через минуту идея казалась уже рабочей и начала страшить девушку. «Ну он ведь не дурак, в конце-то концов!» –– убеждала она сама себя, считая при этом, что все еще не определилась в дальнейших действиях.

Она уже почти отреклась от задумки, когда снова блеснул, уведомляя о новом сообщением от него. Игорь, видя, что СМС прочитали и его даже не заблокировали, впервые за долгое время почувствовал шанс. Воображение живо его дополнило и разукрасило множеством теплых цветов, и он вновь устремился к клавиатуре. Тут София увидела прыгающие точки. И мрачная, мелочная злоба одолела ее. «Он печатает...». Она решилась. Мгновенно почувствовав облегчение, она взяла телефон и сделала то, о чем Игорь не позволял себе в последнее время даже мечтать – записала ему голосовое. Мясо вокруг сердца словно отбили, в голове все смешалось. Задеревеневшей рукой он нажал на «Play», предварительно одев наушники. По ушам растекся столь желанный голос:

–– Привет. Да все пойдет, потихоньку. Ты как? С Федей сейчас все сложно, да и знаешь, я так подумала... То есть я думаю... Не знаю... Мне, похоже, другие нравятся. В нем нет, знаешь, чего-то... Вот недавно видела по телевизору солдатика... Он такой... Глаза горящие, класс. Я бы тоже хотела такого – смелого, сильного, что б, в гости ходить, гулять с ним, а у него – звезда героя на пиджаке и что б все смотрели, и все завидовали...

Игорь сперва страшно обрадовался. Ему казалось, София сама идет к нему в руки. Стоит лишь немного поджать... В пылу окутавшего его дыма от горящего сердца она не заметил, как сильно изменился тон ее голоса, как его вечно кидало вверх, как она запнулась, перейдя к солдату. А даже если бы ему в тот миг и указали на это, то он списал бы все на прошедшее время. Много лет мол прошло, голос и изменился.

Чего только не способен выдумать разум под нажимом сердца, воистину, последнее – ужасный противник первого! Он попытался подкатывать, но София грамотно уклонялась от встречи, периодически отсылая скобочку на комплименты и раз через раз все напоминала о золотой звезде. Любому из нас уже на второй минуте все стало бы ясно, но только не Игорю. Его проняли другие идеи, точнее одна. «Надо в добровольцы записаться!». Сперва это было вроде как не всерьез, но с каждым новым Софьиным вздохом в голосовых, которыми она его одаривала, с каждым ее «они такие крутые» он убеждался в правоте своих мыслей все больше. Наконец, они попрощались.

На следующий же день Игорь взял академический отпуск, удивив преподавателей и одногруппников, и, не сказав ни слова родителям, записался в единственное подразделение, согласившееся взять человека без срочной службы – добровольческий казачий батальон имени какого-то пузатого деятеля их движения. Также он уволился с работы. Оставшиеся с последней зарплаты деньги были потрачены на амуницию. Родные узнали о намерении Игоря уже в то время, когда он выезжал из лагеря подготовки. Пополнив список шокированных его коротким «Я туда» отцом с матерью, Игорь уехал за заветной звездой. Поначалу он думал держать Софью в курсе, но командиры практически сразу отняли у него телефон. План Софии сработал – влюбленный дебил потерялся с радаров.

Через полгода ей позвонили – на том конце провода был одноклассник. Он как-то мято спросил, пойдет ли она на похороны. «Какие похороны?» –– потерянно подумалось ей и эти же мысли она продублировала в телефон:

–– Какие похороны?

–– А ты не знаешь? Ну, Игорь... его вчера привезли.

София ничего не ответила. На душе стало странно. Было и дурно, и легко под желудком, в области сердца словно тихо хрустнули скорлупой. Мысли разжижились и неспешным потоком потекли по мозгу. Она не винила себя, не заливалась слезами, визуально она вовсе не горевала, просто стала темнее чуть лицом. На следующий были похороны. Людей пришло не немного – так, одноклассники, соседские дети и их родители, изредка качавшие головами, какие-то дедушки и бабульки, которых, если б на то была надобность, никто бы не вспомнил, кто конкретно позвал, служитель церкви.

Гроб был закрытый, матово-черный. Он смотрелся как-то особенно грустно под пасмурным небом, начавшего сереть засветло. Понуро склонив голову, у гроба стояла Ольша Васильевна – мама Игоря, закутанная в такой же черный, как гроб, платок. Поддерживаемая с двух сторон мужем и братом, она растерянно смотрела вниз, сжимая в ладони медаль минобороны. «Участнику СВО» – такие слова нанесены на нее, их, при желании и достаточном зрении, можно было увидеть под стеклом наградной коробки...

Прошло много времени. Специальная Военная Операция давно закончилась и люди живут себе дальше. София все также с Федором. Она давно уже не вспоминала об Игоре, и при упоминании о нем в ее груди ничего не екает и не колышется. Она родила, воспитывает годовалую дочь. Федор пошел на повышение. Мама Игоря сильнее прежнего ударилась в православие и каждое воскресенье ходит в церковь. После похорон сына она начала плести маскировочные сети и вязать носки. Здоровье ее пошатнулось. Она так и не знает, почему Игорь ушел на фронт. Какое-то время Ольга Васильевна металась между гипотетически возможными ссорами с каким-либо преподавателем и плохо повлиявшей на ее сына компанией, но в конечном итоге она решила, что сын ее, с детства бывший чувствительным, не смог оставаться в стороне и тем успокоилась.

А Игорь? Игорь лежит на кладбище рядом с сельским храмом между каким-то дедушкой, угоревшим по пьяни в сарае и еще одним участником военного конфликта, но только другого – афганского. Ранней весной родители приходят к нему на день рождения и убирают могилу. Под всегда синим в эти дни небом, которое, как они уверены, он им подарил, отец и мать подолгу сидят на лавке в грустном молчании, со стоящими в глазах слезами смотря на мрамор. С заказного надгробия на них смотрит их Игорь, в выпускном пиджаке с приклеенной в «Photoshopе» медалью. Знак ордена Красной звезды, нанесен на нее в центре. Эта звезда, фотографии и пиджак, вот, собственно и все, что у них от сына осталось.

Конец.

Ночные метаморфозы

Ночные метаморфозы

Поздно ночью мальчишка Степан проснулся от естественных природных позывов. Покрутившись непродолжительно на матрасе, он потрогал стенку, два раза накрылся и раскрылся, но не уснул. При этом первичное желание лишь возросло. Не в силах больше терпеть, Степа тихонько сел, прищурился в темень и закономерно ничего не увидев, пошел в туалет, стараясь идти как можно тише, чтобы не разбудить маму.

В свои четыре, Степа имел уже достаточный пробег по дому, чтобы примерно помнить дорогу. Миновав спальню, он вошел к подвалу, являвшемуся, по сути, перекрестком дорог. Отсюда можно было попасть в туалет, кухню, ну и обратно, в комнату с мягкой кроватью. Здесь было окно, но по старой привычке, мать его зашторила, а включить свет Степа не смог – выключатель находился на высоте роста взрослого, хоть и потратил на это минуту жизни. Махнул на это, он пошел в коридор. Тихо топая по линолеуму, мальчик добрался до ведшей в туалет дубовой двери, окрашенной в стойко-зеленый, открыл ее и включив свет (включатель здесь висел куда ниже) сделал то, для чего встал. Обрадовавшись сему событию, Степа выключил свет и побрел обратно. Как и подобает детям его возраста, по пути он размышлял о чем-то бесформенном, имея в мозгу скорей ощущение мысли, чем ее форму. Так, рассуждая ни о чем, он вернулся обратно.

По возвращении он тут же лег спать, однако сделать это никак не получалось. Во-первых, матрас отчего-то стал жестче, словно не матрас это был, а какое-то дерево, во-вторых стенка уперлась в него с другого бока, кровать стала меньше, а в довершении ко всему куда-то пропало и одеяло. Удивленный немного подобными изменениями, Степа все же решил не забивать дурным голову и постараться скорее уснуть. Это почти у него получилось, когда неожиданно забрезжил свет.

–– Чего ты здесь делаешь? –– Спросила мать, стоящая в дверном проеме. Степан не ответил – он лишь удивленно таращил глаза. Его окружали знакомые стены, однако это была явно не спальня. Промогавшись, он выяснил, что вместо того, чтобы лежать на кровати, он сидит на стуле из ДВП, который всю Степанову жизнь жил на подвале, стоя у шкафа, стенку которого мальчик принял за переехавшую.

–– А-а...

–– Пошли спать. –– Чуть улыбнувшись сказала мама, беря его за руку. Через минуту он уже лежал на постели и пускал пузыри.

Страшный С.

Страшный С.

Зима. Вся округа засыпана снегом, начиная леском и заканчивая деревней. Но любоваться снегами некогда – у нас тут война. Я, с автоматом, в зелено-коричневом маскхалате и беспалых перчатках ползу на холм, утопая в сугробах. Забрался, прилег, затем приподнялся на руке и вытянул шею. Смотрю – подомной горит в бочке костер. У костра трое. Нет, четверо. Двое сидят, двое стоят. Дальше, за ними деревья, опушенные снегом и инеем как в советских мультфильмах, хоть белый цвет и превалирует. Бочка синего цвета.

Потянулся к поясу – у меня там гранаты. От сего действия сбоку в снегу сразу же появились глубокие борозды. Достал две гранаты, маленькие, каждая чуть больше камушка. Левой рукой передвинул вперед лежащий у груди автомат, еще раз мельком посмотрел вниз. На месте, родимые. Резким движением выдергиваю гранатные кольца и приподнимаюсь. Понеслось.

Заметили! Сидевшие подскочили, стоявшие уже бегут на меня. Поднимаясь на холм, они утопают в снегу. Наводя на меня автоматы. Припадаю к земле. Снежинки тут же забились в нос ежиком, благо гранаты уже летят. Разрыв, второй. Я подскакиваю. Вижу – лежат. Все четверо. Первые двое держатся за животы, остальные лежат лицом вниз. Навожусь на корчащихся, словно царь. Бам-бам! В сторону летят гильзы. Алая кровь салютует мне из пробитых голов. Хоро-о-ош. Вдруг, слева (прямо чутье паучье, зазудело в плече) движение. Я развернулся со скоростью вихря. Там, у домов – вражина, вторая! На всякий случай полуприсяду, пожалуй. Фонтаны снега брызжут чуть ниже ног. Одновременно с этим звучат выстрелы чужих автоматов. Что ж, стреляю и сам. Короткой очередью разношу старый забор, подстреленные доски крутят кульбиты, словно бы серферы. Одному попал в руку. Вдруг слышу внизу крики, движение. Выровнялся, сразу сел. Откуда эти-то взялись? Стрельба снизу. Отползаю назад. Выстрел. Один готов. Еще стреляю. Так, с подзаборными – все, теперь эти... Так, что это? Разворачиваюсь на сто восемьдесят. Паренек с автоматом: куртка коричневая, черного цвета штаны. Стреляю в грудь. Отлетел на спину. Помер. Так, теперь нижние.

Я снова в снегу, отползаю вправо и приподнимаюсь. Полянка с бочкой истоптана двумя парами ног. Их хозяева – люди в тряпичных масках, бело-серых куртках, джинсах классических и с оливковыми рюкзаками норовят подняться ко мне. Стреляют.

Я смещаюсь в сторону, открываю огонь. Короткой очередью уложил одного. Второй стреляет, но мимо (даже не близко). Отвечаю свинцом. Все, успокоился. Фу-ух! Ложусь на спину. Выдохнул. Слушаю воздух. Молчит. Вроде бы ничего не происходит, никто ко мне не идет. Аккуратно встаю. Справа-слева никого, внизу тоже самое. Тишина сзади. Оборачиваюсь. Никого нет. Баста, лутаемся!

Спустился вниз. Обхожу трупы. Лежат на спине и на животе, у последних локти согнуты треугольником. Крови мало как на одежде, так и на снегу. Присаживаюсь у ближайшего. Упер «калаш» в колено и отстегиваю магазин, параллельно перевернув ногой парня на спину. Так, возьму магазин, тряпки мне не нужны... Ого, шоколадка. «Неплохо влутаны, хоть и в фуфайках». Ну, хватит. Куда теперь, к домикам? Не, сначала того, в куртке, чтобы потом за одним не ходить. Поднялся обратно на холм, а теперь спускаюсь вниз, разгребая снежок коленными чашками. Сколько снега давно так много не выпадало! Спустился вниз. Иду, дышу с кайфом. Перешел через грунтовку, оставив по правую руку конец нашей улицы, выхожу на полянку. Слева рощица небольшая – здесь раньше натягивали волейбольную сетку, однако спирт и нежелание снимать сеть каждую зиму, потому что «Ну а че с ней будет?» имеют свойство испарять вещи.

Подхожу к месту, где по идее должен обитать труп. Труп отсутствует. Хм... Мб я что-то путаю, может он был где-то левее/правее? Жаль, нельзя посмотреть от третьего лица... Ладно, найдется. Какая-то штука лежит в грязи. Похоже на стекло от солнцезащитных очков. Поддел указательным и большим пальцами, вынимаю. Ага, зажигалочка... Хорошо. Отер ее о карман возле сердца и сунул в другой. Встаю с колена. Сколько ж вокруг коричневой грязи! Жирная. Смотрю левее... Человек! Тот самый, подстреленный, в коричневой куртке и черных штанах, в серой, как кошачий бок, ушанке, что валяется рядом с его головой. Сидит на коленях, вытянув руки и шею вперед, точно доктор прописал ему ЛФК. Сидит, не двигаясь, лишь тихо скулит. Кровь не течет, но грязь под ним немного вишневая.

Я его приподнимаю в бок – Миха! Соседский сын, что и косить стал раньше меня и на машине ездить, всегда помогает, голубоглазый блондин... Да, сын маминой подруге можно так выразиться. И это будет недалеко от правды – они живут на соседней улице.

–– Миха! Ты чего здесь?

Только теперь понимаю, кого я подстрелил. Он ведь истечет здесь!

–– Да нормально, оставь меня. –– Говорит мне Миха, при чем говорит так, будто ничего больше вымолвить он не может. А у меня странное чувство – я откуда-то знаю, при чем прям сознаю стопроцентно, что если бы он лежал уже мертвый, я бы просто-напросто облутал его и двинул дальше, не обращая внимание на лицо, но вот то, что он жив, да при том жив ненадолго, именно это меня и пугает. Меня ведь посадить могут – я в человека стрелял. А он, как на зло, свое все талдычит:

–– Да оставь меня, щас, сейчас я...

Я встал, не помня, в каком положении его оставил – лежит ли, сидит ли, не помню. Достаю телефон. Кнопочный/сенсорный – тоже не помню. Помню только, что черный.

–– Ты знаешь номер скорой?

–– Местной?

–– Ну да. –– Сказал я, а сам уже набрал 03. Сейчас четко увидел свой телефон – черно-красный, кнопочный, с синим дисплеем, обведенным волнистым фиолетовым контуром и цифры 03, выведенные небрежным, косым шрифтом. Все надписи на дисплее в стиле «курица лапой».

–– Не знаю. –– Миха сидит на боку и отрицательно машет.

–– Ну, тогда так. –– Нажимаю вызов.

–– Да они не захотят сюда ехать, дай я просто помру.

Боюсь так, что плечи сутулятся. Отвернулся от него, слушаю вызов. Ту-у-у...

–– Ало.

–– Ало, здравствуйте! Я... подскажите пожалуйста, улица Мира, номер... Отсюда, с поляны, почему-то не видно домов. Вокруг меня стены из бруса, окно, но из него виден только угол ближайшего дома, без номера. Помню только, что у меня номер 122, но ведь он не подходит. Выхожу из дому. Старая деревянная дверь, как в сараях. Отодвигаю. Иду к тому дому. Смотрю – девяносто восьмой. –– Улица Мира, 98. Тут человек с огнестрельным ранением! Да. Ну, не совсем здесь, но я тут стою, приезжайте, я покажу, где.

На том конце провода вроде бы оживление. Слышится шум, но потом слышу:

–– Вы же понимаете. Сейчас праздники, мы его заберем, а потом его же надо будет везти обратно, это рублей четыреста – либо нам, либо на такси. У вас есть четыреста рублей?

У меня нет ни копейки, а страха, что Миша помрет – полные штаны. Вру им.

–– Есть... Найду!

Там молчат, лишь что-то шоркает на заднем плане. Захожу обратно в дом, где оставил Мишу. Лежит как-то, вообще не пойму, как.

–– Да оставь, успокойся...

Мне только хуже. Подношу трубку к уху и вновь покидаю дом.

–– Вы там совсем офигели? Почему не работаете? Мне позвонить известно куда?

–– Куда?

–– В прокуратуру! Пускай...

Ту-ту. Сбросили. А, нет, перенаправили.

–– Ало, что у вас?

Я слышу, что голос детский и кто-то еще справа и слева кричит.

–– Ало, здравствуйте! Ранение огнестрельное.

–– Что, где?.. Да тише вы!

Шум по бокам не смолкает и тут я словно бы вижу, что происходит по ту сторону: представьте рамку, а в ней такой фон, словно это пиратская карта, такого же цвета, но темнее стол, стул. За столом на стуле сидит ребенок. Лицо большое, как у взрослого, а ручки и ноки маленькие, но не детские, а как у карлика. Вот это улыбается и трещит со мной по телефону. За этим сидят где-то взрослые, их вроде двое, но я их не вижу, а, как в чеховской драматургии, только догадываюсь об их наличии. Эти двое сидят за кадром и с пренебрежением смеются над попытками карлика в диалог.

–– Приезжайте! Улица Мира, 98. Я тут стою, покажу.

–– Хорошо.

Звонок прервался. Я возвращаюсь к Мише. Здесь уже нет дома, зато снова есть грязь, в которой, утопнув шинами, стоит черно-зеленый УАЗик. Миха внутри, на переднем пассажирском сиденье. Обошел, сажусь сзади слева. На водительском сидит непонятно кто, лица не вижу. Он что-то говорит толи мне, толи Михе, но все это фигня, а у меня в голове другое: «Свидетель!».

–– Я домой. –– Говорит мне Миха, наклонившись влево и держась руками за левый бок.

–– Что, куда?! Сейчас же приедут...

–– Я помоюсь. И есть хочу.

–– Тебе же нельзя! –– А сам думаю: «Тебя ведь увидят!».

–– Он не развяжется. –– Миша кивает на живот. –– Все нормально.

Я хватаю его за руку. Холодная! Меня аж на секунду трухануло. Что-то хочу сказать, но ничего не идет.

Следующий кадр (ага, как в фильмах) – мы уже приехали. Здесь не далеко, я ж говорил, соседняя улица. УАЗ останавливается, Миша открыл дверь и шагом ни бодрым, ни изможденным направляется в дом. «Зачем мы приехали к Камышовым, он ведь у них не живет?».

Не выходя из машины, я тут же оказываюсь у себя во дворе – соседним с тем, у которого я расстрелял забор. Снег лежит возле дома, но его теперь меньше, он не пышный, а прижавшийся к земле и асфальту, таящий. Всюду слякоть, снег тает, и вода, как из лейки, стекает с шифера. По двору ходит моя бабушка, но с чужим лицом. Понятия не имею, как я распознал в ней свою бабушка, ведь лицо у нее бабки моей одноклассницы, но это точно моя бабушка. Хочу спросить у нее совета, но страшно – я ведь ранил соседа.

–– Ты ничего... –– Говорит она что-то, но я не слушаю. Вместо этого хожу вперед-назад, достаю телефон, хочу позвонить 02, но тут понимаю, как глупо будет звучать, что мы играли в страйкбол боевыми. Тут меня окончательно добивает осознание того что тех, остальных я ведь тоже убил! Меня посадят. Страшно. Посадят. Дергаюсь.

Лежу, не понимаю вообще ничего ровным счетом. Позже как выдохну.

–– Сон, с-сука!

И вот ты, читатель, сидишь, непонимающе глядя на эту страницу и думаешь: а к чему это все, а, Кедров Савелий? Итог у этого бреда хоть какой ни будь есть, чем подытожить? А вывод очень простой – нечего жрать сладкое на ночь глядя, да спать лучше ложиться на спине, тогда всякая хтонь не привидится.

Опыт плутовского рассказа

Это произошло года два назад, в день российской военной разведки. В автобусе, идущему по маршруту из Вэ. в Вэ. на сиденье под номером 20 ехал начинающий литератор и самую малость жулье, некто Свирбитский. За день до этого, 4-ого ноября, сидючи у себя дома, он посмотрел лекцию одной литературной личности, вся суть которой, как, впрочем, и суть всех остальных лекций данной литературной личности, сводилась к одному из двух выдвигаемых раз за разом тезисов: либо Потугин из «Дыма» озвучивает мысли Тургенева и, следовательно, автор стихотворения в прозе о великом русском желает нашей стране провалиться к чертям, либо плюс минус все российские писатели, которые хоть что ни будь представляли собой в литературном отношении, хотели бы жить в Америке, да у них не срослось. Это, мол, видно и в Хулио Хурините, и в Бендере, Штирлиц – это вообще паровозик, в смысле, Бендер, который смог, Горький, тот тоже написал «Мать» в Америке, а Маяковскому она (Америка) нравилась, но из-за невозможности спокойного сосуществования ее и советской реальности, бедные американские рабочие в его творчестве обреченно топились в Гудзоне. Сложно представить себе, но в те времена никакого иностранного влияния в подобных речах отчего-то никто не усматривал, а агентства различить в них было нельзя и подавно.

Лекция же, просмотренная накануне, повествовала о таком явлении в литературе, как «Плутовской роман» и путем открытия и закрытия рта говорящего, умудрилась собрать royal flush: здесь тебе были и Тургенев-Потугин, и хорошая Америка и был еще, до кучи, некто "Вован де Морт", скупо говоря о котором лектор лукаво умолкал, многозначительно двигая бровями и скулами. Мол де, сами все понимаете, ВСЖ. Но начинающему литератору надо же было с чего ни будь да начинать, черпать где ни то мысли да вдохновение, а на безрыбье, как говорится, и рак сами знаете. К тому же, с точки зрения именно повествования – манеры подачи, обращения к публике и т.п. говоривший, надо признать, был и правда не плох.

И вот, проснувшись на автовокзале, Свирбитский припомнил эту лекцию, чутка вдохновился ею и стал думать о том, как он сейчас приедет, как сядет за титульный ворд и как застучит капелью по клавишам... Была только одна загвоздка – про что писать? Как известно, даже держа в голове готовый план книги, писать практически не получается. Нет, когда ты думаешь о том, что напишешь, то тогда да, в голову ворохом лезут разные мысли, приходят умные слова и фразы, но вот как только садишься за комп и осматриваешь святящийся чистый листик, так от чего-то не можешь схватить ни одной думки. А тут у него еще и цели нет! Что накатать? Непонятно... Вот тут-то на помощь и пришел рак.

«Ну конечно же!» –– Подумал Свирбитский. –– «Что ни будь плутовское и напишу! Легкое и непринужденное». Обрадовавшись, он уже начал было приноравливаться к пальцу, чтобы, естественно, высасывать из него сюжет, когда, привставши размять спину, заметил вдруг впереди слева неприметный серый пакетик, покойно лежащий под одним из пустых мест. Пакетик был явно чем-то отягощен. Хозяина у пакетика не предвиделось.

Надо сказать, бессовестным и прожженным вором Свирбитский никогда не был. Даром что автор назвал его жульем. Нет, на деле же он был скорее тихий таскун от случая к случаю. Как-то раз все в том же автобусе он умыкнул содержимое небольшой картонной коробки, оставленной впопыхах покидавшей машину семьей (отец, мать и дети выходили в месте, непредусмотренном для остановок – на одной из дорожных развилок, где были лишь белые от снега поля да черные декабрьские деревья). Тогда он подсел на место с коробкой, открыл ее, увидел внутри пакеты с пышками и не без удовольствия перегрузил их к себе. Правда, в последствии выяснилось, что начинки в тех слойках был мизер, да и тот – соленый творог, но на безрыбье, как говорится, сами знаете.

И вот впереди снова замаячила халява. Свирбитский хотел было уже подняться и тихой сапой присесть к пакету, когда одесную от заветного сиденья заметил рыжеволосую женщину, сидевшую на месте с поручнем. Беличьи ее глазенки фактически беспрерывно были направлены на него – он убедился в этом, пронаблюдав немного за ней и периодически делая в наблюдениях перерывы. «У-у, шельма старая» –– Зло подумал Свирбитский, но на место все-таки решил не садиться. Мало ли, что оно выйдет?

Тут ему пришла в голову мысль, как бы пытавшаяся купить его спокойствие. Дескать отличный сюжет, как раз как по заказу. На роман, конечно, он не дотягивает, однако для рассказа безусловно сгодиться. К тому же в отличии от плутовского романа, о плутовском рассказе Свирбитский еще не слыхал. Ну а раз уж даже он, подписанный на Аню-bookspase, «Books Around Me» и Армешу с Федором о нем не слыхал, значит он точно в шаге от литературного открытия, масштабов и важности, наверняка, невероятных. И его, Свирбитского, вполне бы устроило, если бы он мог написать о себе в автобусе, мол де сидит он, затем замечает пакет, ужом подходит к нему, незаметно проверяет и после, довольный тем, как ловко обставил он эту попутчицу, в лучших традициях Дэнчика из «Павлика-наркомана», уезжает в закат на Феррари. А настоящий пакет, да и черт с ним. «Да кого я обманываю?!».

Нет, такой вариант его удовлетворить никак не мог. Во-первых, читатель не дурак, может почувствовать в тексте неправду. Еще небось и подумает: «Да ты, наверно, сесть туда забоялся, вот теперь и чешешь нам тут. Знаем мы таких, на Феррари». Во-вторых, серьезно страдало его любопытство. А если там что ни будь ценное?! И чтобы он, Свирбитский, это ценное и не забрал? Не-ет, такого не будет. Но и тетка эта никуда не девается. Наоборот, в автобус зашло еще несколько пассажиров.

Тогда Свирбитский начал думать о том, что в крайнем случае можно написать, что он подошел, так как не трус (это важно. В рассказе надо будет как ни будь это выделить, но только ненавязчиво, чтоб никто не просек), незаметно открыл пакет и тут выяснилось, что внутри мусор. Этой неудачей читателя можно было бы и усыпить, однако при подобном исходе теряется флер; из плутовского рассказ превращается в унылую серость. «Какой же тут Хулио Хуренито? Нет, так не пойдет».

Между тем в автобус вошла контролер. Она пересчитала пассажиров, пожелала всем счастливого пути и дала отмашку водителю. Тот завел мотор, и они, выехав за КПП, стали наворачивать круги по городу. По улицам слонялись люди, закутанные в шарфы (в тот год в ноябре нежданно-негаданно выпал снежок), на перекрестках загорались и гасли трехглазые светофоры. Свирбитский страдал. Весь выезд из города он сверлил взглядом ненавистную тетку, но, когда они проезжали водохранилище, она, видимо прельщенная красотой игры бледного солнца на темно-синей водице, пересела на два места вперед и прилипла к окошку. Тут-то на душе у Свирбитского началось цветение. Они проезжали пригород, тянущийся с двух сторон от дороги. Сам город остался далеко позади. Здесь что ни дом были все больше кафе да гостиницы, а после, в месте разлива и разгула реки, так и вовсе пошла гранд-гостиница с забором, толщиной в два кирпича и венчаного стеклянными шариками, закрывавшими лампочки от непогоды. Гранд-гостиница эта стояла бок о бок с какой-то казачьей сранью. Ну, знаете, вот эти вот глечики и прочая дурь.

Проехали пригород. За окном замелькали деревья. Их тени накрыли и затемнили салон. «Ну, брат, самое время садиться» –– Подумал Свирбитский и чисто для острастки в последний раз глянул вокруг себя. «Дьявол!». Справа сзади на одном месте плечом к плечу устроились трое. Помятые лица, солдатские пальто. Курсанты. Говорят промеж себя, да на него все поглядывают. Нет, может, конечно, и не на него, но ему-то виднее. «Ясен хрен на меня, больше ведь не на что!». Злой, раззадоренный неудачей, Свирбитский уселся в спинку поглубже. Здесь ему в голову пришла новая мысль – мозг, как мог, старался купить его. «А можно ведь написать, что я посмотрел, а там мусор, а потом написать, что, так он написал, когда приехал, а на деле усмехнулся и посмотрел, и нашел там всякое». На этой мысли Свирбитский почувствовал небывалую власть над читателем. «Этих дураков чем хочешь, тем и дури! Я бы...». Курсанты встали со своих мест и расселись двое справа, каждый на отдельное сидение, а один сел за Свирбитским, слева. Получался такой перекрестный огонь из глаз, каждый, в теории, мог смотреть на него, якобы смотря друг на друга. «Вот шельмы!».

Свирбитский загрустил. Контраст былого могущества и реальной жизни нестерпимо бил по самолюбию. Теперь эти трое в любом случае посмотрят, посмотрит он или нет. «Ну, не очень-то и хотелось» –– Подумал Свирбитский, отворачиваясь к окну. А за окном был начальный перекресток города Вэ., повернув на котором, автобус оказывался на автовокзале. Времени на маневры становилось все меньше. «А-а-а!».

Он встал, поднял ранец и, нервно пройдя до того места, где лежал пакет, сел на него, типа просто подошел поближе к выходу. «Была-не была!». Юркнув под сидение, Свирбитский раскрыл пакет. В пакете был мусор: пустая бутылка и пара салфеток. «Ну ведь так и знал, блин!». Разбитый, опустошенный, зря проживший весь день, парень откинулся в кресле и скучающим взором окинул задние ряды. Куранты вставали со своих мест. На него им было глубоко по боку.

Сверх меры расстроенный, Свирбитский вывалился из автобуса, забрал багаж, вызвал такси и, подумав о дожидавшихся его котлетках, поехал в общагу. Всю дорогу мозг его пытался составить разные компиляции, состряпать приятный рассказ из всех тех идей, что его уже посетили, но вот писательский настрой у Свирбитского точно бы выветрился. «Ну уж нет, нечего грустить! Они только того и хотят, чтоб я не смог зарабатывать на своих книгах, оттого такие лекции, сбивающие с нужного пути и записывают. Напишу про что ни будь другое, отвлеченное».

Такси Свирбитский покинул с твердой уверенностью что ни будь написать. Он вынул две свои сумки из багажника и от «Пятерочки» почапал к проходной. Впереди была пустая дорога, едва ступив на которую, ему пришлось остановиться, чтобы не попасть под колеса серой машины, свернувшей сюда за секунду до этого. Мысленно, конечно, досталось водителю. «У-у, черт патлатый. С такой-то рожей только бы и кататься поперек людей!». Водитель был староват, имел глаза, цвета своей машины, короткие седые волосы, морщинист. Перейдя дорогу, Свирбитский зашагал мимо отечественных красот – ямы в асфальте, лужицы, серый, неубранный, местами начавши подтаивать снег и холодивший пятерни ветер.

Он прошел проходную, на выходе из которой его неожиданно осенило. «А ведь можно написать, как я посмотрел в пакет, увидел там мусор и пошел расстроенный. Сюда, получается, можно вписать весь мой путь до общаги. Не плутовской рассказ, конечно, но тоже сойдет. Сюжет, опять-таки, не надо придумывать». Только он об этом подумал, как сразу же начал смотреть вокруг, по пути стараясь облечь все, что увидит, в литературную форму. Первые шагов десять выходило даже весьма поэтично, однако вскоре на камень нашла коса: остановившись передохнуть и опустив на носки сумки, Свирбитский вдруг увидел троицу, стоявшую у входа в ближайшую из общаг. Может, они вышли покурить, а может ждали кого-то, неважно. Важно то, что один из них стоял к нему спиной, был высок и имел признаки лишнего веса. «А вот стоят трое без шапок. Один жирный, в черном, с загривком, как жопа у скунса... Ой. Так, нет, этого не надо, этого в печать не возьмут... Да и в интернете еще не ясно, как примут. Он сейчас соевый».

Свирбитский обозлился на себя, потом на этого жирного с загривком, потом опять на себя за то, что забыл описывать действительность и в этом забытии уже успел прошагать шагов пятнадцать. Он сделал было попытку вернуться обратно в колею повествования на повороте, однако выйдя из-за угла он увидел, как на узком тротуарчике на него, держа руки в карманах и тем самым занимая места больше, чем Свирбитскому бы хотелось, шел иностранный студент. «Еще этот негр... Ой. Теперь точно никуда не возьмут! Ска, обидно. Стараешься тут, стараешься, а тут – этот».

Уставший и обозлившийся окончательно, Свирбитский затащил сумки на четвертый этаж, кое как разобрал их и решил хотя бы поесть, но тут обнаружил, что котлетки пропали. С непередаваемой ненавистью посмотрел он на соседа, как и всегда сидевшего на табуретке возле компа, поджав под себя ноги так, что на сидушке стояли пятки. «Удолбище, лицо утиное! Еще и котлетки сожрал!». В связи с окончательной непечатностью намечавшегося рассказа, сосед был записан в пидоры и Свирбитский, вынув новые котлеты из морозилки, пошел за хлебом, уже не стремясь описывать действительность. От сумок он вспотел и шумно дышал, жопа-скунс была все на том же месте, негра не было. На обратном пути Свирбитскому встретился водитель машины, которую он не так давно пропустил. Он узнал его по лицу и в который раз кивнул сам себе, что молчание – золото. Мужик был за два метра и, невзирая на возраст, на массе. На хорошей такой на массе.

По возвращении, хлеб был убран в холодильную камеру. Написание плутовского рассказа откладывалось на неопределенный срок, может быть навсегда. До конца дня Свирбитский провалялся на кровати, вздыхая и охая, сетуя на усталость.

В последствии (буквально через пару минут) котлетки были все-таки обнаружены: как оказалось, перед отъездом он оставил их в кастрюле, а не на тарелке. Однако из пидоров сосед так и не был выписан – он уже давно накрепко вписал себя туда игрой в ноутбук до двух часов ночи, при которой всячески препятствовал Свирбитскому гасить свет. К тому же, этот рассказ все равно не для публикации, да и вообще бе.

Ab ovo; In medias res; Ебаный твой рот, какого хуя они в другом порядке разложены?!

Abovo; Inmediasres; Ебаный твой рот, какого хуя они в другом порядке разложены?!

Как-то раз, в одном морге Северодвинска лежавший на трупной полке восьмидесятитрехлетний Виктор Федорович зачем-то воскрес. Воскрес и лежит, значит, такой, потягивается. Ну, полежал-полежал, да пора бы и честь знать. Выбил он, значит, пятками дверцу, ногами вперед выбрался с полочки, встал посреди темного помещения и, знай себе стоит, шрамы от вскрытия поглаживает. Постоял так, покумекал, да и решил идти к выходу. Поднимает он ногу, а нога, значит, не поднимается. Ну, он постоял, прикинул и сообразил. Раз, думает, я воскрес, что противоестественно, значит мне теперь на роду написано делать все наоборот.

Рассудив эдак, Виктор Федорович повернулся спиной и пошел, значит, к выходу лунной походкой. Дошел до дери, отворил ее плечиками и идет дальше. Вот уже коридоры больницы, вот тебе люди бегают. Идти-то мимо них он идет, да вот только народ какой-то все пуганный на пути попадается: таращатся на него, бабы вон руки ломают, мужики с зелеными мордами в стороны разбредаются. Черт знает, что такое! А он, значит, подходит спиною к выходу, открывает двери и выйдя видит в стекле свое отражение. А там, мама родная, отслоенная с лица кожа острыми рядами шевелится. И мало того, что шевелится, она как бы гниет, да только наоборот. Разгнивает, получается.

И вот идет он, разгниванный, в прекрасном расположении духа, спина вперед, проклевывающиеся волосы на голове назад, ну прямо эдакий зощенковский сукин сын, даром, что не колбасится. Удалец, одним словом. Справа шумит вода и деревья, слева дома, все такие квадратненькие. Вот, прошел он полгорода, подходит к ларьку, открыл, значит, кассу, выгреб оттуда копейки и удивленному кассиру их протягивает. Тот стоит, ни жив, ни мертв – перед ним полуголый человек с сине-зеленой спиной, у которого буквально на глазах начала розоветь шея и волосы, точно змеи, шевелятся. Ну, а Виктор Федорович, не будь дураком, расплатился, взял сосиску в тесте и дальше пошел себе. Идет, и на ходу решает сжевать сосиску. Подносит он ее ко рту, да чет не идет сосиска. Тогда вспомнил он, что ему же теперь на роду наоборот все написано делать. Вспомнил, и сунул, значит, сосиску известно куда. Ну и идет себе дальше по городу, довольный.

Люди от него еще больше шарахаются. Известное дело, задом наперед идет странный тип с почти уже розовой спинкой, а из джинсов, пардон, едой помахивает. Прошел между тем Виктор Федорович аж до ателье, где глядит на себя в витрину да диву дается – стоит перед ним молодой такой Виктор Федорович, каким был он еще в лучше годы, когда, значит, был он комсомольцем с каштановыми кудрями. Стоит, и прям на глазах молодеет. На щеках вон веснушки высыпали. Кивнул сам себе Виктор Федорович и пошел дальше. Идет, и чует, тяжко идти ему, здания, что ли на него давят? Подходит к окошку и смотрится в него. А там стоит такой Виктор Федорович восьми годиков, с пры́щем. Ну думает, понятно. И идет себе дальше. Идет и тут вдруг чувствует – детство на него прямо напасть хочет. Вон, нос щекотится сам по себе, и петь, и подпрыгнуть немножко хочется. Ну, думает, так ведь и не успеть могу. И, значит, шаг ускоряет.

Метров через пятьсот дошел он, значит, до ворот кладбища, высоких, чугунных, как ворота Вальхаллы. Тут бы перекреститься, а у него с губ только лепетания детские срываются и желание острое потыкать во все на кладбище пальцем, так как, известное дело, детям делать так воспрещается, а от того тыкать хочется только сильнее. Ну, значит, лопочет он себе под нос что-то, а сам все вперед поспешает. И вот значит люди сидят, поминают какую-то бабку. И тут прям перед ними выползает такой голозадый пупс и по-пластунски вперед чимчикует через кусты, только ветки качаются. Ну, они давай было хватать его, да дюже быстро ползет Витя Федорович, не угонишься. И вот, значится, подползает он к полузабытой могиле с покосившимся крестиком. Заползает на землю, чуть вперед подается и вдруг водой такой на земле растворяется и только юрк сперматозоидом в область паха. А там, в земле, меж костей его уже другие, неудавшиеся Викторы Федоровичи поджидают. Ну, значит, пожали они друг другу хвостики и давай гоняться взапуски. Погонялись-погонялись, да и после совсем испарились.

Читающий вор

Читающий вор

Сегодня, правда, уже поменьше, однако встречаются еще в мире люди, жизнь и судьбу которых можно примерно отгадать по фамилии. Об одном из таких персонажей далее и пойдет речь. Звали (да и пока еще зовут) его Михаил Георгиевич Макулатура. Чем, вкратце, он известен? О-о! Это персонаж презамечательный. Лоб у него серый, как пластилин, а остальная часть лица, как и весь его сокрюченный силуэт в целом, имеет вид виновато-незатейливый, словно бы в далеком прошлом ему на плечи на хранение ссудили два мешка отборной дистрофии, хозяин которых обещал вернуться за своим добром в ближайшие часы, да запропастился куда-то и все никак не явится. Данное телосложение сформировалось в нем годам к семнадцати да так и держится поныне. Живет Михаил Георгиевич в кирпичной пятиэтажке, границы этажей которой расчерчены с наружи полосами из темного кирпича так явственно, что правая боковая стена ее летом делаются похожей на пресс мужика, вышедшего из бани. Полотенцем же ему в данном случае служат три тополя, растущих возле нее и закрывающих своими кронами первые три этажа.

Михаил Георгиевич живет на четвертом, в самой правой однушке, стены которой внутри настолько голы и побиты временем, что кажутся даже немного вогнутыми. Всякий раз проходя между двумя припаркованными у табачки автомобилями, Михаил Георгиевич съеживается, внутренне содрогаясь от гипотетической возможности, что один из них, а то и оба сразу, пока он подходит к ним, обзаведутся внезапным желанием понестись носом или задом навстречу друг другу и тем самым сдавят ему его тонкие кривые ноги.

Как нетрудно догадаться, профессия Михаила Георгиевича связана была и есть с литературой. Сам он принадлежит к одному из последних людских тиражей, что клепало когда-то Советское государство. Его структуру и фабулу первыми набросками примерно наметили в конце семидесятых, вычитали содержание и напечатали в восьмидесятые, просушили типографскую краску к началу девяностых и еще через год пустили в продажу. Поскольку Михаил Георгиевич в силу особенностей воспитания пошел в печать в серии «интеллигенция», то его переплет полнился всеми теми качествами, которыми оная так славится: он был ленив, имел завышенное все, кроме либидо, конечно же, неприязнью к физическому, а по большому счету и к умственному труду тоже, ну и конечно же до кучи в комплекте шла любовь к животным, которая в любом интеллигенте сильна настолько же, насколько сильна в нем ненависть к собрату-человеку.

Имея за плечами такое богатое содержание, в выборе жизненного пути Михаил Георгиевич не колебался ни секунды. Один раз увидев в свое время на рынках переплетенные веревками столбы размалеванных на всякий лад газет, а также заимев пару знакомств в паре журналов, он решил, что ничуть не хуже любого другого властелина буквы и что вполне он может вкусно жить за счет писательства. Вышло ли у него? Ну... Он до сих пор брыкается.

Начинал он с детективов, однако конкуренция в том жанре была так велика, а бездарность Макулатуры так всеобъемлюща, что дальше парочки набросков дело у него не задалось. Тогда он перешел в режим копирования и компиляции. Пока газеты тех лет на все лады превозносили псевдо-писателя, от отчества которого разит замысловатыми ассоциациями с Британией, Михаил Георгиевич творил в поте лица. Он брал самые затертые любовные романы из доставшейся ему от матери библиотеки, мешал их с готикой, совал туда что ни будь переводное (из последнего, но чтоб не на слуху), иногда добавлял туда щепотку собственных мыслей и рассуждений (такие книги, к слову, продавалась отчего-то хуже всего), затем уменьшал размер печатного листа и на том зарабатывал. Какое-то время подобная тактика давала свои плоды, и он даже смог позволить себе раскошелиться на описанную выше голую квартиру, в обстановке которой с тех самых пор почти ничего не поменялось.

Параллельно он пробовал расширить финансовый охват иными сторонами творчества – он писал в журналы рецензии на то и на это, но одним издательствам хватало в редакции и своих лизоблюдов, другие же, как на зло, закрывались, как только Михаил Георгиевич получал от них удовлетворительный ответ и загорался идеей о скумбрии. Примерно на пятый год такого непосильного труда с Михаилом Георгиевичем случились две вещи, изрядно его подкосившие. Во-первых, часть его работ подверглись беглому анализу, в результате чего Макулатура был выставлен в крайне неудобном для себя свете. Оказалось, что он не творец и даже не гений бумажной обложки, а просто мошенник, дурачащий лопухов. Во-вторых, книжный рынок сжимался пропорционально доходу населения. По неизвестным причинам окруженному повседневным мороком читателю вдруг наскучили рассказы о беспросветных глубинках, убийствах и угонах, в деревенских туалетах очередным детективом не без смешка вытирали голую спину, а читавший вчера сегодня тянулся к зеленому змию. Короче говоря, с обществом происходили метаморфозы, прозванные интеллектуальными кругами тех лет «замечательными и свободными во всех отношениях».

Михаил же Георгиевич держал нос по ветру свободу. Как только он понял, куда он дует, а также получил столь неудобное для бизнеса разоблачение, то постарался раствориться в работе. Он стал писать под псевдонимами, отправляя тысячи рукописей во все издательства. Что-то брали, что-то нет. Когда-то Михаил Георгиевич кушал, когда-то не очень. Тогда решил он попробовать себя в театре и взялся за пьесы. Тут стоит бегло отметить, что по части драмы с комедией Михаил Георгиевич был одарен от природы также, как и литературой, если еще не больше. Естественно, ни одной пьесы им предварительно читано не было, т.к. зачем? У него ведь уже было самое главное для работы – очень, ну просто нереально крутые и самобытные задумки. Вот пара из них:

Первым делом Михаил Георгиевич вознамерился написать драму, где было бы всего два актера, которых бы в представлении звали «третий» и «шестой», а так как они были бы главными и единственными действующими лицами, то зритель, глядя на них, незамедлительно начал бы вопрошать: «А как же первый? Где же четвертый? Куда второго девали?» и т.д. По задумке автора данный театральный ход должен был быть признан и обласкан всеми возможными критиками, ведь он такой свежий, необычный, ставящий все с ног на голову, дающим толчок всему искусству и так далее. Из затеи этой, правда, не вышло ничего стоящего – Михаил Георгиевич не смог выдавить из себя на бумагу ничего, кроме:

Третий.

Привет, шестой!

Шестой.

Привет, о третий!

Во второй раз Макулатура решил написать драму, где бы один герой играл сразу за трех людей. Так можно было бы и на актерах сэкономить, и разницу умело с постановщиком попилить, и публики сказать: «Такого наши подмостки еще не видели!». Принялся он за это дело.

Для начала решил-таки Михаил Георгиевич изучить пару драматических произведений. Не то чтобы он не имел о театре своего мудрого представления (оно, как известно, есть у всякого интеллигента обо всем и по любому поводу), скорее уж из уважения к искусству. Изучил и сразу же пришел в ужас. Где это видано, чтобы здоровых и вменяемых людей насильно заставляли учить так много текста, под час несвязного?! «Нет, не пойдет» –– решил Макулатура и пожелал пойти в русле, близком новому прочтению (как известно, суть любого нового прочтения заключается в урезании исходного материала и неустанного восхваления получившегося, каким бы бездарным не оказалось оное). Всецело ратуя за актеров, Михаил Георгиевич подумал разгрузить их, начав отводить на реплики каждого, ну самое большее два предложения. Разговоры получились один лучше другого:

Такой-то.

Я не спал!

Сякой-то.

А стоило бы! Ведь завтра...

(Одевая капюшон и играя другого)

Другой (на деле тот же).

... Совещанье!

(Он же, снимая капюшон)

Сякой-то.

Сестра! И ты здесь!

И дальше в таком духе. Состоялась даже одна премьера этого. Там случился конфуз – примерно через восемь минут актеры запутались (одни в репликах, другие – в капюшонах), начали плавать в словах, чесать затылки, а зрители стали покидать представление. В результате их спешной ретировки, театр, помимо прочего, понес еще такую потерю – у одного из стульев сломалась задняя нога. Еще через несколько попыток театральных постановок Михаил Георгиевич понял, что нет, не то, чтобы театр не для него, скорее уж он не для театра, к тому же особо на нем не заработаешь.

И вот в это самое время Михаил Георгиевич открывает для себя интернет. Тут, как говориться, поперло. Едва он понял, что во всемирной паутине также печатают рассказы и романы, и, что самое главное, что в ней крутится копейка, так сразу же решил запустить в нее обе руки. При помощи знакомого айтишника он создал два сайта и начал работу по двум направлениям: типа его собственного типа издательства, которое убеждало молодых авторов в том, что их работы обязательно рассмотрят и дадут по ним обратную связь, а также современное изобразительное искусство. На деле же, под видом издательства, Макулатура занимался наглым присвоением чужих рукописей. Без оглядки на качество, он копировал все, что только было. Он воровал, поганил, додумывал (если ухудшение в пять раз того, что изначально было калом прокаженным можно назвать додумыванием), смешивал и отправлял готовое знакомому редактору, который нет-нет, да и давал какому ни будь из предложенных текстов Михаила Георгиевича билет в печать. Апофеозом же его изобразительных успехов стало создание и продажа картины «Точна зрения». Данная работа представляла собой чистый белый холст, полметра на метр, на котором где-то справа вверху стояла одна черная клякса. Как не удивительно, такую работу приняли на ура и заплатили ему приличные деньги. Так Михаил Георгиевич дрейфовал в безденежье отечественного искусства за годом год, пока, наконец, поднятие цен на бумагу (а также, говорят, появление у некоторых людей мозгов, но то такое) не привело последнее издание, маравшееся об него, к закрытию, а остальные – к более рациональному использованию ресурсов.

Теперь Михаил Георгиевич влачит плачевное существование. Он то ассистент медбрата, то временно безработный. Себя же, правда, Макулатура мнит творцом, заживо сгубленным не тем народцем. И вот, казалось бы, ну и пес с ним, пускай в безвестности подохнет, но чем ведь не хохочет черт? Представьте только, как через много лет, когда он сам уже уйдет в землю, какие-нибудь очередные «деятели от искусства» найдут и вытащат на свет пару его «вещей», да еще и начнут возводить их в ранг литературы? Что, вы не верите, что такое возможно? Но ведь подсаживался же ко мне на остановке в том году один лысый, пропердевший собственную фуфайку дед, пытавшийся убеждать меня в гениальности солженицына. Чем, в таком случае, вот этот хуже? Я уже вижу: работоспособный, как Дюма и Кинг, писавший, даже нет, творивший «не такое», непризнанный, непонятый, отвергнутый. К тому же драматург, философ (как известно, чтобы быть последним, всего-то и нужно, что говорить витиевато и максимально анти-материалистично). Для полной картины не хватает только преследования со стороны властей, к примеру – отравления от ФСБ, но вы же и сами прекрасно знаете, что здесь не заржавеет и довольно скоро найдутся неполживые свидетели из разряда «да это я точно помню, меня самого тогда убили». Страшно за будущее нашей литературы мне, одним словом.

Странная собака (как сказал бы Гридин)

Странная собака (как сказал бы Гридин)

Ближе к весне, когда в городе Э. коммунальные службы в двадцать третий раз за двадцать три года внезапно оказались не готовы к грязи и слякоти, и те из чиновников, что пополней, являли пред камерами крайнее этим обеспокойство, Сергей Воротынский, парнишка неполных пятнадцати лет, тихо сидел у себя в комнате, укладывая в портфель кое-что нужное. Прямо под его окнами располагалась автобусная остановка, с которой через двадцать минут парень планировал отправиться к деревне Шипелкино, где его прибытия дожидался Роман Михеев, извещенный о том минут десять назад. Роман, он же – Ромка, был Серегиным другом, который, гостя у него на прошлой неделе, обещался при случае показать Воротынскому какое-то страшное, пугающее, даже жуткое место, от которого, как он тогда выразился, «иного человека на дрожь пробирает». Несмотря на все последовавшие за этим вопросы Сергея, ничего больше об этом месте Рома ему так и не сказал, оправдывая свое молчание известной пословицей: чем сто раз услышать, проще и лучше один раз приехать в гости. Синоним "в гости" – деревня Шипелкино, располагалась от Э. в двадцати километрах и прямой рейс из города туда не ходил, однако путем двух пересадок эта проблема обретала решение. Весь путь в таком случае занимал без десяти один час и по цене выходило где-то столько же рубликов.

Спускаясь по лестнице, Сергей думал о том, что ждет его там, в Михеевской деревушке, что ж это там за место такое? «Может у них там какое ни будь болото недалеко, на котором в час ночи воют собаки? Или заброшенный колодец? Да-а, это был бы крутяк! И что б там еще дед утопился! Или бешенный пес. А лучше – дед вместе с бешенным псом! И чтобы в час ночи они оба выли со дна. Бр-р-р, крута-а-а».

Тем временем к остановке подошел автобус с номером 64/ж. Сергей вошел, занял сидушку с разрисованным ручкой подлокотником и, продолжая думать все о том же, прилип к окошку. Автобус тронулся, холодок раннего марта, еще не успевшего сообразить, что он – март, заструился в локоть. Сергей поспешил спрятать в воротник шею. «Вот было бы здорово, если б у их там было бы подземелье. Канализация какая ни будь. Глубокая. И чтобы во время войны в ней сгинули немцы, которых так и не нашли. Да, и теперь они ходят по ней, а в три часа ночи один из них зовет жену... Или собаку. Ма-а-арта! И, и чтобы гнилая овчарка с горящими глазками. И...».

Переднее колесо подпрыгнуло на ямке. «Тьфу ты, блин, чтоб ее! Че я там?.. О, остановка». Он вышел, минуту-другую постоял возле лавочки с отшелушившейся на спине краской и после зашел в другой автобус. Этот драндулет был уже не городским. Он ходил из какого-то ПГТ, смежного с Любянцево, а потому он был более мал, стар и кубичен. В одном из колес его хомяком крутился кусочек асфальта. Сергей скривил нос. «Какое оно все здесь сраное, рваное. Надеюсь, у него там, в Шипелкине будет почище... А может у них там проклятый пруд? О-о, это было б найсово. И чтобы там сом съел человека. Какую ни будь мелкую девочку, которая теперь урчит на самом дне из его живота и иногда на воде можно увидеть бульки... Вот бы заснять!».

Автобус подъехал к деревне Шипелкино, о чем возвестил покосившийся на перебитой ноге указатель. Роман уже ждал его.

–– Ромка, дорова!

–– Хай, Серег!

Пожав руки, они пошли вперед, по пути разговаривая о всяком важном, а именно: о том, что ОБЖ не сдалось на хер, о том, что у Сереги скоро собрание, туда пойдет мать, а это значит на неделю придется с Лолкой прощаться, а прощаться не хочется, так как он там только тиму нашел, о том, что в Финляндии вон уже давно детям оценки не ставят и ничего, живут же как-то. К тому же она уже который год признана самой счастливой страной... Говорил все больше Серега, Рома чаще кивал. Одетый в доставшийся от брата свитер, он повел Серегу показывать страшное.

Вышагав сотню шагов, они свернули в кусты, на едва приметную тропку и вскоре вышли к заросшему бурьяном хутору, осененному кривыми осинами, как плешь волосней. Ромка кивнул.

–– Во-от, смотри.

–– Смотреть на что?

–– Это – второе Шипелкино. Оно заброшено. Лет уже двадцать наверно. Тут вообще никого нет.

На мгновенье глаза Сереги заблестели, однако секунду спустя свет в них померк.

–– Она типа, что, просто заброшенная и-и... Все?

–– Ну да. А что?

–– А-а, ну не знаю... Вампиры там, людоеды? Может кто ни будь здесь зарезал кого?

–– Не, тут тихо. Только собаки бродячие иногда гавкают. Здесь свалка рядом, они иногда забредают сюда.

–– А-а, а пруда какого ни будь поблизости нет? Канализация? Может быть...

–– Не-а. Тут вон, смотри. –– Рома подошел к двери ближайшего дома, болтавшейся на петлях. Он отворил ее и вошел внутрь, знаком пригласив Сергея с собой. Тот вошел нехотя и половицы скрипнули под его ногами. Внутри царило отчаянное запустение. Казалось, дом словно бы вымели, вытащив из него все под чистую, а затем засыпали ковром из пыли. Деревянные оконные рамы с побитыми стеклами, внахлест драные стены. Кое-где были видны недооборванные ветром паучьи неводы. Дышалось здесь тяжело.

–– И-и... Че?

–– Здесь когда-то рядом завод был. Там люди работали, тут они жили, а теперь... Теперь вот, нет ни людей, ни завода. У нас, на первой Шипелкино, тоже все разъезжаются, осталось всего пара соседей.

Сергей не особо слушал. Морща нос, он просветлел только на словах «завод был».

–– А что, он и сейчас есть?

–– Кто – он?

–– Ну, завод этот. Ты говоришь, он где-то рядом? Заброшенный? Давай сходим, посмотрим!

–– Да там уже лет десять как ничего нет. В конце девяностых его «Митсубиси» зачем-то выкупили, а потом закрыли. Все оборудование на металлолом вывезли. Корпуса позже взорвали, а кирпичи любянцевские растащили на дачи.

–– Х-х-х. –– Сергей подкатил глаза. –– Ты че, издеваешься?! Ты говорил, у тебя здесь «стра-ашное» место! Я к тебе приехал, как дебил, думал побродим, как Масленников, ну или может под землю спуститься, как Супер Сус, а ты мне что показываешь? Где твое «страшно»?!

–– Так ведь здесь же. –– Сказал Рома, разведя руки в стороны.

–– Зараза! Только зря на тебя полтинник убил! Ты́ мне вернешь его?!

–– Да пошел ты.

Рома развернулся и с грустным видом пошел на улицу.

–– Ты куда?

–– За хлебом пойду. Мама просила купить, как с тобой нагуляюсь.

–– Че, нагулялся?

–– Да.

–– Ну и иди, хер с тобой. –– Раздраженно произнес Воротынский, доставая телефон и тыкая в цифры. –– Алло, пап?

–– Да, алло.

–– Заберешь меня?

–– Забрать? А чего так рано?

–– Да это... Не важно! Так заберешь, или нет?

–– Ну заберу. Выходи на дорогу.

Минут через десять возле хромого указателя остановился черный, тонированный «Митсубиси». Сергей забрался в него и уехал расстроенный.

Живодеры

Живодеры (взгляд со стороны)

Часть 1. «Узник мрака и холода»

В кипящем, клокочущем и ежесекундно взрывающимся магмой аду варилась семерка обреченных. Разгоряченные сверх всякой меры, каждый раз обжигающие на вдохе и выдохе пары серы душили их щиплющими глаза слезами, а бурлящее варево по сантиметру сгрызало кожу на животе, спине и локтях. Поминутно прибиваемые кипятком к стенам котла, к раскаленному чугуну которого намертво липли их члены, эти несчастные тихо стонали, и стоны их то заглушались шипением сернистых гейзеров, то ненадолго уходили на дно вместе с испускавшими их головами.

–– Так а-а-а, а! А ты здесь за что? –– Пальцем ощупывая участок отклеившейся на спине кожи, криком спросил первый из них, с распухшим лицом, задрав при этом шею повыше, чтобы очередной прилив не обварил ему глотку.

–– Да как и все здесь – не за что! –– Воскликнул красный. Этот малый, с морщинистым лбом и тонкими ручками держался на поверхности, прижав колени к груди и обняв их руками, в связи с чем за стеной испарений напоминал красный куб. –– Никого я не трогал, жил себе не тужил.

–– Все здесь жили, да не тужили. Ты поконкретней давай расскажи.

–– Правильно, друг, чего еще нам тут остается?

В этот момент пытавшихся говорить снова накрыло лавой. Красный куб ушел на дно, откуда вынырнул спустя полминуты. Оказавшись вновь наплаву, он наклонил шею, вылил кипяток из блестевшей от отражавшихся на стенах котла всполохов ушной раковины и произнес:

–– Так уж и быть, ладно.

***

Начал он так:

–– Я не помню, когда и кем был рожден. Прежде чем взрасти в том месте, что полнится мраком, я был вознесен к небесам в твердыне из тонкого алюминия. Нас в ней было так много, что мы сидели, прижавшись друг к другу спинами, упираясь локтями друг другу в бока. В один из дней ее широкие двери внезапно раскрылись, открыв на мгновенье пред нами весь мир, полный жизни и зелени, сини неба и солнечного тепла, а далее мы пали с небес. Мы неслись вниз, как пущенный со сколы камень, наши ладони и щеки успели покрыться инеем. Но вот – земля. Падение. Мы ударились больно. Звоном десятков колоколов в наших ушах отразились переломы костей. Некоторые стали было кричать, кто хрипя, кто вопя, однако силы, в те минуты еще мне неведомые, а ныне зовущиеся мною богами, засыпали нас с головой, погребя в земной толще едва успевшие родиться крики.

Придя в себя, я осмотрелся и то, что открылась глазам мои меня шокировало. Кругом были лишь глыбы холодной земли, черные, точно души тех, кто вот так просто, в одно движение длани похоронил нас заживо. Солнечный свет сюда практически не попадал, а если кому-то из нас случалось обнаружить тончайший луч, то его ждали новые потрясения, ибо в том свете несчастный мог разглядеть мерскорожих и склизких, передвигавшихся медленно, словно бы то были воплощения лени, чудовищ, а также их братьев – тварей проворных и зубоскалых, хитиновые хребты которых блестели в свету, словно зеркало. Увидев их в первый раз и ощутив на себе прикосновенья их рук и взглядов, мы по глупости нашей подумали, что раз им нет до нас дела сейчас, то так и дальше продолжится; что раз уж они не причиняют нам зла, то так будет и дальше. О, наивные! Кто ж знал тогда, что они рыщут здесь в поисках пищи?! Мы просто не ведали, отчего они медлят. А они, обходя и обтекая нас, примечали каждого, чтобы сожрать в последствии.

Страшась их и не понимая, чего я страшусь, я удалился так глубоко во тьму, как только смог и там поселился на долгое время. В моем углу, образованным с одной стороны обвалом земли, с другой стороны каменной стенкой я ощущал себя в безопасности. Пищей служили мне скудные продукты, что иногда проникали с небес через тончайшие земляные расщелины, а о приближении тварей я и другие узнавали по вибрациям, происходившим перед их появления вибрациям. Оповещенные таким образом, мы замирали и молча молились всему, что могло нас услышать, чтобы они прошли мимо нас... Так проходили дни наши первые дни.

Постепенно, питаясь чем придется, перебиваясь в страхе и холоде мы стали расти и набирать вес. Мы мужали. Вскоре наступили прекрасные дни – мы стали походить на могучих великанов. Если раньше, когда земная твердь вдруг осыпалась на наши головы жиденькой крошкой мы тут же немели и хватались за шиворот, то теперь мы сами крошили ее. С каждым днем тела наши удлинялись ростом и в ширь, все тверже ступали мы пятами на землю. Мы стали толкать вперед потолок, стали без страха расправлять плечи. От усилий наших поддавалась земля.

Увеличиваясь в размерах мы, по наивности, переставали бояться чудовищ. «Теперь-то уж точно нам никто нипочем» –– Говорили мы друг другу со знанием силы, горделиво осматривая упругие мускулы. –– «Пусть только сунуться сюда эти твари!». Но наши размеры стали нашим проклятием. Мы вымахали гораздо крупнее тех хищников, что недели назад нас ужасали. Лбами пробивая себе путь-дорогу, мы головами вырвались на поверхность, с вызовом дергая шеей, развевая по ветру наши нестриженные сажени волос, сплетенных и грязных, давая понять солнцу, что есть под ним еще темечки, которые не боятся его ударов! Но радость наша длилась недолго. Тела – наша мощь, нас и сковала. При таких габаритах, подобной силе, мы возгордились, мы подняли головы слишком высоко и слишком нагло, а ноги свои, свои корни мы опустили слишком глубоко и беспечно во мрак и слишком крепко они в нем увязли. Пяты гордецов оставляют следы. А последам всегда кто-то приходит.

И вот однажды явилась гибель. В тот день, после пения, я почему-то воззрел направо от себя, туда, где от меня в метре стоял мой товарищ, могучий, крепкий телом и духом, гордец-Фарадей. Как сейчас помню, он часто бахвалился тем, что ему ничто не почем, подзуживая нас, сидевших справа и слева, и мы, по молодости стремились соперничать с ним в его нахальных словах. О, как глупы мы были, о, как мы были заносчивы! Когда солнце тянуло к нам свои лучи, мы смеялись над ним, говоря, что наши волосы – наши солнце; когда небо одаривало нас водой, мы поднимали к нему подбородки и плевались, крича: «–– Мы сами себе устроим дождик!». Будь мы умнее, мы поняли бы, что это дерзость, и что за дерзость свою расплата нас еще ожидает. И первым среди нас заплатил Фарадей.

–– Что ж с ним случилось?

–– Что с ним случилось? Вы хотите знать? О-о-о! Его постигла кара, которая в те дни мне представлялась ужасней всего на свете. В означенный день, едва я успел повернуть голову, как он вдруг вскричал, точно укушенный. Все мы тотчас же обратились к нему, как обычно, стремясь задеть и ужалить. Фарадей же, услышав наши смешки, начал стремиться не упасть лицом перед нами. Нам он ответил, что все нормально, что его просто кто-то укусил за палец. «Это, наверное, один из хищников, этот слабый щенок, та мелюзга, что в земле ползает!» –– Гордо сказал он тогда и стал уверять нас, что у него все под контролем и что вскоре он избавится от докучавшего ему существа, запинав того пятками. Мы посмеялись... То было лишь начало агонии.

Стесненный сковавшими его комья, лишенный возможности передвигаться, Фарадей отбивался от твари ногами, но та, видимо вкусив плоть, призвала на помощь сородичей и вместе они отгрызли ему сначала ногти, затем все пальцы, а после стали сжирать его ноги, лишая бедного Фарадея колен и мужества. Два дня еще он, храбрившись, держался, хотя его волосы тускнели и выпадали у нас на глазах, но на третий день силы ему изменили, и он стал вопить как побитый малыш. Он умолял нас помочь ему, умолял нас сделать для него хоть что-то, просил прикончить его, требовал, смеялся, ревел, закатывал веки. Он обезумел от боли и безысходности. А мы, ужаснувшись его судьбе, видя, как изо дня в день лишался он цвета и жизненной силы, как плечи его опускались обратно, на пятый день полностью сокрывшись в яме, испугались и стали молиться, чтобы минула нас чаша сия.

На шестой день, когда хрип умиравшего еще не умолкал, на его побелевшей макушке мы увидали многоногую тварь, что вскарабкалась по его обглоданным останкам и потирая лапы уставила на нас безжалостные глаза. Мы вскричали от ужаса. Она же громко произнесла: «Вы – следующие!», после чего скрылась в земле. Ужаснувшиеся, трясущиеся всем телом, сидели мы в своих домах из земли, ставших для нас теперь казематами. Кое-кому из наиболее мнительных чудились даже кусавшие их за пятки острые зубы, и они кричали тогда, бледнея и извиваясь, но напрасно все мы ждали той смерти, которую знали. Конец наш явился не из-под земли.

Та сила, что когда-то бросила нас умирать, вернулась к нам вновь и, видимо, обнаружив нас выстоявшими и не увядшими, страшно возгневалась. Она произнесла могущественные заклинания и сила, неотвратимее самого рока схватила нас за волосы, ломая наши узилища, сдавливая наши черепные коробки, вырвала нас из земли, побивая при этом нас друг об друга. «Вот и конец» –– Подумал тогда я. –– «Хотя бы не придется умирать долго»... О, как сильно и горько я заблуждался! Наверное, той зубастой твари было что-то известно о наших мучителях.

Боги перенесли нас не знаю куда, бросив на и липкий и скользкий дощатый пол, в углах которого уже валялись чьи-то обрубки. На миг нам почудилось, что наши мучения кончились – впервые на нас ничто не давило и тот миг свободы... Но он тотчас кончился. Мелькнула тень и в туже секунду нас обдали волны холодной воды, а после над нами блеснула сталь, размером, превосходившая каждого, и острое лезвие стало кромсать нас, идя на поводу у адской выдумки. Тела наши рвали, рубили, терзали, лишали кожи и скальпов, а затем побросали в мешки, сгрудив нас в них, как попало, так, что моя голова оказалась в одном месте с ногами Арины, руками Федота и грудной клеткой Симона Экю!

А после были ужасные холод и тьма. Нас бросили в темницу, стены которой были так холодны, что к ним примерзал даже взгляд. Там мы томились неведомо сколько, я потерял тогда всякую связь с реальностью и с течением времени. И вот теперь, когда я уже стал думать, что я умру, замерзнув, умру, не чувствуя своих рук и ног, за меня снова взялись. О, это мимолетное мгновение реальной жизни. Воистину, терзающие нас не знают жалости, ибо потом, подарив мне надежду, вновь на секунду показав мне солнце и жизнь, меня моими же ошметками сбросили сюда, в это ужасное место, где я варюсь в адском пламени вот уже бесчисленно-многое время! Части моего тела сперва отогрелись, а после стали гореть, моя окоченевшая кожа оплавилась и частички ее плавают теперь между нами. Куски моего тела ушли на дно. Некоторые из них всплывают, как я сейчас, слушают ваши речи, а после уходят на глубину к остальным и там, не жалея собственного горла, они пересказывают содержание наших бесед оставшимся, из-за чего обдирают, обваривают себе гортань и навсегда остаются на дне, вынужденные безмолвствовать. Очень скоро так все они лишатся ртов, и тогда я уже навсегда лишусь речи... О, я проклят! Несчастный, я проклят за свою гордыню, за слишком вздернутый нос! Боги, я виноват, я виноват перед вами! Боги, о, как я раскаиваюсь! Молю об одном, кончите же скорее мои страдания!

***

Узник ада умолк. Под всплески гейзеров собравшиеся сочувственно покачивали головами.

–– Бедный ты, бедный. –– Произнес один из них, пряча глаза под полами кожаного плаща. –– Моя история с твоей чем-то схожа. Но я угодил сюда за другое.

–– Поведаешь нам?

–– А что нам еще здесь остается?

***

Часть 2. «Рассказывающая о безоблачных порах жизни другого узника»

–– В отличии от твоего, мое рождение прошло безболезненно. Многие дни пребывал я в удобных хоромах, где кровеносные сосуды и хрящевые трубки поддерживали мою осанку и питали меня. Не знаю, сколько времени провел я, находясь в подвешенном состоянии, временами дрейфуя по мутной жиже. Жиже, которою я даже не видел, ибо глаза мои были закрыты, но я ощущал ее, ощущал, как она касается легонькой оболочки, что покрывала меня, как чешуя покрывает рыбу. Временами в своих странствиях я на мгновенье соприкасался со стенами моего дома и в такие моменты разум мой наполнялся грандиозными мысли. «Дни идут, силы ко мне поступают бесперебойно. Однажды настанет тот славный миг, когда их хватит, чтобы вырваться отсюда на свет, который сокрыт от меня стенами и жижей, но который я вижу даже через закрытые очи!». И так и случилось.

Не могу сейчас вспомнить, в какой конкретно день я понял, что готов, помню только, что почувствовал в себе достаточно сил. Тогда я уперся, заняв положение по диагонали, тело мое наэлектризовалось, импульс усилия пронял меня от головы до перепонок, и я стал разгибаться и вновь сгибаться, долбить, стучать в стены, что было сил, пока наконец слабая трещина в моем узилище не напитала мое сознание кружащим воображение ветром свободы. Едва сунув в мир голову, я прервал процесс освобождения и пару минут, а может часов, отдыхал, дыша свежестью и теплотой, согревавшей меня с правого бока. Когда от такого отдыха силы во мне возросли многократно, я окончательно вырвался, освободившись в четыре движения и легким писком возвестил миру: «–– Вот, я!», а после повернулся бочком туда, где было теплее. Да, не буду скрывать, мир встретил меня, поначалу, холодно. Возможно, это был знак, который я, увы мне, не распознал. Барахтаясь в своей жиже, я весь промок и сквозняки, бывшие, казалось, почти вездесущими, бросали меня в озноб. Если бы не сосредоточие теплоты, заботливо накрывшее меня, до следующего дня я б не дожил.

Проснувшись по утру, я узрел рядом с собой таких же освобожденных узников, у ног которых валялись стены наших камер, которые они с презрением попинывали. Я поднял голову. Надо мной была мать. Я сразу узнал ее, ибо никто другой это просто не мог быть. Она была прямо как мы, но больше, мудрее. Это она согрела меня. Не успел я ей обрадоваться, как силы, что наш с вами собрат по несчастью уже называл богами и роком, нагрянули в наши палаты, что были крепче утесов, а высотой доходили почти до небес. На пути этих сил были расплетены гигантские сети, но боги минули их безошибочно, а те, что задели – порвали в клочья. Они склонились над моей матерью, как она склонялась до того над нами и каждому передались ее страх и напряжение. Мы вскричали им: «–– Стойте! Не трогайте мать!», но было поздно. Вихри судьбы подхватили ее, а следом и нас и уволокли, забросив нас, временно, в новые стены.

В этих новых стенах было что-то дьявольское. Они были невысоки, но сколь мы не прыгали, не могли добраться до верха. Пол под нами был крепким и плотным, но он уходил у нас под ногами, и едва мы обретали сколь ни будь равновесия, как сила наклона заставляла нас съезжать в разные стороны. Мир вокруг трясся. Я и поныне убежден в том, что это судьба, жестокая и беспощадная, проверяла на прочность нас, не убоимся ли мы, но мы были бесстрашны пред ликом опасности и кричали о том судьбе так громко, насколько позволяли гланды. Наконец тряска кончилась и нас выбросили на землю, оставив в покое. Яркий свет на мгновенье застил глаза, я сощурился, а после увидел то, что до сих пор будит во мне прекрасные чувства. То был Эдем, рай раздолья и наслаждений. Вокруг была трава, зеленая, летняя, доходившая нам под шеи, а кое где это мы доходили до шеи ей. Там был воздух, чистый, как дыхание горных хребтов. Там были воды, прозрачные, всегда почти полностью осушаемые нами, но каждый раз заново наполнявшиеся по прихоти рока. Целый беззаботный год провели мы там, встречая смены времен, радуясь выпавшей на нашу юность весне, жару лета, стуже зимы и улыбаясь багряным листьям осени. Иногда нас, бывало, стригли, всегда вкусно кормили, почти не трогали. Мы были предоставлены сами себе и забавлялись тем, что ловили...

Тут темнота ада разверзлась над говорящим. В следующий миг на кипевшие головы осыпался острый ребристый дождь, капли которого моментально впитались в их кожу, заставив несчастных чесаться без удержу.

–– Боги, да когда это закончиться?!

Но боги были немы к воплям кричавших. Вместо этого их на мгновенье накрыла гигантская тень, затем она скрылась, явив в насмешку над мучимыми немыслимое количество орудий пыток. Огромные тесаки, дробительницы костей и плоти, приборы, назначение которых угадывалось лишь смутно, но стоило лишь взглянуть на них, как узники убеждались, что нужны они для какой ни будь ужасной, ломающей волю экзекуции. Наверное, перед смертью этими штуками будут высасывать их последние слезы.

–– Хэ-хэ! –– Выдохнул один из варившихся заживо, и вскипевшая кровь высыпалась из его ноздрей сухим порошком. А над ними, там, выше горячей стали, виднелись просторы, лишенные огня и дыма, доводящие до отчаяния. Слезы навернулись на глаза погибавшим, и чтобы хоть как-то отвлечься, один из них обратился к перерванному:

–– Так что было дальше?

–– Дальше? Дальше... Ах, да. Мы, мы ловили...

Однако его речь была прервана вновь. Едва он раскрыл рот, как над их головами раздался шум и из-за поднявшегося над ними смога неожиданно вынырнул силуэт сбитого моноплана, летчик которого отчаянно пытался вырулить свою машину и приземлиться за пределами огненного моря, но, как известно, воронка судьбы, схватив один раз уже не отпускает.

Удушливый и влажный пар словно бы подтопил его крылья, еще раз дернувшись в воздухе летун окончательно потерял ход и хлюпнул в магму в нескольких метрах от обреченных, подняв за собой жидкую стену. Через секунду он вынырнул, начав хвататься за голову и пытаясь вырыванием на ней волос продлить себе жизнь, не дать себе провалиться в пучину шоку, однако все было тщетно. Его организм, неспособный выдержать такого жара, очень скоро пал в неравной борьбе. Летчик издал еще пару конвульсий, а после затих и лишь кипящие реки трепали полы его ворсистой кожаной куртки, коя затем занялась пламенем.

–– Бедняга. –– Сказал один из сидевших.

–– Зато быстро отмучился. –– Отрезал второй.

–– Так кого вы ловили?

–– Да вот таких вот. –– Говоривший указал на сбитого летчика. –– Ловили и ели.

–– А-а! Живодер! Наверно тебе за это и досталось!

–– Может быть... Я не знаю. Возможно так, а возможно всему виной была похоть.

–– Похоть?

–– Да, похоть.

–– Так не тяни, расскажи нам!

***

Часть 3. «Наши грехи и сладострастия».

–– Это произошло в начале второго года нашего пребывания в раю. Тогда, предоставленные сами себе, общаясь со сверстниками постарше и по моложе, с теми, кто был тут, когда нас не было, а также с теми, кто появился месяц назад, мы, наше колено, стало входить в возраст созревания и плодоношения. Наши подруги и сестры налились спелостью. Их формы буквально сводили с ума и устремленные на них, глаза наши блестели также, как их алые губы. Сначала были только робкие попытки, волнение. Мы подходили к ним, опустив глаза, не ведая даже, как подступиться. Но один из нас, Фрэнк (он был старой закалки), в один из дней показ нам, молодым, как надо вести себя с приглянувшимися дамами. В тот вечер, едва солнце и горизонт коснулись друг друга, он подошел к самой красивой и недоступной из них. Ее звали Скарлет. У нее было милое и волевое лицо, волосы горели огнем, а формы ее были неукротимы и когда она даже просто дышала, стоя подле тебя, ты блаженно вздыхал, ощутив на себе теплый воздух ее дыхания, так как понимал, что его теплота зарождается не просто в легких, но в сердце – этом горячем источнике, рождавшим притягательное сладострастие.

И вот, он подошел к ней при подругах, сильной рукой ухватил ее за бок и бросил на траву. С ее лица еще не успела слететь надменность, как он уже жучил ее, кусая за волосы и осыпая шлепками. Она пищала и вырывалась. Он – грубо рвал ее у нас на глазах. Те из присутствовавших, кто был по старше, посмеивались в усы. Поднявшись с примятых природных лож, они неторопливо пошли прочь, покачиваясь и кивая головами в такт ее стонам. Это было ужасно, противно... Но это и завораживало. Я и моргнуть не успел, как вся возможная похоть, какую я и не знал за собой, во мне поднялась. Я налился кровью, налился желанием. Глаза мои загорелись. Все мир был в тумане...

Мы хватали их и бросали на траву. Рвали им волосы. О, наша похоть! Это были ужасные, омерзительные сношения. Брат карабкался на сестру, матеря ложились под своих же сынишек! Мы хрипели и крякали, нас лихорадило и знобило. Сколько было потрачено усилий, сколько наши подруги стерпели боли от нас, насилия. И ради чего? Ради секундного «АХ!», и вот ты уже лежишь, словно выброшенный штормом на берег, сознанье твое не слушит тебя, и в эту секунду ты способен заметить лишь то, как использованная тобой, подобрав вещи, уходит, пошатываясь и виляя бедрами. С виду – обиженная и оскорбленная, на деле – готовая в этот же миг свалиться с еще одним под новый куст.

И, страшно подумать, от этих союзов в последствии рождались дети. Оравы детей! Их приносили к нам, и мы (я лично!) видели, как они носятся, как смеются тем смехом, которым когда-то смеялись и мы, тем самым смехом, которым наделили их матерей их отцы – отцы и братья этих матерей. В один момент я осознал, что и сам являюсь продуктом этой пахабщины. Сознание этого сильно ударило по моему взгляду на мир и чтоб заглушить в себе ужас, что каждую ночь все настойчивее подбирался к моей голове, я стал делать тоже, что делали все – ел и кутил, оставлял кал, где придется, даже в воде, которую на утро я же и пил.

Но сознание катастрофы не оставляло меня. Понимание того, что все, что я делаю – неправильно, преследовало меня неотрывно. Я сознавал, что раз уж судьба позволяет нам это, раз уж так извращенно смеется над нами, то, наверно однажды за это настанет расплата и расплата эта будет ужасна. Так и случилось. К моему великому ужасу, меня повели платить по счетам лишь я пришел к этой мысли, не давая отсрочки. Я как раз забрался тогда на к тому времени уже слегка обрюзгшую Скарлет, разбухшие телеса которой отзывались хохотом в уголках моего нахальства. Я драл ее с хрипом, когда нас обоих схватили за волосы. В секунду из льва я стал ягненком. Я не знал, но догадывался, что предстоит что-то страшное, что те слухи о пропадавших ребятах правда.

Нас отнесли за стену, черную, непроницаемую, как сама ночь. В воздухе там пахло еще не успевшей остыть кровью. На полу валялись ошметки одежды. «Дэн!» – с ужасом опознал я кальсоны одного из пропавших своих товарищей, что накануне куда-то исчез. Тогда я думала, что он просто ушел подальше в кусты.

Затем меня прижали к полу, а Скарлет отнесли куда-то за́ спину. Я услышал ее крик, я завертелся, как кролик, сжигаемый заживо электричеством, но длани рока были неумолимы, словно тиски. Я бился, грозил, умолял, плакал, просил взглянуть на нее и тут же заклинал ее не показывать, забрать ее, а меня отпустить. Я обещал быть паинькой, завязать узлом похоть, постричься в монахи... А в это время что-то шумело позади меня и редко хлюпало, заставляя вздрагивать все мое тело. Я еще не знал, что меня ждет.

В один миг меня оторвали от земли, точно пушинку. Сердце мое ушло в пятки, я тихо пискнул, когда меня повернули в ту сторону. Плаха. Ужасное, сводящее с ума своей кривизной и простотой, орудие смерти. Возле нее валялась одежда Скарлет. Тут только осознал я, как мало и как мерзко я пожил. В миг встали передо мной картины недалекого прошлого и в тот момент, когда меня небрежно положили грудью на мокрые от крови доски, я с ужасом думал, как же так вышло, что мое наивное, но героическое и возвышенное «–– Вот, я!» превратилось в однообразные, черные будни.

С моих глаз упала слеза. Не от жалости к себе, но по бесцельно прожитой жизни. К моей шее тихо приставили нож... Что было дальше – картина, кусающая голову за кости. Не с первого раза, под шум перерезанных моих артерий, мою голову отделили, оторвали от тела, бросив ее на пол и я, одним глазом видя лежащую здесь же голову Скарлет, вторым наблюдал, как эти изверги, эти боги, рвут на части мое драгоценное тело, вырывая из него плоть, желудок, отрезая ноги и снимая с них загрубевшую кожу. Где-то вверху зашумела вода, потом... Потом я помню только холод и этот жар. О, я в аду, в аду за сою неуемную похоть!

***

Говоривший кончил свое повествование и груди всех наполнились трепетом и содроганьем. Раздались крики, стенания. В ад очень скоро вновь нагрянул бог. Его силуэт мелькнул над ними.

–– Господи, за что, за что нам это?! Это ведь выше наших никчемных сил! –– Кричали грешники в тот момент, когда реки ада, взбурлив, набрали ход и стали разносить их по другим котлам, над которыми чернели тени богов поменьше. А что они – боги? А боги ничего им не ответили, разве что один бог, склонившись над другим, произнес только:

–– Маша блин! Ну ты что, не видишь, что у тебя тут муха плавает? Дай я ее выброшу.

И далее повисла страшная тишина, ибо когда бог ест, он глух и нем, его так еще с детского сада учат.

Человек, который ходил по городу с синими волосами и головой

Человек, который ходил по городу с синими волосами и головой

В наши дни, как известно, «свидетель» – звание не благородное. Мало кто слепо доверяет их россказням, еще меньше таких, кто принимает их слово за чистую прибыль. И тем не менее, информация, полученная от одной моей знакомицы заслуживает того, чтобы о ней рассказать. Но перед этим ответьте мне на один короткий вопрос: любите ли вы город Свистуево – вторую неофициально-галактическую столицу Шишково-Зааймалийского казачества так, как люблю его я? Что, неужели вы о таком даже слышать не слыхивали? Эту оплошность нужно устранять!

Город Свистуево был основан в тысяча восьмисот каком-то году каким-то среднеизвестным выходцем из среды любителей лени, вина, седел, разбоя и шашки. Ежели вы посмотрите на план города сверху, то у вас сложится ощущение, что на неровную поверхность положили пупырчатую пленку домов, местами давленную. Как и все российские города, Свистуево имеет нечто общее с Римом, пусть и расположен он от него в без малого почти тысячи километров. Подобно Риму, он возведен на холмах, вот только количество этих холмов в его фундаменте гораздо больше. Вообще Свистуево – это такой конгломерат выселок, разбавленный похожими на стеклянных китов ТЦ и расположенных на вершинах и склонах холмов, умело скрещенных городскими застройщиками с многоэтажками и одноэтажными каменными домами дореволюционной постройки, притаившимися в низине. Эти последние домики дореволюционной постройки являются его (Свистуева) наивысшей гордостью и не спроста.

Как и во всех городах, построенных до Революции, в Свистуево местные снисходительно смотрят на петербуржцев, поскольку те наивно полагают, что раз в их городке сосредоточено такое количество домиков дореволюционной постройки, то это значит, что во всей России не найти больше ни единого домика дореволюционной постройки, но это не так, ибо эти самые домики дореволюционной постройки разбросаны по Отечеству в неуемных количествах. Один из подобных домов вы могли видеть в видеоролике Жаринова Николая, где Николай ходит по Петербургу, тыкая в улицы и говоря: «–– Вот де мол, таки домиков уже не осталось! Один во всей России, один!». Чепуха! Лично я давеча хаживал в один из таких, по проспекту Колесникова (это тот самый, что пересекается с Гри́бовским рынком, где еще расположена стоянка автобусов, кои могут отвезти пассажиров в соседний город чуть больших масштабов, нежели Свистуево, в поселок и прочие дальние пе́рди), там, в подворотне, расположился книжный закуток-магазин.

Как и в любом европейском городе, устроено все в Свистуеве довольно логично. Главная улица здесь зовется «Главною», есть тут, конечно, улица «Мира» и улица «Ленина», «Красноармейская» и «Октября», однако поскольку в данный момент в российском воздухе снова запахло духоскрепностью, тягою к благолепию, соборности и безработице (что, как известно, неотделимо одно от другого), то, закономерно, часть улиц уже ощутила на себе повышенный уровень не мирской благости. Так, к примеру, улица имени «Бакинских комиссаров» не так давно уже в шестой или седьмой раз пыталась перекреститься во что-то православное и маслянистое. На этот раз умные люди из администрации захотели назвать ее толи «Казачьим Казаком», толи «Атаманским Атаманом», как-то так. Вот только жители города все также продолжают встречаться друг с другом то на стыке «Бакинских» и «Малоярославца», там, где аллеи, то у проспекта, то у киоска на «Бакинских комиссаров», дом 2. Вот как это дело прокомментировал глава поместной епархии, некто Иеафан, владелец джипа с солидным кузовом, а также умов свистуевкой паствы:

«–– Я, говорю, тоже живу на этой греховной, говорю, домовой линии. Ума не приложу, говорю, отчего ее жители не хочут принять ее новое имя. Ведь, говорю, как было бы благолепно. Вот, говорю, Иисус говорил...». Ну, и так далее.

Помимо улиц, город Свистуево буквально полнится разного рода досто, приме, и прочими чательностями. К примеру, на улице «Главной», которая ночью одета во все неоновое (это тот самый неон, который так полюбился нашей молодежи и который она, молодежь, так активно вешает на свою обувь и в своих комнатах, покупая для этого липучие ленты, инкрустированные миниатюрными лампочками) и где любят справлять свадьбы средних достатков, есть замечательный ломбард, на боковой стене которого изображен Мини Мы из фильма «Остин Пауэрс», возле военкомата и проспекта «Победы» цветут каштаны, а у одной детской площадки, расположенной возле хинкальной «Пыкча», постоянно вырастают островки сигаретных бычков. Здесь будет уместным отметить, что, как это и не печально, загрязнение улиц табачными фильтрами наряду с разливающимися по зиме и весне водяными потоками, несущимися вниз по уклонам дорог и норовящими прихватить с собой частички земли, остатки сигарет либо дохлую кошку, и заставляющие стариков и студентов отыскивать в них хотя бы сколько ни будь удобоваримые броды, есть настоящий бич града Свистуева.

Поскольку речь зашла о студентах, то нам нельзя ни упомянуть о необычным месте, расположенном практически за институтом.

Менее чем в трехстах метрах от главного корпуса (если, конечно, потратить время на спуски, подъемы и извивы холмистых улиц) расположен крохотный дачный поселок, в котором примерно сотня домов. Он начинается очередным спуском, идет вдоль дороги, а после стекает на небольшую равнинку, окольцованную дорогой, холмами и стеной парка. Место это, затерянное среди бетона, действительно удивительное и с высоты начала спуска напоминает один из кругляшков, какие рисуют на биологии внутри вакуольки.

Примерно таким же затерянным островком кажется потерянный в камышах склад, находящийся, вроде бы, совсем рядом с центром. Чтобы найти его, вам следует отыскать в паутинке улиц Свистуево уже упоминавшийся выше проспект «Победы», от него выйти к бюсту Гагарина, что стоит позле ныне почившего кинотеатра, затем идти прямо, по улице «Казаков-Комиссаров» вплоть до скончания трамвайных путей. В том месте, где они свернут направо, навело резко сворачивает тот участок дороги, на котором также резко заканчивается асфальт. Тут вам следует идти все время прямо, спускаясь и поднимаясь по разным неровностям, до тех самых пор, покуда городская застройка, присутствующая с обоих сторон улицы не сменится на с каждым шагом дряхлеющий ряд автомастерских. Далее будут пустые места, залитые кустиками и деревцами, среди которых иногда попадаются собаки и гаражи. Далее на дороге вам все чаще начнут встречаться рыжие полосы неясно чего, видимо удобрения, наваленные здесь неясно зачем. После вам встретится густая растительность на том месте, где только что наблюдались гаражики, затем вы спуститесь к гибриду автомойки с заправкой, а после снова пойдет густая растительность. Через пару шагов с другой стороны, где растительность началась еще на моменте облысения городской застройки, появится забор, относящийся к тому виду заборов, какими обносят тюрьмы и военные части, а прямо за ним – первый из шести корпусов, чередующихся между собой по следующему принципу: сначала идет рабочее здание. Бетонные стены, синяя крыша, огромные окна, в которых видны немалые лестницы и десятки людей, скачущих по ним туда-сюда. Едва оно кончится, вам встретится корпус, разбитый в хлам. Крыша завалена, дыры в стенах, внутри все ржавое. А затем снова рабочее здание. Стены, крыша, люди и лестницы. Потом опять какой-то раздрай. И так трижды: рабочий-нерабочий, рабочий-нерабочий, рабочий-нерабочий. Пройдя же все корпуса, вы увидите по другой стороне от себя спуск, который ведет к стаду гаражей, именно к стаду. Тут их так много, что только зеленеющие кроны деревьев и начинающий поднимать голову у речки камыш мешают им поглотить все пространство. Что очень странно – так это то, что тут практически нет людей. На всех дверях и выступающих кирпичах пыль пыльная.

Пройдя же все это вам откроется вид на расположенный справа склад с зеленой крышей, про внутренности которого я вам не расскажу, т.к. когда я ходил сюда устраиваться на работу, мне не понравилось наличие подле входа штук сорока собак, которые, как казалось, справляли несколько свадеб сразу, поэтому внутрь я так и не попал, а брехать я не люблю, да и к тому же повествование не резиновое.

Вот, в общих чертах, частично изображенный город Свистуево, городок в целом, довольно типичный. Тем необычнее показалось жителям этого городка следующее событие, произошедшее совсем недавно и пересказанное мне моей знакомицей, речь о которой шла в самом начале.

Буквально на днях (это произошло в двузначных числах этого месяца), из подъезда шестого дома на улице «Коптепблаума» (это тот самый дом, на нижнем порожке внутренней лестницы которого написаны цифры 1975) вышел человек в темно-сливовом пальто (такой цвет можно увидеть, если поставить фингал африканцу). Он был без шапки и нес портфель в правой руке. На первый взгляд в нем не было ничего не обычно, но подождите, это только начало!

Пройдя несколько домиков, в том числе уже упоминавшийся выше домики дореволюционный постройки, у которых, к слову, прекрасные ставни, скрывающие не менее прекрасные железные прутья решеток, идущих внахлест, чтобы, стало быть, не было кражи, он свернул в переулок, прозванный свистуевцами «Житомиром» и пошел дальше. Постепенно встречающиеся ему прохожие начали замечать, что с каждым шагом внешность его преображается. Сперва нос и щеки, а затем шея у него приобрели голубоватый оттенок, а на голове грагонами начали шевелиться волосы. При все при этом гражданин в темно-сливовом пальто (цвет которого, к слову, вы уже знаете, как получить) вел себя вполне прилично – улыбался девушкам, солнцу и птичкам, которые щебетали, сидя на ветках высаженных вдоль тротуара деревьев. Так, постепенно синея, он дошел до торгового центра, затем свернул, перешел дорогу и направился в сторону автовокзала, который вот уже второй год находится в подвешенном состоянии из-за спустя рукава приводящегося там ремонта. Когда же он оказался под остановочной крышей, потенциальные пассажиры, среди которых были люди и женщины, увидели совершенно не будничную картину. Перед ними стоял человек, с абсолютно синим, начавшим уже темнеть лицом и приятной улыбкой, волосы на голове которого, как казалось, пустились в безудержный пляс, то поднимаясь вверх, то очень резко спадая вниз. Волосы его также сделались синими.

Тогда-то моя знакомица, по воле случая оказавшаяся в тот день на автовокзале, преодолев поразившее всех смущение, подошла к нему и вежливо осведомилась у незнакомца:

––А почему у вас лицо такое?

–– Какое? –– Спросил он.

–– Такое... синее. –– Отвечала знакомица.

–– Такое си... Ах, это! Так это, должно быть от того, что я уже почти час не дышу. Кстати, пора бы.

Тут он вздохнул и снова стал розовым.

***

Рассказ веселый, рассказ рассказан, но есть еще кое-что. На его написание меня вдохновил следующий случай:

Стою я, значит на автовокзале, рядом люди стоят, на скамейках щебечут лица восточных национальностей, ничего необычного. Тут подходят к нам двое... сущностей. Обе короткостриженые, в черных куртках. Одна блондинка, вторая брюнетка. У брюнетки в ухе обвитый цепью серебряный крест таких размеров и формы, словно это Доминик Торетто решил выгулять Иисуса Христа. Причем это не серьга, крест прямо в ухе, как будто его туда приделали степлером. Я так опешил, что даже пропустил их вперед. На кассе женщина у них спрашивают:

–– Вам куда?

–– Нам в Таганрог.

Они купили билеты и ушли значит. Я тоже купил билет и пошел домой (покупал заранее). Смотрю – идут еще две сущности. Одна розововолосая, в куртке цвета фольги, у второй волосы цвета морского прилива. Идут, разговаривая между собой и я слышу:

–– ... а, сейчас только купим билеты в Таганрог...

Иду дальше. Еще через шаг встречается мне новое... сущность, уже не помню, как выглядела. Я чисто из интереса спросил у нее:

–– Тебе в Таганрог?

–– Мне в Таганрог. –– Отвечает она...

Так вот к чему я все это. Граждане читатели, если таковые есть у меня в Таганроге. Остерегайтесь нечистой силы, судя по всему у нее там слет какой-то намечается.

Сделка

Сделка

Часть 1, вводная.

На мгновенье отворившаяся дверь снова захлопнулась, гонимая разъяренным грозовым ветром и внутрь гаража вошел человек, несший в руках глубокий стеклянный поднос, наполненный яблоками. Затворив за собой дверь на щеколду, вошедший поставил его на маленький деревянный стол, затем уселся на табурет и пододвинул яблоки к человеку напротив.

–– Вот. Я принес, что ты просил. Теперь приступим? –– Спросил Сидоренко, трогая себя за воротником пока его собеседник выгрызался в бок зеленого фрукта. За воротником у Ивана намокло.

Иван Евгеньевич Сидоренко был типичный оболтус двадцати лет, окончивший ПТУ и уже успевший отслужить в армии. Напротив него, в четыре укуса расправившийся с яблоком, сидел некто в спортивном костюме цвета затылка дьявола, нагрянувший сюда минут десять назад. На столешнице подле Ивана лежал белый лист А4.

–– А чего тут приступать? –– Спросил собеседник, утирая рот рукавом и с жадностью принимаясь за другое яблоко. –– Условия тебе известны. Ставь подпись и все.

–– Нет, ну... Я даже не знаю. –– Произнес Ваня, рассеяно глядя на правый рукав кожаной куртки, по которому среди капель дождя криво катилась одна из них. Он все еще находился в легком недоумении от происходящего. –– Прям вот так взять и продать душу.

–– Да ладно тебе. –– Парировал его собеседник. –– Подумаешь, душа! Будто бы это что-то такое прям ценное. Ты что, всерьез считаешь, что она есть?

–– Ну-у... Не знаю. Может быть. Да и к тому же...

–– Что?

–– Ну а, а как это на мне отразится? Ну-у...

Собеседник нахмурился.

–– Ты о чем, об аде что ли?

–– Ну да. Мало ли...

–– Та!

–– Нет, не та. –– Ваня недоверчиво скосился на него и скрестил на груди руки. Затем он поднял глаза в потолок и произнес, пожимая плечами:

–– Мало ли что может случиться. Вечные муки там...

–– А-а-а, вон чего. За шкуру за свою боишься. –– Надменно протянул собеседник, протянув руку к третьему яблоку и после того, как оное оказалось в его ладони, смерил Ивана недобрым взглядом. –– Да-а-а. Ты такой же жалкий, как и все люди.

Теперь уже нахмурился Ваня.

–– Не понял.

–– А чего тут понимать? –– Его собеседник здесь рассмеялся. –– Вы все эгоисты. Вы ведь всерьез считаете, что ад создан для вас! Чтобы вас там мучить, чтоб вы ревели. Прям как в том фильме: я, я, мне, меня, я ведь такой ахеренно важный... Да кому вы на хер нужны? Посмотри на себя! Ты ведь сопля на ножках, кому сдалась твоя душа?

–– А-а. –– Ваня задумался. Как только он принял тот факт, что все это – не шутка и что он действительно может продать свою душу, он ждал того, что бес (а как нетрудно догадаться, с Иваном беседовал именно бес) будет всячески его упрашивать. Выходило же как-то наоборот. Искуситель, казалось, проявлял больше интереса к яблокам, нежели к Ивану. –– А для кого же тогда ад?

–– А ты сам подумай. Хотя нет, это у вас никогда не получается. Давай-ка я тебе лучше все сам расскажу.

Часть 2, повествовательная.

Давным-давно, когда воздух был чище, в атмосферах еще не болтались косяки спутников, а вселенная была обиталищем порядка и строгих линий, произошло то, что произошло.

На этом месте Иван перебил беса.

–– Восстание дьявола?

–– Что?! Кого?! Куда?! –– Бес аж чуть не подпрыгнул на табуретке. –– Ты дурак что ли? Нет, ты дурак!?

–– А-а... –– Иван растерялся. –– А что же тогда?

–– У-у, что тогда... То тогда! Случилось самое страшное, что только может себе представить совершенство – утрата выстроенного и заповеданного им порядка. Дисциплинарные пошатывания, как говорили тогда. Но все это вообще имеет мало связи с тем, о чем сейчас речь. Гораздо важнее, что случилось после.

–– А что случилось?

–– Был создан ад. Во-от тут. –– Бес несколько раз потыкал вниз указательным пальцем. –– Прямо под земной коркой. А на саму землю, чтобы два раза не вставать, небеса срыгнули человеков.

–– Эм...

–– Что? А-а, дай угадаю: тебе формулировка не нравится?

–– Ну... Да.

–– Тебе бы, наверное, подавай, что вы снизошли, и что где-то там, на фиг знает каком выступе остался даже Адамов след, и бла-бла-бла... Угу, да-да, четыре раза. Так вот, значит, срыгнули вас сюда. И тут началось. Началось тако-о-ое (бес выпучил глазки)... Сквернословия, обжорство в четыре руки, смертоубийства, оргии, оргии с женщинами (что дважды мерзко), консервы без крыжичек. И это – только в первые четыре недели! Вначале мы вам даже обрадовались. Нет, ну были, конечно, и те, кто говорил: «–– Вот, понаехали!», ну так, а что, вы типа так себя не ведете? Но потом-то мы к вам привыкли, стали промеж вас ходить, показывать всякое, а вы такие: «У-ух ты-ы!». Вдобавок вы все – веселый народец, пусть и глупый, конечно. Это ж надо, быть извергнутыми с неба за мать его яблоко! Нас с работодателем выперли оттуда за то, в чем было куда больше логики... Короче, привязались мы к вам. Да и как тут было не привязаться? Вы ж как ручные. А вот потом началось...

–– Что?

–– Да вы, блин, начали дохнуть! Как мухи, ей... этого самого. И мрут, и мрут, и мрут, и мрут и главное останавливаться помирать не собираются! Мы вам еще такие: «–– Да зачем дохните, вы ведь даже не пожили толком, вам ведь всего тридцать лет!», а вы нет, знай свое, подыхаете да подыхаете, подыхаете да подыхаете! (Бес всплеснул руками). Мы сначала даже не знали, что делать, а вот пото-ом. Потом начался реальный ад... Ты когда ни будь видел ад? Бывал там?

–– Н-нет.

–– Ну, то есть и о его устройстве ничего не знаешь? Хорошо, тогда...

–– Ну почему сразу ничего? В Библии же написано...

–– Давай еще всему, что на заборе написано, верить начнем! –– Бес развел руками. –– Удивляюсь я вам. Читывал я иногда, эту самую... ну, ты понял, художественную вашу литературу. Че только не выдумают! И значит ворота там какие-то адские, какие, значит, чей-то сын обрушил на моего работодателя, и надписи там такие романтические, мол: «Оставь надежду, снимай одежду», замерзшие озера, сера дымящая, пламя горящее, да-да-да. Все это очень красиво и поэтично, но не имеет ничего общего с реальностью. Те же ворота стоят, как и стояли от начала времен и ни на кого они не падали никогда. У них вон даже до сих пор все петли смазаны. Не-е, это все не то. Это все по-кабудке. По-настоящему же ад выглядит совсем по-другому. Представь себе загон. Большой такой загон, обнесенный огромным, но при этом решетчатым забором...

–– Серьезно, забором? –– Ваня почувствовал, что у него закипают мозги. –– Это че, типа, как... Как для животных получается?

–– Ну да. Как вот держат же людей утей там, курей. Ну или свинок. Кстати, говорят, у вас с ними, якобы много общего. Но мы отвлеклись.

–– Погоди, дай переварить... Так, если ад, он как загон, то зачем же тогда забор решетчатый?

–– О-о, это самое интересное. –– Бес сделал паузу, затем хрустнул очередным яблоком и продолжил:

–– Это для того, чтобы терзаемые в аду души не сходили с ума.

–– Не сходили с ума?

–– Да. Видишь ли, в чем дело. Ад устроен по крайне веселому принципу: все в него угадившие продолжают испытывать потребности в еде и питье, они чувствуют, другими словами – их жизнь продолжается. Но есть одно "но": они испытывают страшные муки. Они горят, да, но вовсе не так, как это описано. Вокруг них нет огня, нет ничего, что могло бы причинить им хотя бы немного страдания. Боль и огонь резвятся внутри их самих. Но это все – тень в сравнении с тем, к чему мы сейчас подходим.

Вся эта боль устроена следующим образом: она становится меньше, если они причинят страданья друг другу. Всего на одно мгновенье, на миг, на ту толику, что любой адекватный человек не может ни почувствовать, ни уловить, но вот для тех, кто обречен на вечные муки разница колоссальна. А потом боль вновь возвращается. И они бегают друг за другом. У них нет ничего, чем можно причинять боль, есть только собственные руки, ногти, зубы. Они грызутся, они калечат друг друга. Они выдирают у себя полосы кожи, выкусывают кадыки. Страшное и... кровавое зрелище. Представь себе огромные, в несколько слоев кольца из рвущих друг друга на части людей. И каждый раз у них все заживает, правда не так быстро, как им бы хотелось, и они грызутся и грызутся вновь, день за днем, месяц за месяцем... А потом ворота ада раскрываются, и у них появляется шанс выбежать из него.

–– Выбежать?! Из ада?! Куда?

–– О-о, это веселое место. Когда-то, когда людей и как следствие их грехов было мало, там была огромная зеленая полянка. С медикаментами. Не смотри на меня так (тут бес пожал плечами), я тебе не брешу. Вот тебе кре... Короче. Там стояли столы, длинные такие столы, а на них – лукошечки с разными ништяками. С пластырем там и «Ибупрофеном», зеленка, бинтики и т. д. Но ты же сам понимаешь, на всех этого добра не хватит, особенно если у вас впереди вечность, а ваше число только растет.

Довольно быстро медикаменты закончились, а на их месте стали появляться совсем ненужные вещи... Теперь, по прошествии множества лет, место то приняло совсем другой вид. Над ним распростерлось дурное небо, черное, как мой спортивный костюм, с отливом свинца, как вот эти вот зубы (бес открыл рот и тыкнул безымянным пальцем по очереди, сначала в клык, потом в резец). Трава там вытоптана от мириад прошедших по ней и истоптавших ее стоп, столы практически все повалены, а в протертых лукошках теперь появляются лишь соль и солома, которые потерявшие от боли разум людишки продолжают бездумно втирать в себя и вопить... Но даже так, даже при том, что это место не лучше ада, они все равно держутся головой за него, чтобы окончательно не свихнутся. Бестолочи! –– Распалившийся за время рассказа бес со злобой ударил кулаком по столу. Над его блестящими от гнева глазами плясали брови.

Часть 3, философская

От последних слов беса Ивана передернуло. Он выждал секунду и после спросил:

–– Ну-у, может и так, не знаю... А тебе-то тогда какое дело? До меня и вообще?

–– Какое дело? Какое дело?! А кто по-твоему бросает им корм? Кто обречен бегать вокруг них с мисками влаги? Кто обязан поддерживать их бесчеловечное существование, кормить, поить?! Мы! –– Говоривший снова ударил по столу так, что яблоки подпрыгнули внутри подноса. Одно из них тотчас же было ловко схвачено им и надкусано. –– Мы должны за вами следить, печься о вас, поддерживать ад в порядке, а когда у нас нет забот, руки наши и щеки сами привариваются к огораживающим его решеткам, и мы вынуждены смотреть на это часами, веками! Представь себе тысячу, полторы тысячи лет, проведенную так, с краткосрочными перерывами на подмыть попку какому ни будь Пию XII-ому. Века, проведенные под крики и вопли, сплетающиеся в бесконечный, монотонный гул, оседающий в ушах так плотно, что мы также, как вы, вынуждены пользоваться ушными палочками. А знаешь, что в конце концов случается с грешниками?

–– Н-нет. Что?

–– А мы их едим. Мы как крокодилы – можем не есть очень долго, но вот конкретно без пищи, увы, не обходимся. Приходит время и к нам приносят тех, страдания которых на том заканчиваются. Их рубят, варят бульон, жарят, в случае, если это турок – посыпают «Магги для курицы» (все-таки Петр Пустынник в чем-то был прав) и подают на стол. Ты когда ни будь жрал людские души? –– Спросил бес и зрачки его вспыхнули.

–– Н-нет.

–– И не ешь никогда. Это мерзко и невыносимо, но нам, существам вечным, осознанным, мудрым это невыносимо и мерзко в тройне, нет, в кубе! К тому же у вас омерзительный вкус, особенно у грузин и боливийцев.

–– А-а... А что ж в таком случае происходит с душой...

–– С какой душой?!

–– Ну-у как же, с душой грешника?

–– Ты что, выходил сейчас что ли?! Ничего! И все-таки вы эгоистичны донельзя. Вы живете так долго, думаете, что во всем разобрались, что вам все ясно, некоторые даже думают, что мой работодатель стал тем, кем стал добровольно, что типа он на себя эту ношу взвалил ради вас. Ага, сейчас! Вы как те попы, которые сожгли Галилея – вы ведь всерьез думаете, что все вертится вокруг вас. Идиоты! Страдания, страдания, опять страдания, а потом, если повезет – хрум и ничего, вот, что вас ждет. Баста!

–– Р-Репер?

–– А? Да не, не то. Хотя я посмотрел бы, как он, когда его не станет, будет петь голосами его детей. Но мы вновь отвлекаемся. Повторяю еще раз, после того, как мы вас съедаем, от вас не остается ни-че-го.

–– А-а... А как же... –– Иван с надеждой и ужасом посмотрел вверх.

–– Праведники? Понятия не имею, меня там не было уже последние... Очень долго короче.

–– Н-но как, как же Библия? И зачем же...

–– Зачем же тогда все это? –– Бес тоже задрал голову и осмотрел пустые стены гаража и его крышу. –– Что ж, понимаю, осознать это тяжело, но, так уж и быть, я помогу тебе. –– Здесь он поднялся, шагнул за табурет, завел руки за спину и стал почесывать поясницу большими пальцами. –– Видишь ли, смысла жизни нет, как такового. Я ведь говорил тебе не верить Библии?

–– Ну да.

–– А знаешь почему? Ты знаком с таким термином, как коллективная память? Я даже не разворачиваясь к тебе, по глазам вижу, что не знаком. Что ж, позволь объяснить. Ты ведь наверняка слышал от бабушки, что когда у вас стояли немцы, то ее либо подкармливали шоколадом, либо давали изюм?

–– Да-а. –– Иван посмотрел на беса с недоумением. –– К ним приехал...

–– ... грузовик, который высыпал целую гору изюма, и немцы их подкармливали.

–– О-откуда ты знаешь?

–– От верблюда, пролезшего через игольное ушко. Кстати, это кривой перевод. На самом деле там речь про канат, но сейчас не об этом. Знаешь, почему бабушка рассказывала тебе это? Да потому что это гуляет в народе. Это то немногое положительное, за что мозг миллионов людей мог ухватиться, чтобы с ума не сойти. Ведь историй про то, как где-то, кого-то и может даже в вашей деревне расстреливали румыны, дробь венгры, дробь немцы, дробь хохлы, их ведь тоже достаточно много, но все они такие расплывчатые, а вот рассказы про шоколадку... А вот из недавнего. У тебя ведь есть девушка?.. Ах да, я и забыл, я ведь поэтому здесь. Ну, тогда ты ведь слышал от какой ни будь девушки, что у нее есть подруга, а у нее есть подруга, а у нее есть подруга, а у нее есть подруга, а у нее есть подруга (ну чисто сцена из «Губки Боба», когда я знал, парня, который знал парня и так сто раз, который видел морского медведя), а у нее есть парень, и вот он пошел, значит, на СВО, сел в машину и не успели они доехать даже до границы, как...

–– ... В эту машину прилетела ракета.

–– Бинго!

–– К-как ты...

–– Как я узнал? А ты сходи, поспрашивай вокруг. Такое чувство, что минимум четыре России уже повзрывали тупо в этих машинах. При этом должность, имя, конкретика? Не-ет, этого ты не услышишь в подобных рассказах никогда. Все это – коллективная, ну или народная память, дробь восприятие. По той же схеме грешники в аду с такой радостью бегут на черную поляну и натирают солью кровоточащее мясо – когда-то ведь там были лекарства. Поэтому я тебе и сказал – не верить всему, что на заборе написано. Все, что я тебе рассказал в последние секунд тридцать, за исключением черной поляны, происходит либо происходило совсем недавно по историческим меркам. Чего уж говорить о тех писаниях, которые были написаны шиш пойми когда?

–– Но-о...

–– А-а, зачем все это? Это чтобы нас вернуть.

–– Чего? –– Иван окончательно запутался. –– Кого – вас?

–– Ну нас. –– Бес ткнул пальцем в грудь. –– Понимаешь, мы тогда взбунтовались, да, но ведь, в конце концов, наша природа более склонна к порядку чем ваша. Мы ведь ангелы, как ни как. Это вы можете до седых мудей дожить, стать, как это дети иногда называют, динозаврами, и так и остаться дурнями, а мы – дело другое. Мы рефлексируем. Кстати, никогда не понимал этого прикола – называть старых людей динозаврами. С теми хотя бы было о чем поговорить. Но я снова отвлекся. Мы ведь провели и проводим в аду целую вечность. Это ведь только вы можете считать, к примеру, что мой работодатель, бывший вторым, после... (бес кивнул вверх), обладавший и, что характерно, до сих пор обладающий гигантской силой и мудростью может тысячи лет ничем другим не заниматься, кроме как дуться на облачка. Типа даже взрослые люди, посравшиеся лет двадцать назад могут хорошенько подумать, сделать выводы и помириться, а он – нет? Ты сам-то понимаешь, как это звучит?

Мы слышим все эти крики, стоны, касаемся ваших язв, бр-р-р! Пред нами стоит всего одно условие, всего одно: откажитесь от своей воли, согласитесь снова трудиться, не задавая вопросов и вы снова будете приняты на небеса. Так уже многие раскаялись и вернулись. Азраэль, Левиафан, Альсиэль, Люцик.

–– Люцифер в раю?!

–– Ой, с этим вообще так грустно вышло. –– Бес всплеснул руками и усмехнулся. –– Одно время он к нам вообще не имел никакого отношения. Его кто-то там как-то не так перевел, и он из несущего свет стал дьяволом. А там (бес снова кивнул на крышу) как в Гестапо – строже некуда. Его вызвали, сказали, что так де и так, вот люди тебя так зовут, а сам понимаешь, миллионы мух ошибаться не могут, все это неспроста, ну и сослали его в ад на семьсот лет, пока шло следствие. Потом вернули, естественно. Извинились. Медальку выписали. Ходит довольный.

–– А-а-ах-х-х... –– Иван сидел, взявшись за голову. Стены вокруг него шатались. Единственным, что не плыло пред его взором, был белый лист. –– А...

–– Зачем я это делаю? Типа зачем мне это? Ну, во-первых, потому что это законный способ покинуть ад. Как думаешь, чего я все время жру эти яблоки? Да чтобы хоть немного наесться, и чтобы как можно дольше не есть человечину. К тому же я, как и работодатель, не собираюсь отказываться от собственной воли. –– Бес снова сел на табурет. –– Раз уж речь о моем возвращении, то может я хочу купить его себе в обход отказа от воли? Может я этой сделкой делаю тебе доброе дело? А ты помогаешь мне это самое доброе дело творить – ведь без второй стороны сделки не будет. Считай, мы и не сделали ничего такого. Ведь слышал же ты, что этот, из Назарета сказал, что там, где собираются двое и трое во имя мое, там я и есть. Так что нам мешает собраться во его имя? Мой работодатель, к слову не против.

–– Твой кто?!

–– Мой работодатель. Ну, знаешь, если ты сын божий, хай камень обратится пирожком, потом дам полцарства и прочее. Кстати, ты же в курсе, что бог ваш не выбрал земные царства только потому, что знал, что его ждет после смерти. Как думаешь, был бы он так тверд в вере, если бы не знал? Ведь, по-моему, это немного нечестно.

Иван аж вспотел.

–– А как же...

–– Ты что, опять за душу свою лепечешь? Да пойми ты, до нее небу вообще нет никакого дела. Было бы – от грешников бы оставалось тогда хоть что-то. Ты лучше мысли логически. Бес – это ведь лжец, так? Так ведь еще в книжке написано!

–– Та-а-к.

–– Лжец тебе говорит: я заберу твою душу. Что это значит?

–– Э-э-э...

–– Что это ложь, дубина. Вы им нужны так – по стольку, поскольку. Вот смотри, сейчас объясню, как Чапай на картошке. –– Бес взял два яблока и вытянул обе руки перед Иваном. –– Предположим, у тебя есть две бабы на выбор. Первая (тут он потряс левой рукой) – на все согласна, не задает вопросов, делает, что попросишь, так как такова ее суть, короче не баба – золото. А есть вторая (тут тряске подверглось правое яблоко), которая нос воротит, лицо ей твое не нравится, писька коротковата, да и вообще есть Ашот. При этом первая еще и красивее. Ты бы какую выбрал?

–– Хм, пе-ервую...

–– Вот именно! Мы – падшие, и есть первые. Мы ведь ангелы. А вы – так, шелуха. Вы никому не нужны задаром. Так что успокойся. К тому же ты всерьез думаешь, что небеса разгневаются из-за того, что ты продашь душу, ты серьезно? У тебя будет целых 13 лет, чтобы отмолиться. К тому же (бес пожал плечами), может там и забудут? Ведь строят же церкви былые бандиты. Ты думаешь, если бы это так не работало, они бы не строили?

При че ладно еще, если бы ты фигню какую ни будь купил. Но ты ж хочешь ауди. И не просто так, а, почитай, для богоугодного дела. Полина ведь сама себя твоим членом не трахнет. Она ведь крутит нос от тебя, да? Ничего, ты еще не видел, что дорогой кожаный салон делает с женщинами. Соглашайся! Повторяю, дело – богоугодное. Как там в книжке написано: плодитесь и размножайтесь. Ты, считай, это даже и не для себя делаешь. Так что все шито-крыто.

Вот, договор перед тобой. Здесь черным по белому написано, душа за машину. Никаких мелких шрифтов и сносок со звездочкой. Мы ведь не в «СберБанке», тут не обманут.

–– Как... –– Иван с удивлением глянул на лист. На секунду назад бывшем белым листе теперь было написано ровно то, что сказал ему бес. –– И-и... Как это делается? Подписывать кровью?

–– Кто тебе такую пургу наплел? –– Спросил бес и сунув руку в карман, извлек оттуда красную ручку. –– Нет, ну было дело, когда-то подписывали, но ведь раньше и люди рисовали калом на стенах. Некоторые, к слову так до сих пор и пишут. Ты читал Сорокина?.. Вот, держи.

–– Хм. –– Иван глянул на ручку, потом на лист. Он размышлял почти минуту, а после вдруг ухмыльнулся и подписал. –– Ага, да, как же. Все значит чисто и без обмана. Может еще и бога нет?

–– А может еще и меня нет. –– Произнес бес. В следующий миг Иван поднял глаза. Кроме него в гараже никого не было. Секунду спустя парень глянул на стол. Ручка, которой он подписывал договор, также исчезла. Перед ним остался лежать только белый лист с текстом, подписанный красными чернилами. Иван вздохнул и на секунду ему почудилось, что от его подписи пахнет железом. С другой стороны, а чем еще могло пахнуть в гараже?

Внезапно за дверью зажегся свет – Иван понял это по проникшим внутрь гаража лучикам. Он подошел к двери и, отворив ее, зажмурился. Когда же глаза его привыкли к свету, он улыбнулся и подумал про себя: «Скоро здесь все пропахнет бензином».

Кот взгромоздился

Кот взгромоздился.

Три субботы тому, в одну из двузначных дат сентября месяца, группой наших сограждан (людей известной политической ориентации), находящихся за границей в силу собственной мнительности, был проведен литературный конкурс в жанре короткого рассказа на тему: «Принцип айсберга, новые дарования русской словесности». Как известно любому мало-мальски образованному гуманитарию, «принцип айсберга» в литературе, это такой подход к письму, когда большая часть посылов и смыслов в повествовании опускается, но при этом все же присутствует в тексте полунамеками, обрывками фраз и тенями тех образов, которые всплывают при прочтении у читателя, если, конечно, автор талантлив.

И вот, по окончании конкурса, после подсчета, прочтения и оценки, среди всех работ была выбрана лучшая. Автор ее бы встречен аплодисментами, не стихавшими восемь минут. Члены жури немедленно провозгласили его «абсолютным феноменом» и «чутким сердцем». Им оказался некто Роман Шершаков, написавший рассказ всего из двух слов, а именно: кот взгромоздился.

Рассказ этот всеми критиками, всеми наперечет литературно-одаренными мыслителями в зале был записан в выдающиеся и гениальные. Со сцены автору посулили солидный денежный приз и пригласили на сцену. Едва Шершаков поднялся к жури, те выстроились перед Романом и давай поздравлять.

–– Великолепно!

–– Немыслимо!

–– Совесть, русская совесть!

Ну, в зале, естественно, одобрительный шум. Рассказ нравится всем, все его поняли (как никак, здесь собрались лучшие люди). И вот, казалось бы, ну вручите приз, да и расходитесь, но на беду, один из членов жюри решил сказать пару слов касаемо смысла рассказа.

–– Гас-па-да! От имени всех наших растроганных сердец хочу еще раз поблагодарить нашего победителя. Вы – второй Чехов! Второй Куприн! Как глубоко, какое название, у-ум, «Кот взгромоздился»! А сам рассказ, он даже лучше названия. Как много здесь смысла. Ведь вроде два слова, а каждый из нас буквально видит послание автора. Едва вы читаете первую букву, как перед вами встает этот кот, черный, как судьба нашей России. Обреченно-потрепаны его бока. Он идет, как на Голгофу, переминаясь с ноги на ногу. Медленно идет, в раскорячечку. Кот. Ко-от! Вот этот кот, в нем – соль мысли русской, соль русской души. И вот (пауза) – взгромоздился. Как сильно! Какой это образ, какова семиотика! Кот, этот кот, он... Он вед не только сам взгромоздился, он ведь за всех нас принимает мучения...

Тут вдруг неожиданно в ряду судий происходит оживление по левому боку.

–– Минутку, коллега. –– Произносит один из писателей. –– Не хочу называть наивным ваше суждение, однако боюсь вы не так поняли смысл рассказа. Конечно, кот взгромоздился. Но ведь речь о другом. Этот рассказ, это, это... повествование, оно глубже и шире, при всем к вам уважении, такой плоской метафоры, как черный кот. Куда взгромоздился этот бедняга? Очевидно же –на забор. При прочтении это видно, если, конечно, работать с текстом, если пропустить его через себя. Вот перед вами этот забор: деревянный, косой, с блестящими иногда в лучах солнца шапками гвоздей. Заборчик. Кот сидит на нем, обводя село внимательный взглядом. Он смотрит на все, ему все видно. Что видит кот? Тут закопан глубочайший смысл – село вымирает! Кот видит холмик, видит прогалинки и бурьян, а рядом домики. И все они – хворобушки-хворобушки такие, что щемит вот тут (он положил ладонь на правый карман). В смысле, вот тут (ладонь поменяла сторону. Кармана, правда, слева не оказалось). Тут смысл исконно-российский, есенинский: почему загнивает русская деревня? Это...

–– Простите, коллеги. –– Голос подает женщина прекрасных форм, если, конечно, на этот счет испросить семейство стервятников. –– Вы ошибаетесь. Да-да, и вы тоже. Вы смотрите в лоб. Кот взгромоздился. Я понимаю, рассказ поражает в самое сердце, но ведь в конце-то концов, он ведь не лишает нас воли думать! Напротив, он, я бы сказала, заставляет нас думать.

Несколько девушек в зале достали платочки.

–– Чтите же между строк! «Кот взгромоздился»! О ком это? Куда может залезть, взгромоздиться котенок, этот маленький комочек...

В зале слышны тихие, сдерживаемые и оттого – скупые стенания...

–– Конечно же на плечо? На чье плечо? На плечо нашего, бедного, русского человека! А какой он – русский человек? Мехельсон, Азгольд, Зильбертруд, Патаскуевовский-Зализов, вы ведь как, я – такие же русские! А значит вы знаете! Вспомните русского человека, он ведь запуган! Со страхом внутри живет он, порождая рабство в самом себе, этот генетический ужас...

Одна из девушек с платочком бледнеет.

–– Вы ведь все знаете, что в той же Америке люди, когда разговаривают, они смотрят в глаза друг другу. А русские?! Они ведь смотрят в пол!

Восторженное оживление. Из зала раздаются одухотворенные выкрики:

–– Да.

–– Да!

–– Браво!

–– А ведь это было еще тогда. –– Говорящая кивнула, наверное, в «тогда». –– А что теперь с русским народом? Его затравили! Настоящего, думающего русского затравили до трясучки в коленках. Он наверняка уже и в пол-то не смотрит, когда с другим разговаривает. Он спиною к нему сидит! Своей худосочной, бедной спиною, на которой он тащит весь этот Мордор! И не говорит он уже, а тихо бубнит в рукав, со страхом, сидя в креслице. И собеседник его сидит в таком же креслице, метрах в трех/четырех. А иначе нельзя, иначе застенки! И вот на плечо такому русскому котик и взгромоздился... Этот рассказ, он о внутренней эмиграции, о страшном времени, одиночестве...

–– Нет! –– Не выдержал один из судей. –– Коллега, позвольте!..

Знающие люди утверждают, что они там так и не разошлись. До сих пор все решают, про что же рассказ «Кот взгромоздился». При этом сам автор как-то сказал, что на конкурс пришел он совсем случайно (спутал его со сходкой по комиксам). Когда же пришло время учувствовать, он начал было писать, написал два слова, да потом понял – как-то не склеивается. А потом у него случайно листик забрали и понеслось.

Таким вот Макаром он те двадцать рублей и выиграл. На что они, правда, ему в Ганновере?

Несколько слов о заговоре, раскрытие которого, вкупе с масштабом утаиваемой лжи, потрясло всех.

Несколько слов о заговоре, раскрытие которого, вкупе с масштабом утаиваемой лжи, потрясло всех.

I.

Человек самых скромных литературных дарований и наклонностей, занятый сочинительством исключительно ввиду отсутствия противодействия оному со стороны общества, разленившегося в наше время сверх всякой меры, Иван Викторович Питерсо́н, лежал на диване и думал думу. Будучи обладателем шести написанных книг, публикации которых из года в год откладывались по причинам неуемной завистливости литературных редакций и редакторов, их занимающих, (так, по крайне мере, утверждал сам Питерсон), Иван Викторович был человеком феноменальной интеллектуальной конструкции (так, по крайне мере, утверждали другие (утверждал Питерсон)). Прямо сейчас он сконцентрировался на конструировании новой новеллы, сюжет которой рассказывал о блогере из Российской Империи, приветствием которого было: «Хэллоу, халопы!».

Однако, совсем неожиданно для себя, Иван Викторович в голове перемахнул на другой поток мыслей и оказался в четвертом классе. Сидя за второй партой на уроке русского языка, Питерсон услышал голос учителя:

–– Вот, видите, над доской два ряда букв. Вот эти, красненькие – гласные, а согласные ниже, под ними. Они синие. Их легко различить. Те, что вверху, гласные – тянуться. Посмотрите, а-а-а.

–– А-а-а!

–– Молодцы. О-о-о.

–– О-о-о!

–– А вот эти – согласные, они не тянуться. Вот попробуйте потянуть какую ни будь из них. Бэ.

–– Бэ-э-э.

–– Видите, тянется э, а не бэ. И так со всеми. Дэ.

–– Д... Д!

–– Не получается. Вот этим и отличаются гласные от...

Иван Викторович уже покинул класс. Он был снова не здесь, ему было некогда: буйное воображение подарило ему очередной гениальный сюжет, в котором особое место играл бушующий ветер. Он (ветер) должен был хлестать здания по щекам, завывать волком, морозить воздух, образовывать, конденсировать и тут же сдувать слезу, он должен был быть... Нужна была звукопись. Нужно было передать все это, весь шквал, напор!.. Для лучшей диффузии с мимисисом, Иван Викторович решил податься к окошку. Опустив голову к подоконнику, он решил подслушать поведение ветра. Тот подвывал. Походило на «ще».

–– Хм... Поддувает!. Хм! Еще как поддувает! Эх, хорошо! –– Иван Викторович поднес ухо к окну и прислушался. –– Хэх... Странно звучит... Звучит как... Щ-щ-щ...

Тут он замолк и продолжил прослушивание. Подоконник и правда шумел буквой «щ».

–– Хм! Интересно. Какое текучее щ-щ... СТОП!

Иван Викторович подпрыгнул на месте и отошел от подоконника. Если бы ему самому дали бы описать собственное состояние, то он бы записал: на лице Питерсона лежал мел.

–– Но ведь «щ» – это... согласная! Не может...

Из-за окна раздалось торжествующее ветровое «щ-щ-щ-щ». Питерсо́н закрыл рот обоими ладонями.

–– Да ведь это же!.. –– От волнения он на мгновенье потерял дар речи. –– ... РЕВОЛЮЦИЯ!

От осознания гениальной догадки все в его членах пришло в движение. Ликуя, Иван Викторович рвал и метал (с одной "л").

–– Это же, это ж... Это я выдумал!.. –– На этих словах Питерсон замолчал. Внимательно осмотревшись по углам комнаты, он подошел к лежащим на тумбочке листам бумаги, сгорбленный гнетом возможной слежки. Встав возле листов, он стал грозить строкам кулаками. –– У-у-у, лгуны! Это ведь сколько поколений водили вы за нос! Я, я донесу куда следует! Я, я каждому донесу!..

Вдруг, неожиданно, раздался стук в дверь.

II.

–– Кто там?! –– Испуганно вопросил Питерсон. Из-за двери донеслось замогильное:

–– Открывай.

–– Н-н-не открою.

–– ОткроеШ-Ш-Ш-Шь.

От этой «ш-ш-ш» по спине Ивана прошло электричество. Оседлав цыпочки, он подкрался к глазку и посмотрел. На серой от пыли лестничной клетке, в свете висевшей на проводе лампочки, размером напоминавшей, скорее каплю, стояло три здоровенных амбала. Все трое были одеты в коричневые плащи. Головы их покрывали шляпы, поля которых размером дотягивали до слоновых ушей. Поля скрывали их лица. Тот из амбалов, что стоял посередине, был чем-то похож на самого Питерсона, когда минуту назад тот, сгорбив спину, стоял у окошка. Но только этот был сгорблен дважды. Оставшиеся двое, стоявшие по бокам, имели практические идентичное телосложение и в темноте лестницы казались близнецами.

Едва взглянув на них, Ивана Викторовича точно бы громом прошибло. Весь его животный уровень возопил: вышибалы, губители, прохиндеи! Простояв у глазочка все пару секунд, Петерсон решил ретироваться в гостиную, однако в этот момент правый близнец поднял ладонь, одетую в перчатку дымного цвета и хрустнул пальцами. Второй достал из внутреннего кармана плаща кастет.

–– Открывай.

–– Ч-ч-чего вам нужно!?

С пролета выше послышалось:

–– С-С-Слышишь? Он о тебе вспомнил!

Близнецы зловеще захохотали. Под их хохотание с пятого спустился коротыш с огромным пузом и двумя лучами острых усищ, торчавших из-под гигантской шляпы. Он встал возле двери и поднял голову. Лицо его скрывала черная маска Зорро, из-под которой на все еще стоявшего у двери, словно завороженного Ивана Викторовича сверкнули два серебренных огонька. Хрустнув челюстью и столкнув кулаком о кулак, спустившийся произнес:

–– Ч-Ч-Ч!.. Дело не требует шума, малыш. Открывай по-хорошему.

Испуг овладел Питерсоном настолько, что, отступая, ему казалось, что назад его тянет собственная тень, а не обессилившие и в одночасье потяжелевшие ноги.

–– Ломайте ее к Ч-Ч-Чертовой матери.

–– Да, С-С-Скорей!

В следующий миг дверь затрещала. Петли скрипели и хрипели, как проклятые. Вереща про себя, сгорая от ужаса, Иван Викторович крался назад, вращая глазами. Губители не унимались. Питерсон покрылся потом. «Умру!.. Погиб!..» –– Кричал он внутри. Самой известный роман Чернышевского теперь заполонил все его мысли.

Внезапно взгляд его зацепился за пожарную лестницу, ребро которой виделось из кухонного окна.

–– Спасен! –– Вырвалось из его губ, и он бросился к окну, точно к святому. Совсем забывшись, не помня себя Иван Викторович и не подумал его открывать. Стекло было выбито одним ударом. Одновременно с этим дверь упала на пол, отлетев от стены. Жутчайший крик разнесся по стенам:

–– ДерЖ-Ж-Жи его!

Кухню наполнили стуки туфлей.

–– З-З-Зараза! –– В сердцах воскликнул дважды согну́тый, глядя на то, как фигурка беглеца уменьшилась в конце улицы.

–– И что теперь будет?..

III.

Несколько дней спустя в палатах Оренбургского областного суда проходил странный процесс. По настоянию стороны обвинения в качестве свидетелей в суд были вызваны 33 буквы. Все они, зайдя в зал, были рассажены по левую сторону от судейской трибуны. Обвинитель, присяжные и толпа зевак, набежавшая внутрь по сенсационному случаю, были размещены справа от судей. Лишь один человек стоял по левую сторону. Это был адвокат. Он был одет в серое пальто со стоячим воротником и широкополую шляпу. Возраст его был почтенен – белая, как снег, борода, обнимала почти все лицо его. Семеро задержанных: Ж, З, Ш, Щ, Ч, С, Х, помещались в железной клетке. Процесс начался в 8:15. Здесь мы приведем лишь некоторые выдержки из него.

...

–– Здравствуйте, ваша честь.

–– Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста.

–– Вэ. Просто Вэ.

–– Очень хорошо, Вэ. Вам известно, зачем вы здесь?

–– Меня пригласили в качестве свидетеля по заслушиваемому делу.

–– Хорошо, Вэ. Взгляните на осужденных. Вы узнаете кого-нибудь из них?

–– Х-х... Узнаю, ваша честь.

–– Кого?

–– Жэ.

–– Жэ?

–– Да, Жэ.

–– Это вот этот, в раскоряку сидящий?

–– Попрошу, дамочка!

–– Подсудимый, закройте рот. Вам слова не давали. И так, это он?

–– Да, ваша честь.

–– Кем осужденный вам приходится?

–– Х... Моим... Братом, ваша честь.

–– Вашим братом?

–– Так точно.

–– Хорошо... Вам известно, за что задержан ваш брат?

–– Как мне известно, разбойное нападение.

–– Разбойное нападение, покушение на убийство, порча имущества...

–– Господин прокурор. Будьте любезны.

–– Прошу прощения.

–– И так, господин Вэ, ответьте пожалуйста, как вы считаете, что могло послужить причиной конфликта. Мы две недели их упорно допрашивали, однако они молчат, как рыбы.

–– С-С-Скоро ты будешь молчать!

–– Так, подсудимый! Еще одно слово... И так, господин Вэ. Вам понятен вопрос?

–– Да, ваша честь. Я...

–– Молчи, ничего им не говори!

–– У! У-у-у!

–– Я тебе не помощница!

–– Да я и не тебе...

...

–– Подсудимые, вам есть что сказать на слова свидетеля?

–– Да, ваша честь, мне есть что сказать.

–– Подсудимый Жэ, встаньте. Говорите.

–– А вот спросите у него, чего это он не сидит здесь вместе с нами?! Ты же и сам поешься! В-В-В!

–– Это, это не так! Это не я, ваша честь! Я не причем, у меня пасека! Это пчелы!

–– Собачий сын, это мои пчелы, они Ж-Ж-Жужжат!..

...

–– Спасибо, госпожа Ю, присядьте на свободное место... Кстати, а почему их два?..

...

–– Встать, суд идет!

–– Оглашается приговор. Именем Российской Федерации. Суд приговорил признать подсудимых Жэ, Зэ, Шэ, Ще, Чэ, эС и Хэ виновными в преступлениях, предусмотренными статьями 162-ой, 105-ой Уголовного кодекса Российской Федерации, а также статьей 7.17 Административного кодекса Российской Федерации, а также в подготовке и реализации межисторической диверсии по промывке мозгов населения Российской Федерации, подрыве ее интеллектуальных устоев и безопасности путем подлога сведений о не певучести обвиняемых. Поскольку последний пункт не предусмотрен в законодательстве, то их действия, при содействии сотрудников отдела "Центра Э" Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации были изучены и квалифицированы следствием как 358-ая статья Уголовного кодекса Российской Федерации – экоцид, с поправкой на головы. Головной экоцид. Суд приговаривает всех вас к пожизненному заключению...

–– Судью на мыло!

–– У-у-у!

–– С-С-Совсети у вас нет!

...

По завершении процесса на подсудимых надели наручники и в сопровождении конвоя повели к выходу. Однако уже у самых дверей на конвоиров было совершено нападение. С криком: «–– Что же вы делаете, псы режима!» на полицейских набросился адвокат.

–– Не позволю! Проклятые наследники проклятых большевиков! Вам бы все деклассировать! Вам бы все ГУЛАГи!

Четверо мужчин набросились на него и с большим трудом повалили на пол, бив с головы шляпу. Едва присутствующие взглянули на него, как по залу суда прокатились голоса:

–– Твердый знак, твердый знак!

–– Твердый знак?!

–– Твердый знак!

–– Да, это я, Твердый знак! –– Закричала буква, когда на нее надевали браслеты. –– Раньше я был уважаемым! Как городовой, на конце почти каждого слова стоял! А эти большевики, революционеры!.. Будьте прокляты! Все, все забрали, пять раз насмерть расстреливали, в колхо-о-оз!.. Я не вернусь в застенки, не вернусь!.. Пустите! Люди добрые, сажают при честном народе, ничего не боятся! НИ ЗА ЧТО!..

Сели все. Потом, правда, вышли. Историю эту постарались замять. Вот именно так, в промежуток между отсидкой семи согласных и твердого знака в русском языке и появились слова, на подобии "ауэнно".

Конец.

Все хорошо, все замечательно

Все хорошо, все замечательно

В предрассветное время небо иногда разделяют полоски цветов. Количество их все время варьируется и мне в этот день привиделись два. Первым – насыщенным и сливовым, была замазана бо́льшая часть облаков. Второго, тускло-золотистого оттенка, какой обычно мы видим, вскрывая пачку дешевых чипсов (в разных регионах они всегда разные – «TWISTER» там, «PRO», а в «Гравити Фолзе» это просто была здоровая чипсина, с которой еще тискался Зус) на облаках было поменьше и на вот на эти вот облака и обратил внимание молодой человек, одетый в неподходящую для зимы осеннюю куртку, остановившись на последнем обледенелом парожке. Этим человеком был я. Давайте знакомиться.

Меня звать Серега и прямо сейчас я иду на работу. Живу я в Свистуево (может быть слышали о таком городе). У меня, как обычно, все хорошо, все замечательно. Идти тут не далеко: прямо, налево и подняться выше, а там уж до офиса рукой подать. Однако сколько выпало снега. Тьма... Забавно, снег-то, он белый, а его – тьма.

Вот я пингвинчиком сошел со ступеньки, вот чуть согнулся и прохожу под еловыми лапами. Снега, как я уже, кажется, говорил, выпало много и елки теперь стоят согнувшись под белыми шалями, немного напоминая невымытые женские головы. Снега много, вы в курсе? Кажется, да. Он хрустит под ногами, скрывая лед, в который первая часть его успела превратиться за вчерашние +4 и ссыпается с веток, словно сметана. Да, сметана, это, конечно, хорошо. Сметаны бы я поел. Но я иду на работу. Иду, надо, наверно, сказать очень медленно, так как вы помните – лед под ногами. Вчера, разумеется, ни один дворник не выходил расчищать улицы, потому что, ну а зачем, собственно, нам это надо?, и вот теперь пушистое покрывало успело, отчасти, превратиться в бугры, неровной грядой нависающие над полосой тротуара, а на самом тротуаре, будучи вытоптанным ногами людей, подтаяло днем и ночью схватилось, да схватилось так накрепко, что от песка проку нет.

Почти все тропы в обход скользких мест ночью позаносило, однако люди все равно предпочитали ходить по вчерашним следам, немного напоминая при этом кошек. Пока проходил вдоль стены больницы, курившие у крыльца тетеньки расступились в стороны и пропустили меня. Оно вроде, как будто, даже приятно, а с другой стороны, откуда вы все такие вежливые? Лучше б вы были такими вежливыми в регистратуре, но то, конечно, несбыточное пожелание, так что не надо бухтеть, иду дальше.

Так, повернул. Ну, тут табачка, это понятно. Вот черная рухлядь модели «БПАН». В ней сидят двое. Толи хачи, толи косят под них, может быть даже и неосознанно, толи окна следует мыть, а то они у вас мутные и добрым людям уже не понятно, толи хачи вы, толи под них только косите, может быть даже и неосознанно. А вот тут у нас вишня рядом со столбом, тянет ветки в глаза из-за забора. Ага, провод, значит, один оборвало. Ладно, какая это? Читаю надпись: «Чапаева, 5». Что ж. На работу приду, надо будет потом позвонить в сети.

Я аккуратно прохожу трассу и вхожу в парк. Теперь мне осталось пройти всего ничего и это радует, но здесь тоже скользко и это не радует. Пусть даже я и в хороших горчичных ботинках, в которых не холодно, как и в перчатках, которые... Так. Еще значит один провод оборван. Сосед его просел и висит, удерживаемый только веткой. На ней сидит ворона и деловито каркает. Что ж. Буду в сети звонить, заодно и об этих замолвлю словечко.

Все так же, пингвинчиком, прохожу мимо кафешки «Горец», забор которой украшает белая (далее будет использовано посредственное сравнение), точно снег табличка с изображением горца, какими горцы видят себя. По сути это тот же светлобородый чел из разных мемесов, под которым обычно помещается "Да", только он черный и вместо "Да" у него над головой написано «Горец». Глаз у горца нет. Зато и под ним красуется «Горец». Я считаю, это – равноценный обмен: две надписи («Горец» над горцем и «Горец» под горцем) вместо обоих глаз.

За «Горцем», на возвышении раскинулась «хачапурня», на вид будто съежившаяся от снега, с неудобным заездом. Там продают хинкали. Хинкали, на мой взгляд, продают странные – они похожи на круглый шар, макушку которого украшают пятиконечная звезда из усов. С другой стороны я ел-то хинкали один раз в жизни.

Перешел улицу в положенном месте. О положенности говорит стертый бок зебры, которая протянулась через дорогу аккурат возле угла военной части, стены которой венчает шарф из колючей проволоки. У меня тоже есть шарф, только он красный и в клеточку. Чуть ближе к дороге стоят баки с мусором, числом в три штуки. Здесь пространство открытое, поэтому на меня налетел ветер, в результате чего потекло с носа. Снимаю перчатку и отправляю сопелюху в полет. В пошедшем заново снеге она на миг мелькнула кометой, после чего ее уже не найти. Ну и замечательно, пусть там теперь веселится... Очень хочется есть. На живот, кажется, кто-то нажал и не отпускает. Ладно, чего уж, как будто это у меня в первый раз. По закону жанра и жизни, дорогу мне в этот момент уступала машина марки того, чего мне бы хотелось. «HAVAL». Но ничего, у меня все хорошо, все замечательно.

Пришел на работу. Включил компы. Позвонил в сети. В сетях никто трубку не взял. Ну, не очень-то и хотелось. Сижу, книжку читаю. Постепенно в офис подтянулись все наши. Сидим-работаем. Примерно через час Саня напомнил, что мы – серьезная организация. Я ему говорю: «–– Да кто же спорит?», а он, как будто не и слышал меня, все свое гнет. У нас, говорит есть даже кулер. И четыре кондиционера есть. И среди них даже работающих целый один. Короче мы – серьезная организация.

Ближе к обеду дьявол дернул меня рассказать о детях, которые чуть не сбили меня вчера на спасательном круге, на которых они скатывались по льду около «хачапурни». Говорю – раньше, мол, было лучше (ну, это последнее, думаю, не надо доказывать вообще никому), раньше, говорю, на санках катались, а теперь – так, не ясно что, фигня какая-то. Лучше бы, конечно, не говорил. Выяснилось, что эта фигня «ватрушкой» зовется. Саня у меня спрашивает: «–– Ты что, на ней разве не катался в детстве?», а мой живот еще над ватрушкой думает. Спасибо, блин, Саня.

После работы пришел домой. Тут тепло у меня, но засиживаться долго не стал, решил сходить купить губнушку, а после еще забежать в «Магнит». Вышел. Оделся также, как и на работу. Ну а чего, тут ведь идти всего ничего. Перешел улицу на зеленого человечка, прошел «Озон», потом какой-то пластмассовый куб с зашторенными окнами. Из-за шторы виднелся срез какой-то неоновой буквы, еще не включенной (еще ж не вечер). Узнать, что за буква при беглом осмотре не удалось, ну а задерживаться я не намерен. Иду дальше. Доковылял до разделенного надвое спуска. Одна половина – ступеньки, вторая – скат. Решил не рисковать и спустился по лестнице. Улыбнулся предупреждающему синему знаку – белый человек, подкошенный бампером. Он появляется здесь ситуативно, по прихоти разгружающих газели грузчиков и посыл несет правильный: «по сторонам, мол, смотри, чтобы не сбило тебя». Я посмотрел. Сбивать меня вроде никто не собирался – машин было мало и все стоячие. Зато ветер, собака, бежал за троих. Пальто и перчатки, однако, еще спасали.

К тому моменту, как я вышел из аптеки с двумя гигиеничками в рюкзаке, солнце зашло и холодно начал распространяться стремительно по Свистуево. Отсутствие света начало окрашивать лед в слюду. Губнушки купил по 83 рубля. Выкинул чек в мусорку, дошел до того места, где ситуативный знак уже исчез, как и газель, поднялся по ступеням немного быстрее, чем с них спускался. Поднимаясь спиной почувствовал приближение мудака. Раздалось "ыц-ыц" и по трассе, мимо трамвайных путей, проехал аппарат, достойный внимания, как наверняка думает о нем его владелец. Это была такая задристанная девятка, красный цвет которой давно перетек в разряд "ржавчина". Ее заднее стекло было в каких-то бумажных обрывках, какие остаются на столбах с объявлениями от тех бумажек, которые вывесили на него год назад.

Иду дальше. Вижу – впереди встали две бабки и ребетенок. Стоят, естественно, заняв весь тротуар. Ну, думаю, не беда, обойду, пройдя под деревом. Подхожу. Не доходя до них замечаю на столбе объявление о пропаже кошки. «Уважаемые граждане, так мол и так, пропала там-то и там-то, так отзывается, звоните сюда». Денег за кошку не предлагают.

–– Ну что ж... Скорее всего габзда тебе, Мурка. Раз фотки выцветшие – пропала давно. А раз пропала давно, то не найдут тебя.

Вздохнул о кошке и иду дальше. Спустя пару шагов подумал о ней. Обходя бабок решил про себя: «Нет, кошку я есть точно б не стал». Почти дошел до «Магнита». При этом, конечно, как цуцик замерз. Сопли текут, руки давно замерзли в перчатках. Надо скорее... Так, нет, не пойдет. Тут на порожках возле автомастерской спешить не надо. Тут мы пойдем, пожалуй, держась за поручни, а то я тут уже падал раз год назад. Так содрал кожу, что мама родная. Спасибо, больше не надо.

Зашел в «Магнит», купил три бича и кетчуп по скидке. Красота. В комнате у меня есть еще от уехавших на всю зиму соседей еда – два куриных яичка. Теперь есть вот они, три бича и кетчуп по скидке. Следовательно, ближайшие полторы недели можно смело прожить. Есть буду раз в полтора дня, ой, вкусно буде-ет...

Подходя к проходной увидел символ российского образования – сову с книгой в лапе. Глядя на книгу вспомнился Е.В. Жаринов. В одном из подкастов он как-то советовал книгу Ганса Куна, называется «Голод». Чисто из интереса недавно купил. Открывал почитать на той неделе. Книжка смешная, рекомендую. Евгений Викторович вообще, как по мне, человек замечательный. Есть в его внешности что-то. Вот эта щека вот, к примеру, которая больше другой. Ну та, что топорщится. В нее, кажется, ребром засунули ложку с чем-нибудь вкусным. Может с пельмешиком. Ручку ее отломали потом, а вот саму изо рта доставать не стали. Академический рот, как ни как. Решил я как-то показать один ролик с ним корешу. Тот сказал так: «–– Экай смешной самодовольный старик! Его бы это – кочергой, кочергой по горбу! Вот он запыжится!». Ну да что с него взять, "образованец".

На подходе к общежитию задумался я в два этапа. На первом подумал, что кетчупа у меня 500 грамм, а раз его 500 грамм, то можно не мелочиться и есть его по 2 раза в день, однако потом подумал так: «Если ты собрался есть его по два раза, тогда зачем вообще купил 500 грамм? В таком случае лучше купил бы триста – они все равно уйдут с одной скоростью. Зачем тебе так много есть, ты и так за сегодня поел нормально. Настолько нормально, что вон даже пришлось идти в аптеку и покупать губнушки по 83 рубля, потому что иначе ты совсем сожрешь губы, а как в таком случае целоваться с Ирой? Ну вот ты подумал, а?».

Показал пропуск, зашел к себе. У нас в общаге не топят. Скорее всего, логика у них такая же, как у дворников. Зато ветра нет, уже хорошо. У меня вообще все хорошо, все замечательно. От трех окошек сквозит милый холод. Я одно время хотел стать писателем и на основании этой комнаты представлял себе такую картину: некий герой, назовем его "М" лежит на кровати с тремя тряпичными лентами, которые тянутся к пластмассовым ручкам. За окнами лето и ветер все время норовит их захлопнуть, а некий "М" знай свое дергает за веревочки и окна вновь открывается и ему даже вставать не надо. Да-а...

Наступила ночь, и я забрался под одеяло. Завтра проснусь и может даже в обед поем. Глаза мои почти слиплись, когда шлюхи застенные очевидно решили достать нетленку с полок истории и своими глотками, еще неостывшими от третьих ног, начали завывать, выводя строки из «младшего лейтенанта», упирая особенно на "си-и-ильное плечо-о-о». Потом это говно сменилось другим, Денисом Майдановым, затем «Руками вверх», затем еще чем-то и я, уже теряясь во сне, подумал: «А все же как хорошо, что не весна. Там ведь ко всему этому еще добавятся верезжащие под гитару...».

А так у меня вообще все хорошо, все замечательно.

Уплывшие корабли

Уплывшие корабли

I

Я помню, как маленький, в далеком детстве ходил на день моего городка. Точнее сказать меня водили. Водила мама. Еще точнее сказать от городка там только одно название: если бы в нем потребовалось собрать хотя бы три тысячи человек, то их пришлось бы нагребать по сусекам. Так вот, мы ходили.

Забросили все дела, вышли из домика и долго шли. Во всяком случае мне казалось, что долго. С другой стороны, я в этом возрасте уже к девяти вечера был дровами дрова и если, прожужжав перед этим все уши родителям, мне разрешалось-таки посмотреть на ночь фильм, то спустя минут двадцать я отрубался.

Празднование проходило возле завода. Оно было типичным для таких мест: звучала музыка тогдашней моды, сельские танцы, главными атрибутами которых являются задранные над головой локти, молотилка из рук и умопомрачительные телесные сгибания-разгибания. Помню, я устал дрыгаться, пару раз прыгнул и сел возле мамы. Через какое-то время к нам подошла незнакомая женщина. Она обратилась к маме, не уделив мне никакого внимания:

–– А что, он у вас так воспитан, что даже женщине не предлагает сесть?

Я сразу же встал, скромно показав рукой на освободившееся место на каменных ступеньках. Мама сказала ей что-то на взрослом. Что конкретно – не помню, но что-то в духе "иди куда шла" или "крути педали, пока не дали". Женщина сделалась похожей на облитую птицу и удалилась также стремительно, как подошла, а мама сказала мне, что людям некультурным и невоспитанным вовсе не обязательно места уступать. Вспоминаю это сейчас и прямо плакать хочется. Какой же добрый я был, как хорошо я был воспитан...

На этом празднестве мама купила мне большой шарик в форме кораблика. Надо сказать здесь, что та покупка стала для меня очередным открытием. К тому моменту я знал уже целых два вида шариков: первый – стандартный, которые дарят на дни рождения и запускают на последний звонок. Я лопнул один такой в бабушкиной гостиной, раздув его до гигантской величины (во истину детские впечатления – самые сильные. Шарик был такой же, как и продающиеся сейчас, это я всего-навсего был тогда маленький и он показался мне с половину меня. Прошло двадцать лет, а этот шарик так и остался в голове самым огромным).

Второй вид шариков, который мне также уже был известен – это длинный и узкий шарик, с которыми я познакомился, когда крестная с десяток таких на новый год. Крестная была из Владимира, шарики тоже, плюс не знакомые, в общем судьба обставила их появление экстравагантно. Оказалось из них можно свертеть животных или баранку. Ну, так крестная говорила. Однако сама их завязывать она не бралась, а я боялся их лопнуть и потому не сворачивал их, а использовал, как дубинку (я представлял, что это – мечи), лупя брата. Шарики издавали "буп", макушка Сереги что-то созвучное, весело, одним словом было.

А этот шарик был совсем другой. Он был в виде кораблика. Синего цвета и очень красивый. Было это давно и воображение из раза в раз рисует его то с пиратским черепом, то без него, поэтому за достоверное описание его внешнего облика не рискну поручиться. Помню только, что стоил он очень дорого. Это, опять же, скорее всего восприятие детства – стоил он на сколько-то дороже обычных, но только я силюсь напрячь свою память, как откуда-то из глубины звучит фантастическое «двести рублей!», которых он, разумеется, не мог тогда стоить.

Я игрался с ним, бегал, несколько раз отпускал веревочку. Что случилось, думаю, ясно. Он улетел. А я еще спохватился об этом так поздно – какое-то время его ее можно было схватить, если бы я попросил папу об этом. Он так и сказал мне, назвав в придачу дурындой, когда, проморгав шарик, я подошел к нему. До самого дома я грустил о шарике, а потом он забылся, как забывается все, и я бы о нем, возможно, больше не вспомнил, если бы брат не начал подтрунивал надо мной, напоминая о шарике. В пылу отнекивания, я очень лихо стал завираться, выдумал даже, что шарик недавно ко мне прилетал, что мы играли с ним и разговаривали, и что потом он вновь улетел. Рассказами, подобными этому я продолжал себя закапывать на протяжении нескольких лет, пока наконец сам не стал с них смеяться.

II

На десять лет мне подарили компьютер. Нет, я не хвастаюсь, просто хочу сам примерно понять, сколько мне было, когда на очередной день рождения мама подарила мне кораблик в бутылке. Лет двенадцать мне было, может одиннадцать...

Помню, как за несколько недель до этого она несколько раз заводила разговоры, направленные на придание ценности такому подарку. «–– Знаешь, что, Ваня? Сейчас время такое, на дни рождения детям стали дарить всякую дребедень. Игры компьютерные, еще что-нибудь этакое. А вот взрослым людям, людям серьезным на день рождения принято дарить что-нибудь статусное. Дорогое. Ценное.». «–– Мама, мама, а что можно подарить дорогое и ценное?». «–– Ну, даже не знаю, сынок. Ну, например, корабль в бутылке. Ты вот как думаешь?». «–– Корабль в бутылке я по телевизору видел» –– Говорил я, а про себя думал: «Чего в нем может быть ценного, его ведь даже оттуда не получиться вынуть?». Еще помню был такой разговор:

«Вот Ваня ты вырастешь, пойдешь работать начальником, будет у тебя свой кабинет». «–– Ага». «–– И в нем у тебя будет столик рабочий». «–– Рабочий столик?». «–– Рабочий столик. И будут у тебя секретарши. Будут они к тебе приходить, принесут кофэ, скажут, Иван Алексеевич, какой у тебя рабочий столик красивый!». «–– Да-а-а» –– Говорил я, т.к. я люблю кофе. «–– И какая красивая, интересная у тебя вещь есть на нем. Какая красивая, как у начальников!». «–– А что это за вещь?». «–– Ну, ты так спросишь... Даже не знаю. Что-нибудь ценное. Дорогое... Например, ну не знаю... Кораблик в бутылке. Его можно будет секретаршам показывать». «–– Да-а-а» –– Говорил я, переведя взгляд на окошко. За окошком соседские дети уже закончили расчленять стрекозу и теперь счастливо играли в выбивного, я тут сижу неясно зачем, слушаю, как меня, когда выросту, посадят за стол и как я зачем-то корабль в бутылке секретаршам буду показывать.

Через несколько дней мама подарила-таки его мне. Я пришел со школы, она обняла меня, сказала, как это принято, что мне пошел десятый год, хотя мне исполнилось только девять, открыла шкафчик с книгами и с высокой полки достала бутылку. Сегодня эта полка мне где-то по шею. Я посмотрел на кораблик, повертел бутылку, но не сказал даже спасибо. Вместо этого я начал по-детски нагло рассуждать о том, что можно было бы купить подарок и лучше. Игру, например. Вон, у всех детей в классе стрелялки есть, а у меня алловар один. И что корабль мне вовсе не нужен, его даже из бутылки нельзя достать, что он бесполезней даже вещей, которые мы каждый год мне покупаем, а они через год опять нужны новые. Мама ничего тогда не сказала. Только помню теперь, что она очень и очень стала печальная. Я тогда не заметил этого, не обратил внимания, пошел гулять или бодаться с Серегой, а она убрала куда-то бутылку. На следующий день она мне, разумеется, стала нужна до крику. Я подошел к маме и спросил ее, а где кораблик? Она ответила, что раз он мне не нужен, то она отвезла его и вернула деньги. Я не поверил и сказал ей, что она его спрятала. Она сказала, что нет. Я с детской наивностью сказал тогда: «–– Ладно».

Еще где-то месяц я думал, что кораблик этот лежит где-то припрятанный, искал его даже, но он не находился. С другой стороны, когда мама запрещала нам играть в компьютер и прятала провод, его тоже нельзя было нигде найти, а между тем он ведь оставался в доме. Так что я не очень грустил о том, что не могу найти эту бутылку. Еще через пару лет я начал думать и даже спрашивал иногда у нее, что может она его мне подарит, когда подумает, что я подрос? Она говорила, что нет, не подарит. Я сперва понадеялся, но кораблик мне так больше и не подарили. Ну нет – и нет, решил я. И благополучно забыл про кораблик.

III

Где-то в пятнадцать моих лет правительственная инициатива и телевизор познакомили маму с университетской питерской церемонией «Алые паруса». Она и до этого хотела в Питер, а тут прям насела на меня, приговаривая: «–– Нам надо туда обязательно съездить!». «–– Да зачем, мам?». «–– Хочу-хочу! Это у меня прям мечта розовая. В Петербург и на Байкал еще. Обязательно!».

Не раз и не два я это слышал. Что-то около, наверное, тысячи раз. А может две тысячи. А может и больше. А тут надо признаться, когда я был маленький, учеба давалась мне довольно легко и мама возлагала на меня большие надежды. Она была убеждена, что я получу медаль, что диплом (так она аттестат попервой называла) у меня будет обязательно красный. А потом лень, родившаяся вперед меня (опять-таки ее фраза) помогла мне загубить все ее мечты на корню. А чего мне было об учебе переживать-то, когда я все время слышал, что обязательно все получу, т.к. я молодец? В итоге у меня пять четверок. И то спасибо учителям. Не помню, когда она смирилась, но только случилось это как-то очень резко. Она начала говорить о другом, о том, что без троек закончу – и то уже ладно, что она любит меня и такого и что даже с тройками будет любить. Я ведь сын ее. А я, как мне тогда казалось, слишком хорошо ее знал и думал, что она говорит это, чтобы просто сказать, а на самом деле она мной не довольна, но просто не желает об этом говорить, чтобы не сожалеть лишний раз об утерянных времени и возможностях. Мне было обидно и за себя, и за нее. Но лениво, конечно же, мне было больше. И я всерьез не любил и даже ненавидел свою эту лень, хотя на деле следовало начинать не любить себя за лень.

И вот я вырос. Я переделал дела и планы, которые в детстве казались чем-то несбыточным. Машина, дом, деньги, работа. Теперь у меня есть все, как того мама хотела. Все, как у всех. Я приехал в Питер. Заранее занял место на набережной. Хорошее место. Чуть позже здесь стало много людей, потом был корабль с алыми парусами, красивый фейерверк, освещение. Вот только что толку? Ее-то нет. Нет ее, понимаете? Уже нет. Все. Можно сколько угодно ходить по мосту, на корабль глазеть, рукой в него тыкать, смотрите, алые паруса!.. А ее нет. У меня вообще ничего от нее не осталось...

А еще здесь очень шумно и если бы я ее привез, то, наверно, брюзжал бы, что здесь очень шумно. И мне бы здесь не понравилось. А ей бы понравилось. Она у меня была очень простая и радовалась всяким простым вещам. Она бы трясла меня, Ваня, Вань, смотри-ка – алые паруса!.. Есть шутка такая про скорость звука – что мама говорила в детстве доходит только годам к сорока. Мне тридцати даже нет и шутка эта ничуть не смешная.

Уже люди ушли, уже корабль уплыл, а я стою, держусь, замерзший, за перила и слезы капают в черную воду. Уже уплыли все корабли.

Маска

Маска.

Как-то раз, в разгар своей писательской жизни Кедров Савелий проводил литературную встречу. Пришли читатели, расселись по стульям, откинулись и давай слушать, да вопросы ему задавать. Задано их было много, от некоторых, каковые задавали самые противные, которых на встречу неясно как занесло, воняло презренным интеллектуализмом, а среди прочих был задан такой:

–– А почему, Кедров Савелий, вы носите маску?

Задал его какой-то хомяк в клетчатой рубашонке с подвижным лицом. До этого он все расспрашивал про фэнтезийный мир, выдуманный Кедровым. Как в нем что работает, кто кому кум, а вот как магия... Короче личной жизни ни грамма.

Сидевший на стуле вразвалочку, Кедров настолько взбодрился от вопроса про маску, что аж спину выпрямил. Затем он вскочил, притянул микрофон к подбородку и начал:

–– О-о-о. Это, друг мой, преинтересная история! Я разве вам ее не рассказывал? –– И, не тратя время на выслушивание ответа, продолжил тотчас. –– Сейчас расскажу. За два века до получения первых книг, в которых было написано, как кому молятся, мы трое – я, Семион Гордый и Поликарпий Евгенич Луновой, сантехник из Крюково, решили побаловаться кошачьим атлетизмом. Ну, отрастили здесь шерсть (Тут Кедров Савелий развел руками, сгибая ладони и указывая ими на область бицепсов и груди), украли усы у Дали, поделили, наклеили, сидим в спокойствии. А я ведь человек шабутной... Говорю им: «–– Нам нужны дамы легкого поведения!». Поликарпий Евгенич, томная душа, мне в ответ говорит: «–– Ну, коли так, ты и ищи». Тут я понимаю, что забыл поговорку про имение инициатора инициативой, но делать нечего – иду искать.

Навстречу мне двое. Один – с ушами, как пробки из-под шампанского, другой – ростом в четыре ноги. Я им говорю: «–– Нужны, говорю, дамы легкого поведения!». Они мне говорят: «–– Легких дам нет, есть антоним». Ну, думаю, делать нечего, давай его. Говорю им:

–– Ведите.

Ведут. Приводят меня в библиотеку. Заходим. В кресле с резиновой спинкой сидит она. Все тело грузное, жира – полные карманы, сто двадцать два килограмма, и это – только правая щека (Тут Кедров Савелий смачно втаскивает себе по правой щечке). Я говорю: «–– А почему она антоним?». Они мне говорят: «–– А ты спроси ее о чем-нибудь громче чем на два ампера». Ну, я и спросил...

Как вот она отличила ампер от децибела – ума не прикладываю! Да и дело не в этом. Что спросил конкретно – не помню. Наверняка что-то умное и логически связанное, прям как сейчас.

И как начала она меня распекать. Как заорет! Говорит: «–– Что за вопиющая грубость – поднимать голос на два ампера! И это в таких-то стенах!..». Нда. Было душно. И не легко до крайней степени. Минут пять я ее слушал, потом оборачиваюсь к своим спутникам и говорю: «–– Да, теперь понял. Я теперь понял и теперь ей накушался. Обойдемся без баб. Ведите меня обратно».

Приводят меня назад. Тем временем эти двое уже лишай подцепили где-то. Я говорю: «–– Эх, дурни! И что теперь?». Семион Гордый, видя мое замешательство, не растерялся. Говорит: «–– Мы люди не гордые, возьмем да побреемся». И начинают состригать волосья с грудей. А я смотрю – на меня уже тоже перебежало. И на усы уже перепрыгнуло. Ну, думаю, делать нечего. Начинаю брить. Ну и побрился. Смотрю в отражательное стекло – урод уродом. Вся харя в следах от лишая. С тех пор мы завязали и больше кошачьим атлетизмом не занимаемся. И с тех же пор я эту маску так и не снял.

Ну, все посмеялись, конечно, но встал новый читатель и спрашивает, посмеиваясь в кулак:

–– Нет, это, конечно, весело, но все же?

–– Что? –– Не мигая спрашивает К.С.

–– Почему маска?

–– О-о-о! Это преинтереснейшая история, друг мой! Я разве вам не рассказывал? Сейчас расскажу.

Громкий океан, подводная лодка. Нас четырнадцать человек и две ламы. Над головой текут трубы. Я выхожу от себя, оправляю кителек и на чистом немецком у боцмана спрашиваю: «–– А какого большевика у нас ламы здесь?!».

Он мне отвечает.

–– Так это ж для фюрера! Ты что, не в курсе? У него же там Далай-Лама с орденом, зеленые перчатки, все дела.

Я секунду думаю, потом цитирую обершарфюрера Пашка: «–– Ты, по-моему, перепутал...». И тут понимаю – перепутал может и он, а отвечать-то мне! А я не хочу заканчивать, как капитан Шпее – пуля в висок, мозги по форточке (Тут Кедров Савелий пожимает плечами и разводит руки, тем самым показывая, что в описываемой ситуации вряд ли он мог подумать что-то еще). Ну, думаю, надо мне прятаться. Говорю экипажу. По озвученному вопросу – солидарность полнейшая. Даже ламы, и те согласно молчат. Думаю: «Ка́к только мне это провернуть?». И тут понимаю, что спасти меня может только индийский метод. Если вдруг вы не в курсе, пять лет назад в Индии прятали слона с золотыми бивнями. Завели его в хижину из бамбука, укутали белой простыней и повесили надпись: «Спрятано!». Пять часов вокруг да около рыскали инспектора. Искали-искали, искали-искали... Шиш! Вот, так, думаю, я и исчезну.

Начинаем отыскивать простынь. Простыни нет. Нашли одну тряпку черную, да и той не накроешься толком. Ну, думаю, спрячу хотя бы лицо, авось проканает. И вот, как видите, расстреляли меня.

В зале снова смешок. Такой – легкий-легкий. Вопросы продолжились. Спросили о том, как пришла в голову идея плана всех книг, что же такое литературная мистификация, почему не нравится борька пастернак и кем К.С. себя возомнил, что пишет его с маленькой буквы. Вроде бы все идет хорошо... Тут опять начинается.

Невысокая вуман с каре подходит к микрофону. Шею, такая, вытягивает и говорит:

–– Ну Кедрушка! Ну почему?..

Дальше – молчок. Только пальцами по скулам водит, намекая на маску. Кедров Савелий, успевший уже рассесться, опять встает с огнем в глазах. А огонь у него в них всегда какой-то не добрый... Воротящие нос от его манеры общения соврать не дадут.

–– О-о-о! –– Говорит. –– Это история весьма интересна и занимательна. Не в плане денег, а в плане... –– И, немного подумав, сам с собой соглашается. –– Да, весьма! А разве я вам ее не рассказывал? Что ж, сейчас расскажу.

Четырнадцатый век, тайга, Масачусец. Среди грибников объявлено состязание по ловли шишек сачком. В перерыве между забегами сидим в лесном лагере. Поваленное дерево, две палатки, в пень воткнут топор. Вокруг шумят иглы елок и пахнет опилками. Подходит Канадец Алан. Достает кисетик и угощается. Потом, подумав, подходит к нам и протягивает табачок другим. И дал он всем, а мне не дал. Я хоть не курящий, а понимаю – он ведь обнес меня. Не уважает. «Что ж, думаю, собачий сын, ты меня-то обносишь?». А он стоит и исподлобья так смотрит на меня неласково. Мол и что ты мне сделаешь? И держит кисет на ладошке открытым.

Я думал не долго. Ноги напряг и шусь в кисет. Одним махом запрыгнул к нему на руку и ногами ушел в табак по щиколотки! Ну, дыма поднялось – кромешная темень. Стою среди высоких железных стен и тут осознаю – я ведь в кисете. Смотрю наверх – канадец сверху на меня пялится. И злой такой! Ну так не мудрёно – сколько табака я тогда ему испоганил... Подлец он был, так ему и надо!

Тут он берет – и кисет ка-ак закроет! А тут машина проезжает как раз. Останавливается возле нас. И он им об капот ка-ак ударит! Бэм-бэм-бэм-бэм! У меня в голове все аж запрыгало. В стороны и о стены бросает и кувыркает. Больно, блин! Ну, на третий удар кисет к капоту взял да приклеился. Сижу внутри – ни жив, ни мертв. Слышу – из автомобиля выходят сапожки. Сейчас, думаю, будут чихвостить его. А водитель – наоборот! «–– Мне, говорит, получившийся значок на капоте понравился. Да и звук тоже. В честь звука назову автомобиль – БэЭмВэ». Ну, думаю, все – пропал. Сами ведь знаете, кто на «BMW» ездит. Эти (Тут Кедров подносит к виску указательный палец, несколько раз его поворачивает сверху вниз и одновременно с этим полу-свистит, полу-шипит), со свистом в головушке. А мне оно надо? Приоткрываю дверцу кисетика и ну на волю. Остатки табака, естественно – бздых! Вытряслись с закромов и летят всюду. Все в лагере чи́хают. Злющие-е-е! Ну, думаю, попал. Надо скрываться. Смотрю – на бельевой нитке полотенчико сушится. Я его хвать – и тикать. С тех пор скрываюсь инкогнито. Вот.

И садится Кедров Савелий. Сидит. Некоторые еще посмеиваются. К микрофону подходит женщина в кепке. И как вшивый о бане – все об одном, да об одном.

–– А если серьезно, то почему?

И стоит – ждет ответа. Кедров Савелий невозмутим, как всегда. Встает, микрофоном вооружается, отвечает ей:

–– О-о-о! История просто преинтересная! Я вам не рассказывал разве о ней? Сейчас расскажу! Париж. Испания. Второй международный чемпионат по выпечке пони. Я сижу в углу, никого не трогаю, тружусь над понём. Ну вот ему руки прилаживаю, ноги, крылья, усы, короче – хороший такой сайгак получается. Тут подходит кто-то, останавливается и стоит, смотрит за мной. Поднимаю глаза – конкурент.

–– Хорошо, говорит, у тебя получается их лепить. Я буду подсматривать, а потом сделаю также.

И стоит себе, пялится. За ним подходят другие и тоже стоят. Вот наглость-то! Я, не будь дураком, понимаю, что свои достижения надо от них хава́ть подальше. Смотрю – рядом лежит черное покрывало. Глянул кругом – хозяина нет. Беру его, перетаскиваю, тут ка-ак дунет ветер – вся чернота мне сразу в лицо. Дергаю ее с лица и понимаю, что схватилась намертво. Слышу – уже делят, прыщи бобровые, работу мою. Начинаю срывать покрывало с лица – ноль эффекта. Только расцарапался весь. Залило кровью щеки, бабы, естественно – в визг... Вот почему у меня череп красный на маске – это разводы.

Я кое-как стаскиваю с себя то, что поддалось стягиванию. Смотрю – за моего пони одному чибрику уже медальку суют. Начал оспаривать – не верят. Ну ни в какую не верят. Осознаете вообще? Чтобы мне – и не верить! И как вот тут жить?

Так и ушел оттуда ни с чем... Эхэхэюшки!

И стоит К.С. грустный. Подходит человек к микрофону и спрашивает опять за маску. Кедров стоит и думает: «Ну вот вам самим-то не надоело она, маска эта?». Подносит микрофон к губам, говорит:

–– О-о-о!..

Так, говорят, до сих пор там рассказывает.

Какой вывод из всего этого мы можем сделать с тобою, читатель? Ну, перво-наперво, чтобы не отвечать на вопросы о маске надо просто брать, да и не отвечать на них, вот и все. Второ-навторо, можно действовать радикальнее: попросту не ходить на литературные встречи, не смотреть в глаза пришедшим фанатам, не могущих жить без твоих строк, не слушать их вопросы, истории и все вот это. Но это кощунственно.

Такие дела.

Человек неопределенного эпитета

Человек неопределенного эпитета

7 июля.

Нет, ну, конечно, я деревенский. Деревня – это, хорошо, сомнений тут быть не может. Роса с утра, ласточки по сараям шастают, ветер, пылюка цветочная, кузнецы... Великолепно! Нет, городам – мое решительное неодобрение! Города, в них чего, в городах-то? Люди серые, ходят всё что-то себе на уме. Надо переезжать на ПМЖ в деревню. В деревнях хорошо...

12 июля.

Съездил к себе в деревню. Как говориться – лучше б не да. Приезжаю – ни солнца тебе, ни росы нет, зато мать такая: «–– Помогай, че приехал?». Ну, думаю, минут на десять. Я ж городской-то уже – отвык. Тут началось – вот эти вот свиньи (век бы их не видать), смоли, вот давайте забор покрасим, мальчишки... А, ну и к бабушке надо съездить еще. У нее – пирожочки. Нет, пирожки, я, кшн, люблю, но кто-бы сказал, что окромя пирожочков у нее там еще 2 сарая надо разобрать на дрова. Не успели сараи за три дня закончится (ну чисто курорт), как мать предлагает полирнуть пребывание: «–– Нарвем-те немного вишни». Ага, как же, немного. Четыре ведра! А-то приедут цыгане и все заграбастают! А вот мне эти четыре ведра зачем? Че мне с ними делать, в компотик? Сама его пей!.. Нет, определенно, деревня – это дело губительное. Я – человек городской.

16 июля.

Нет, город – это, конечно, не то, что деревня. Здесь дорого все – мясо, фрукты и овощи. Хорошо, что мать передала свиные котлетки. А не будь б их, чего бы тогда? Че бы я ел, макарошки пустые? Фарш стоит капец... Нет, определенно, деревня лучше города. Причем не только в продовольственном плане. Там вообще все хорошо: ласточки, пыль, роса по сараям... А в городе что – машины шумят, шумят их владельцы, за подъезд надо сдавать, следить за отоплением... Нет, город – это не наше. Я – есенинский тип, мне бы костер, луга, звездные ночи. Деревня, деревня мой штамп на лбу! Точка.

6 августа.

Чтобы еще раз черт дернул меня съездить в эту деревню! Не успел зайти в дом, началось: принеси, подай, огороды... Нет, ну будем честны – я же по нему соскучился, по огороду. Вот лежал я на диване в городе, плевался костями от вишни, которую нормальный человек и есть бы не стал (в отличии от этой вашей деревни, в городе полно магазинов. Не ленись только, да успевай затариваться), и думал: «Хочу!». Хочу, значит, в поле, в четыре утра. Чтоб воды с собой взять, тяпки, панаму вот эту, липнущую на глаза, все пересуды, накопившиеся за мое отсутствие, выслушать которые надо всенепременно, и вот капаться отсюда и до второго пришествия. Вода кончается, остатки ее теплеют... Так, что еще? А, ну да, точно! Еще ж на лук нельзя наступать. Потому что лук-то, притоптанный, его-то и есть невозможно. Вкус сразу другой, боса нога чувствуется. Мы, правда, когда сажали его крестом-накуси, мы о том ни гу-гу. Зато теперь копошись, обливайся потом, переставляй ноги цапелькой... Нет. Нет, деревня – это решительно не мое. Мое – это город. Городской я.

5 сентября.

Все в лужах, все в лужах, все! Ни метра пройти спокойно нельзя, утонешь. Затоплено все и это самое все еще и плывет куда-то. Такого бардака в деревнях нет: там травка все впитывает с землей на пару. Даже если и лужи – то какая в них разница. Городская лужа – это считай влажный морг. Два пальца пыли, палка откуда-то, бумажный пакетик. А в деревне не то. В деревнях они – лужи, другие. С душой знаете ли... Эх, город. Только рукой остается махнуть. До кучи ее придешь с работы, погрызешь, что придется (кто б вишни дал!), лежишь, а матрас противный-противный такой – мягкий, пушистый. Разлагает меня. Вот толи дело – в деревне. Там придешь, во-первых – поработаешь хорошенько, мышцы разомнешь, потом – ляжешь, а кровать твердая, хоть орехи коли, спине хорошо, полезно. И спится там сладко-сладко. Встаешь в четыре утра, а кажется, что в одиннадцать. А здесь работа эта, учеба, девушки тоже противные. Вот в деревнях хорошо – там если идет краса-девица, то видно сразу по ней, какова. Главное еще, они как на подбор все: глянешь сюда – работящая, глянешь туда – не гулящая. А здесь только и ходют, что сопли худые. Смотришь на них и уже жить не хочется...

18 сентября.

Был недавно в деревне, видел, конечно, кадр еще тот. Идет Маргарита с соседнего дома. Точней – с огорода. С огорода идет. Страшная-а-а... Все руки в земле, одежда испачканная, что пальцы, что шлепки – не разобрать. Еще идет, соплю утирает... Нет! Нет, в городе такого не встретишь. Здесь девушки себе: во-первых – цену знают, во-вторых – за собою следят. Глядишь на них – ну загляденье. Идет худенькая такая, волосы так и блестят. Сразу видно – толковая, много не ест, а это важно, т.к. в городе кушатц, оно того – дорого, да и вообще, говорят, это вредно. Что до волос – ну да, пусть прическа и не фанфарами, зато аккуратненькая, на солнце – как воск. Не то, что в деревне – космы вот эти вот, из которых в пору канаты сшивать для кораблей. Нет, деревню больше не посещаем. Не на что там и смотреть.

7 декабря.

Вот что такое – городская зима? Блажь, да и только. Вот это вот сиди, смотри в окно, как снежинки крутятся. И крутятся еще, главное, как? Без выдумки! Непутево... Как не выйдешь гулять – во дворах, на деревьях висят гирлянды, туда-сюда люди прохаживаются незнакомые, а что самое обидное – все довольные такие, словно проблем у них. А почему у них проблем нет? Ну так известное дело, за чей счет беды не ведают, за деревенский! Но даже так сравнивать эту зиму с деревенской нельзя. В деревнях вышел зимой на улицу, туда посмотрел – темнота, сюда посмотрел – хоть глаза выколи. И никаких тебе вот этих довольных, пар выдыхающих. Сидишь себе в доме, ветер шумит, нормальный ветер, с полей, а не вот этот вот, «фьють-фьють», аж стыдно за вас, городские, ей богу! Сядешь за стол, а там семья, все лица знакомые, хорошо. Никуда идти не надо, худоба справлена, в поля теперь до весны ни ногой, сидишь, мама что-то сготовила, мясо... Ай, хорошо! Нет, на городе ставим крест – твердо и четко.

9 декабря.

Все время забываю, что бывать дома больше двух дней нельзя, начинаю бесится. С другой стороны – а чего я вообще от них ожидал, от деревенских? Вообще, зима в деревне – отстой. Захочешь выйти, пробзедться, как это принято в городе (вот где культура!), а тут уже ветер со всех сторон, темнота эта. И ладно бы дул, как в городе, так ведь нет же! Скажешь чего – он тебе все слова обратно в тебя задувает. Другое дело – это вот в городе. Там, первое – затишек, а второе – идешь и тебе сразу все улыбаются, гирлянды сверкают, изо рта пар от морозца... Да, хорошо. Не деревенский я, не деревенский.

15 декабря.

Че-то вот сел, записочки свои перечитал. Это че ж получается, я не городской и не деревенский? Ну и какой я тогда, получается?

Море не думает, море действует

Море не думает, море действует

***

Мгла ночи накрывала Карибский бассейн, скрывая от зрителя даже белую пену. Волны обретали успокоение, водоросли мерно покачивались на дне. Первые звезды виднелись со дна, вот-вот из-за туч должен был выкатиться полумесяц. Бурлившая до того жизнь замирала в кораллах: мурены насытились и закрывали глаза, мальки спешили домой косяками, в высокой траве мелькали хвосты. На камнях почивали подводные звезды. Некоторые же из рыб устремились к друзьям.

***

Профессор Светлое Брюшко Соколов-Войцеховский, рыба-клоун пяти лет, удерживая ее под плавиком газетку, подгребал к жилищу Розенкранц Магдалины – обильной рыбе фугу, с седой чешуей на боках. Очковые стекла ее были также круглы, как становилась сама она в паническом приступе. В ее жилище – каменной норке, располагавшейся на первом этаже большой многоуровневой расщелины подводной скале, верхние этажи которой занимала чета морских коньков Ивасютиных, все уже было готово к приему гостей. На фарфоровых ракушках лежала пища: водоросли, приправленные остывавшем соусом слизи моллюсков, остатки краюхи, оброненной рыбаками, ну и, конечно, кусочки питательнейшего сахарозаменителя (Розенкран Магдалина следила за своим пищеварением. От сахара у нее бывали колики), удерживаемые в целлофане до нужного часа. По центру стола стояло блюдо с гладкими камушками, собранными возле песчаного пляжа. Когда Светлое Брюшко Соколов вплыл в прихожую, прорвавшись сквозь развивавшиеся водоросли, на кухне его уже ждало общество. Помимо булькавшей у конфорок хозяйки, за столом сидели трое: анчоус, интеллигент, профессор подводного института имени Касатки Михайловича Зубоскальского, Кислый Плавник Розанов-Михальскай. Он был в своей любимой белесой чешуе с бабочкой, в пенсне и плавниках с зеленоватым отливом. Откинувшись на стуле, плетеном из бамбука, он сидел, поддерживая разговор и любовно пробегая глазами по книжным полкам. С Розенкранц Магдалиной они состояли в читательской переписке, часто менялись книгами и мнениями о них и потому теперь он думал, какой собственной книгой побаловать Магдалину и какую взять самому. Касаемо собственного предложения, Розанов-Михальскай склонялся к сборнику публицистики. Особенно он планировал настоять на том, чтобы хозяйка обязательно ознакомилась со статьей «Полет Мурены» Макрели Турнье. «Книги, они ведь подобны беззубым муренам. Ты можешь проплывать возле них в течении многих лет, и они никак себя не проявят. Но бывает, случается, что этот корешок может в тебя вцепиться и уже если вцепиться, то не отпустит до самого конца, как беззубая мурена, которая утащит тебя в свою нору, а потом ты сумеешь сбежать от нее и выдохнуть пузырьком облегчения».

Вторым участником трапезы был Пульхерий Пульхерьевич Светоносный, морской черт и сосед Розенкранц Магдалины по лестничной расщелине. Он работал в том же институте, что и Кислый Плавник, где держал кафедру философии до Гольфстрима. Проживал Пульхерий Пульхерич в соседней норе, был прижимист и скуп. В силу особенностей телесного своего строения он вот уже десять лет не платил за освещение. Как всегда, он был в своем любимом черном ворсистом халате, купленным им у вод Турции. Глядя на свои плавники и ими же пошевеливая, Пульхерий Пульхерич все ждал хозяйку, считая есть без приглашения неудобным, а потому страшно страдал. Неохотно, исключительно от не чем заняться, он вел разговор с Фигой Евгеньевичем, поблескивая длинными зубками и по всему было видно, что разговор этот занимает его куда в меньшей степени, нежели собеседника.

Фига Евгеньевич Десницкий, немного горбатый, немного кривой в левой щеке, был барракудой с седою головушкой. Будучи самым старшим и, без шуток, крайне начитанным в этой компании, он почитал себя наиболее компетентным в любой области подводной жизнедеятельности и искусства, поскольку всегда мог вывести разговор на какой ни будь книжный сюжет, о котором его собеседники даже не подозревали. Из литературы Фига Евгеньевич больше всего предпочитал классику французского извода: Анатоль Буль-Буль Франц, Викто́р Плавник, автор бессмертного «Собора подводной богоматери», представитель экзистенциализма Альберт Камбала. Однако не только французской литературой единой, как говаривал Фига Евгеньевич. Он также прочел бессчетное множество британской, немецкой, испаноязычной и русской литературы (в частности любимым автором его был Карась Николаевич Толстой, дебютировавший трилогией: «Нерест», «Икринка», «Во рту у родителя» (он же «Малек»). У Фиги Евгеньевича было два сына. Один, разбросав в свое время молоку, теперь имел дочь, чем отца искренне радовал; второй же, с зататуированными плавниками, отказывался метать икру, также, как и отказывался защищать диссертацию. Помимо этого, второй сын Фиги не верил в Посейдона, чем еще больше гневил Десницкого.

Сегодня же Фига Евгеньевич заглянул в гости без сыновей – младший ушел на литературный подкаст, перемывать жабры давно мертвым рабам, старший был занят чем-то другим.

–– Добрых вечеров! –– Сказал Светлое Брюшко, подплывая к столу. Дав себя поприветствовать, он протянул хозяйке подарок (это была превосходная, просто прелестная блестка). В приливе чувств звонко расцеловались.

–– Ох, да что вы, не стоило!

–– Берите-берите, душа моя! А, Пульхерий Пульхерьевич! Как ваше ничего?

–– Да помаленьку. Вы как там?

–– Лучше всех! Ныне имел сношение с нашим добрым Осетром Слуцким.

–– Ах, пойдемте лучше в гостиную! –– Воскликнула Розенкранц. Мужчины склонились, подняли стол с закусками и перенесли его к креслам. Усевшись, они начали придаваться питанию, попутно развлекая себя разговорами, за которыми, собственно, и собирались все они.

***

–– А вот скажите, Светлое Брюшко. –– Произнес Кислый Плавник Розанов-Михальскай, пересчитывая на плавничке малые камушки и, видно, гадая – проглотить их сейчас или оставить на потом. –– Как вы глядите на вопрос о роли рыбы в истории?

–– Если этот вопрос проистекает из губ волновольцев, то как всегда – с прищуром. –– Отвечал тот. –– Любители часто любят твердеть о превосходстве и роли каких-то факторов, но ведь послушайте, если почитать исследования западного полушария, хотя бы на тему истории Первой Подводной Войны, то выяснится же, что никто войны не хотел. Все это вышло случайно. Вы согласны со мной, Фига Евгеньевич?

–– Абсолютно. Я согласен с вами полностью. На нашем дне, почему-то, пренебрегают французской школой анналов, а стоило бы почитать... А почему, кстати, вы заинтересовались этим вопросом?

–– Да вот имел разговор со студентом. Сам по себе парнишка не плох. Кашалот. Родители – жертвы во время Второй Подводной.

–– Ах, ну да, ну да! На них ведь тогда специально охотились китобойные корабли смерти.

–– Ну да. Так вот. В нем есть задатки. Но этот примитивный взгляд на мир.

–– Какой, простите, полюбопытствовать?

–– Что масса главенствует над индивидом.

–– Какой абсурд! Масса глупа, как море. Что он, хочет сказать, что, к примеру, этот коралл умнее меня?

–– И не говорите, милая Магдалина! Разум толпы всегда определится по самому глупому ее представителю... Что?..

В этот момент треснули стены.

***

Сквозь трещины в скале острый луч ослепляющим белым светом заколол в глаза. Пульхерий, Десницкий, Розанов-Михальский, Соколов-Войцеховский и Розенцкранц зажмурились. В следующую секунду, что-то липкое и большое сковало их, рыбы дернулись, чувствуя, как на лице отпечатываются стены сети. Мгновением позже их взору представилась ужасающая картина: гигантский невод, управляемый железной лебедкой, несся вперед, сметая собой интеллигентные и не очень квартиры, разбрасывая по водорослям, диваны и утварь. Верхний его ярус, в котором пребывали рыбы, уже захлопнулся и выбраться из него не было никакой возможности, а разрушения, творившиеся внизу подсвечивал свет прожектора. Соколов-Войцеховский взглянул наверх и обомлел – такое произвел на него впечатление вид нависающего надо всем черного дна, на фоне чуть более светлой глади, подсвечиваемой прожектором. Через секунду самообладание было потеряно: Розенкранц взмолилась и звала Посейдона, но хвостатый с трезубцем не явился к ним, Пульхерий Пульхерьевич попытался спасти себя хитростью – он решил выжечь глаза кораблю и переморгать прожектор, включив на всю свою лампочку. Он держался с минуту, но силы оставили его, а судно светило все также ярко, давая понять этой рыбе, какую мелкую роль играет она и ее свет в этой истории. Неожиданно корабль дрогнул.

В то же мгновение пленники (не только эти, но вообще все) ощутили поползновения великой силы, исходящие из глубин. Они пришли по дну, нарастая, подобно волнам, с каждым мигом вздымавшимся у бортов корабля все выше. Прожектор выхватил пену и вскоре на воздухе ее стало столь много, что она стала видна и без него. Утробно взвыл ветер, скрипнул металл. Узы, державшие рыб, сперва напряглись до предела, напоминая мускулы, пребывающие в великом напряжении; интеллигентов сдавило и даже успевшую округлиться Магдалину сдуло обратно этим воздействием, однако после все напряжение схлынуло в один миг, трос оборвался, рыбы были свободны. Шторм, налетевший также неожиданно, как до него налетело рыболовецкое судно, унесся далее, бодаясь с людьми, потрясая борта их посудины, заливая нос и болтая прожектор. И рыбы, вжавшиеся в самое дно, смотрели на все это, забыв свои речи.

–– Сила моря...

Рассказ написан под вдохновением от одного интервью, в котором Жаринов-старший пустил себя в следующие рассуждения: «–– Масса не думает, масса действует».

Многие лета Дениса Ивановича

Многие ле́та Дениса Ивановича

(полживая повесть)

«–– Ты бы умолк хоть на сегодня. Глядишь – за умного бы сошел. Не ввязываясь в политику мы бы могли с тобой начать публиковаться. Как следствие – зарабатывать. И на эти деньги, может даже и жить... Но ты, я смотрю, все никак не уймешься.

–– Так я ведь не 37-ой год, чтобы всем нравиться.

–– Заткнись! Замолчи!

–– Я тебе больше скажу. Победитель «Ясной поляны» две тысячи четвертак в номинации «Личность» – вообще subhuman! Мое личное мнение, ты можешь считать иначе, у нас свободная страна и все такое...

–– Уймись, пожалуйста! Нас не пропустют!

–– Куда?

–– В литературу! Ты видел, кто там орудует? У них он – святой!

–– В литературу?!.. Да я... Сейчас я скажу тебе!..

–– Нет, не-е-ет! Не надо!

–– Так вот... Я, я... Да я и есть эта ваша русская литература!

–– Ой, все!..» –– Кедров Савелий, в одной из частных бесед с самим собой у себя в голове.

Мы, числом сначала один, а дальше – три штуки, проснулись среди чадеющих тьмою дымов. В первом количестве – т.е. один, только продрав глаза, я устремил их сквозь гроб на стену. Вся поверхность ее, потрескавшаяся, со следами навеки впекшейся грязи и копоти, со шлейфом накипи прогнивших человеческих душ, исходящей от меня и моих товарищей-упырей ауры, налипшей вверху, на перекрестке двух стен, была мне отлично известна, но я все равно не преминул ее рассмотреть, т.к. по должности, да и, будем честны, по состоянию мягкости моих мозгов, а только с таким и берут на службу в нашу контору на пост, как раз мной занимаемый – начальник по беспределу, или на те посты, что родственные и схожие с моим (о них скажу позже), я неоднократно забывал обстановку, из суток в сутки меня окружающую и каждый новый трудовой день был для меня в новинку, в экскурсию, которую я вновь и вновь сам себе проводил.

Стоя в гробу, а как известно, мы – всходы сатрапии, взращенные кровью презренного рода Хамового и грязью, в которую, ведомые скотским своих лиходейством, теперь, торжествуя, окунаем лучших сынов угасающей родины, от который мы отрекись в пользу живота своего, Шариковы и Швондеры, так вот мы спим только в гробах (так заповедал нам наш ужасающий вождь, сатанский наместник Сатаналин-Содрогнись в ужосе) – и, открыв глаза, я выбрался в свою комнату, являвшую собой омерзительную насмешку над человеческим вкусом. Туалетный стол со стоящими на столешнице кубками из черепов невинно убиенных, кровавая каша в миске, налипшая по кайме вместо узора, портрет Содрогнись в ужосе, висевший на стене, шкаф с рабочей одежей, ковры с изображением на багровом фоне бесформенных солнц, духовых труб, треугольников, другими словами – основных атрибутов наступившего коммунизма, все это было на месте, родное мое. Вздохнув и выпрямившись, а затем – сразу же искривившись всем телом, ибо только в таком объеме позволено нам, хилым, жалким и вечно чахнущим, заниматься зарядкой, я беглым взглядом посмотрел сквозь стену занимаемого мною минус первого этажа, подняв голову по ступеням поднимавшей винтовой лестницы, находившейся в одном пролете от моей коморки и выводившей через расщелину в лагерь, под завязку набитый сплошь ни в чем не повинными и оттого нещадно нами пытаемыми узниками. Почему? Потому что ну лиса нам, коммунистам?

Прищурившись, я видел сквозь стены все, что творится у них. Вот, тяжело ступая по коридору, тащут парашу; вот летят валенки, от близости к нашему филиалу ада ни разу так и не соприкоснувшиеся с водой и не вымытые. Начинают куда-то сновать, ругаются, как бабы, да-а. Ужос. Можно, конечно, все время так за ними смотреть, у нас ведь здесь коммунизм торжествует, другими словами – ни че не делай, не отвечай ни черта на за что, знай стреляй-убивай себе, однако ж я встал. Чего худого, вот так простоишь в гробу чуть дольшее положенного, прикатят воронки от Одина (еще одно имя В ужосе содрогнись), схватют по доносу (доносы, как известно, у нас пишут все, коммунизм ж наступил, понятное дело), поведут пытать да как скажут тебе: а кто это у нас тут ни че не делает? Кто это тут у нас такой-сякой, а? По что не отвечаешь вообще ни за черта, а только знай себе стреляешь-убиваешь? И все, расстрел. Минимум десять лет расстрела. Беспощадная арифметика, ну так лиса? Коммунизм же. Так что я все-таки вышел из своего гроба, чтобы начать ничего не делать, не отвечать ни за что, да стрельнуть-убить хотя бы кого-нибудь. Сперва открыл шкаф и стал доставать оттуда одежу. Первыми вынул кожаные галифе, за ними – куртку НКВДЭШНОГО СМЕРШИСТА-ЧЕКИСТА, тоже и кожи. Кожа, понятное дело, содранная с праведников, с красными звездами перевернутыми, на каждой звезде – рожица черта с клычьями и стекающей по ними кровью. Под куртку поддел портупею. Прямо вот так, на голое тело. Портупея, естественно, вся железная, сделанная из цепей, которыми были мы некогда скованы на тысячу лет, ну а теперь освободились на короткое время. Надел фуражку с квадратным козырьком, открыл дверь и в коридор вышел. Коридор общий (коммунизм же, все общее. Бабы, бабы, даже бабы – и те, все до единой общие. Коммунизм же). Смотрю – в коридоре уже мой камрад. Идет наверх орудовать. Я к нему. Не отлынивать же? Нет, конечно, так-то мы все тут ни черта не делаем, коммунизм же, а мы – новые коммунистические бояре, хотим только жрать, спать сладко и срать, Революция как ни как, совершалась для этого и только для этого, но! Сами понимаете, если вот прям вообще ничего не делать, то расстреляют-то уже нас, т.к. а че это мы норму не выполнили? Мы, так-то не делаем ничего, вот только это ничего у нас в этих самых... В пятилетках рассчитано. Сегодня ни хера не делаем магнитку, потом ни хера не делаем станкостроение, ГЭС, ТЭС и т.д.-с.

Меж тем, пока я подходил к моему товарищу, какой-то камрад уже поднялся к ним, угнетаемым, в почти неосвещенный клоповый барак, где, забывшись сном, напряженным и горестным, спят триллиард двести тыщ с половиною человека, доверенные нашим кровавым рукам до удручающего состояния. Ворочаются. Отсюда, сквозь стену вижу. Вон, уже лупцуют кого-то. Вон уже этот кто-то орет: «–– За что, начальник?». Ну вот не глупые, а? Коммунизм же. Понятно за что. За все.

–– Марк Чезарэ-Есентукеевич!

–– Денис Иванович! Добрый день!

–– Добрый день, всем привет!

Поздоровались мы, раскланялись. Марк Чезарэ-Есентукеевич Рипмав, это камрад мой хороший. Он у нас состоит троглодитом по гемоглобиновой части – в прямом смысле кровь заключенным портит. Являясь обратным вампиром (понятствует из фамилии), в его обязанности входит переливание собственной крови из своих вен в чужие. Тем самым производится размытие многострадального русскАгА народа, т.к. понятно, что весь русскАй народ мы – сволочи коммунятские, хотим свести со свету. Почему? Ну лиса нам? Одет Марк в такие же галифе, как у меня, только хлопчатобумажные. Из верхней одежды на нем только рубаха с кобурой на ремне через плечо. Фуражку свою в левой руке держит.

–– Чезарэ, Чезарэ. –– Говорю я. –– А не накушаться ли нам парной крови перед трудами?

–– Соглашусь. –– Отвечает он мне. –– Рентгеновским своим зрением я наблюдаю, как Лексей нас там уже зажидается. Пойдемте.

–– Пойдем-с.

Идем по коридору. Коридор освещен крохотными лампадками из черепов, горящий, понятное дело, красным. Ну а каким еще может тут гореть, пред-преисподня же. По не широкой, не узкой каменной лестнице-спирали поднялись мы до трещины в земной коре, над которой начальствующий амбра нависает. Махнули своим, видим – а Лексей-то наш места нам уже и занял. Идем к нему. Лексей (фамилия у него мудреная – Тситпаб), это у нас на весь лагерь главный по бешенству. Поддерживать общий уровень сумасшествия призван он здесь. Так казать, главный по помешательствам. Обратные летальные действия – его конек. Что за действия такие чудны́е? Ну как же. Давно и всем ведь известно, что мы – упыри-пупыри краснопузые только и делаем, что жестоко сношаем да жрем людей. Более ни на что красная мысль не способна, понимать надо. Так вот. Предложил он это дело немного повернуть в сторону. Сказать по-другому – усилить накал. Ведь если задуматься, то и правда: вот что мы обычно делаем? Насилуем, убиваем, потом трупы насилуем, потом сжигаем их и... И все. Не, ну еще расстреливаем иногда миллиарды, но это даже упоминать не хочется. Двумя словами – обычный вторник, ничего нового. Благо у нас есть наша мудрая партия! Нет, понятное дело, там одни дебилы на дебилах сидят и погоняют тоже дебилами, но, тем не менее, ввела она – партия Лексееву должность и теперь, благодаря ему мы сперва заключенных едим, а только потом жестоко насилуем. Какого, а? Вот это выдумщики. Нет, кшн, можно спросить: А КАК?! КАК мы это делаем? На что я скажу: а вы серьезно у нас логику ищете? Воистину знает каждый, на что способна большевистская выдумка, когда речь заходит об античеловеческом паскудстве! Да-да.

Лексей, как обычно, в кожаном плаще черном, сапогах и фуражке с кровоточащей звездой. Под плащом ничего, ад ведь рядом, он греет. Сам плащ расстегнутый. Из правого кармана у него торчит книжечка-перевертыш. Повернет ее в руках Лексей так, всплывает на страницах пустых советская конституция, повернет сяк – уголовный кодекс. Этот последний всплывает всегда на 58-ой, потому что... Да потому что другой-то статьи в УК совковом и нет. Тока политические. Ну не за дело же людей сажать! Да и вообще, взять, к примеру, любую из них, например, 58.2.

Вооруженное восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию вооруженных банд, захват власти в центре или на местах в тех же целях и, в частности, с целью насильственно отторгнуть от Союза ССР и отдельной союзной республики какую-либо часть ее территории или расторгнуть заключенные Союзом ССР с иностранными государствами договоры влекут за собой – высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и, тем самым, гражданства Союза ССР и изгнание из пределов Союза ССР навсегда, с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества.

Ну-у! Ну это ж херня какая-то. Выдуманная дураками-коммуняками понятно зачем. Зачем? Да просто по приколу, шоб було. Нет, ну вот предположим, чисто гипотетически, что мы не живем в СССР. Что на дворе, предположим, другое время (так-то у нас сейчас вот уже 100500 лет 37 год свирепствует), другая страна, буржуазная, и люди другие. Вот просто выдумка из головы, тыкая в небо, возьмем какое-нибудь самое обычное имя. Руся, например. И фамилию тоже какую-нибудь случайную. Гелаев, к примеру. Вот Руся Гелаев, чисто гипотетически. Вот захотел он банду собрать, вторгнуться в куда-нибудь и перестрелять всех к хуям собачим, убить твою мать, отца, сестру, брата... Вот че теперь, противиться что ли ему? Э-э-э, дураки! Эдак вы еще до чего дойдете. Вы че, при коммунизме что ли хотите жить? А вот дудки. Ну хочет вот он оттяпать сколько-то областей, ну так пусть забирает, че? В конце-то концов, может они ему нужнее? Да, он там всех замотает в тряпки, объявит порядки, исконно-традиционные, с камнями вместо туалетной бумаги, а не наносные вот эти вот красные, загонит всех в минус 14-ый век... Красота же! Это тебе не этот ваш богопротивный коммунизм. Вот это вот – больницы и детские сады цветут, ракеты в космос. Фу! Все это на хер. Живи себе, бейся лбом об пол, горя не знай. Да и вообще, стыдно как-то. Во-первых, почему там, в этой самой 58.2 есть строки про что-то помимо расстрела?! Только расстрел! С семьей виновного – чуть более человечно обойтись можно, как никак коммунизм все-таки. Чумными собаками их разорвать, да и все. Че тут думать? Ну, собсна, как это у нас обычно и принято. А если какие-то смягчающие обстоятельства, то, так и быть, расстрелять, потом пятьдесят лет пусть под землей полежит и еще лет сорок расстрела накинуть. Ну чисто для того, чтоб держать в тонусе.

Или вот, например, еще одни, чисто политический пункт: 58-г.

Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене влечет за собой лишение свободы на 10 лет. Недонесение со стороны отдельных граждан (не военнослужащих) преследуется согласно 58-12.

И сразу 58.12, чтоб далеко не отходить:

Недонесение о достоверно известном, готовящемся или совершенном контрреволюционном преступлении влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев.

Ну вот и че это за херня, скажите мне? Ну вот не сегодня, так завтра война. Я вот, к примеру, в приграничном округе, хочу к этому самому врагу, который придет нас убивать, перебежать и посдавать ему все с потрохами. Это че это теперь, сажать меня что ли? В смысле!? Вы там че, нелюди?! Заставить покаяться, да и отпустить с миром – это да, это я еще понимаю. Ну так и... Все. А, да, чуть не забыл. На храм еще можно сдать. Так оно это, раскаяние крепче делается. А вот эти вот посадки – это недопустимо. Ну да, они придут, поубивают всех, кого не убьют – в рабство угонят, отберут землю, на мыло нас перекрутят и далее... Повторяю вопрос: меня теперь че, за это сажать? Вам бы провериться, у вас с головой не так что-то. Скорее всего энергетика порченная.

Подошли мы, значит, к Лексею, заняли свои места, ждем еду. Под соседним столом уже уплетают. Смотрю – кто-то выпрямился на коленях, по-антихристски креститься. Стало быть наш, старый боец из проверенных. А вот Лексей, он из новеньких, он еще не умеет. Ну ничего, сейчас научу я его. Позвали нас, я пошел, взял поднос, забрал яства, назад пришел, Лексея учу. Показал ему как коммуняки крестятся:

–– Сначала кладешь перста на левое плечо. Это, стало быть, поминаешь того, кому служим. Потом сюда. –– Перевожу руку на право плечо и стукаю по нему больно, прямо как деревянной ложкой. –– Это ты всю правду от себя отгоняешь. Потом ведешь вниз, вот сюда, под пуп. Набираешься черной энергии. А потом так. –– Подношу руку ко лбу, распускаю пальцы и, стукнув тыльной стороной ладони себя по голове, роцкерную козу показываю. –– Нутро свое миру являешь.

Все, нет ничего другого при коммунизме. Оно ж как: как тока коммунизм наступил, так из людей русских все православие, да и не только из русских, да и не только православие, повыдувало. Как рукой сняло, нет больше верующих, ни единого. Вот эта вот свобода вероисповедания, прописанная в конституции, это ты за меня придурка не держи, не надо. Всех, кто сопротивлялся и в храмы ходил, мы с помощью тола вывели на орбиту, прям вместе с храмами. А вы что, не знали? Это ж известнейшее постановление коммунистическое. Оно так и звучит: "–– Землю – кгестьянам, фабгики – габочим, вегующих – напгавить к богу на гандеву". Так и было. Следом за декретом о земле подписывали.

Перекрестились, на еду смотрим. На подносе виноград, рыба – судак, окуньки, осетр копченый, тетерева и вальдшнепы в гречневых холмиках и соусе из человечьи глаз, кровь в подстаканниках, бутылочки с мутным пойлом, скальпы прожаренные, прически так и хрустят... И от всего пар идет. Насмотревшись, чувствую – в животе урчит. Размахнулся и ка-а-ак шваркнул поднос на пол и сразу туда, вслед за Лексеем и Марком. Что, зачем? Ну так ведь не за столом же жрать, правильно? Это все пережитки проклятого царизма. Мы не скрываем свое нутро, прям на полу жрем, откусывая иногда на доках шляпки от гвоздиков.

Нажрались, встаем. Все губы в заусенцах, Лексей вон стеклом немного порезался. Э-эх, хорошо! Подошли к углу, взяли себе плетей, вилы, накладные рога (новый указ по ношенью фуражек, собственные рога приказано напильником сбрить, чтоб материала не портить, но и имидж-то тоже ронять нельзя, так что поверх фуражки надели рожки), патроны к наганам и на улицу вышли. Смотрю – впереди бригадир лагерный. Ясный стоит, бригаду смефуечками балует (ну не кормить же ее). Сидит он уже не упомню сколько, сын ГУЛАГа, обычай лагерный знает назамерз. Фамилия у него – Барашков.

Увидел меня и давай напяливать шапку. Ну, я стегнул его для порядку по маковке и дальше пошел. Справа и слева бараки, низкие, неказистые. Из них черной массой выносит волнами зэков. На всех номера, у кого стертые, у кого не очень и у всех у них такие глаза... Невиноватые. Оно и понятно – сидят же ни за что, причем все поголовно. Этот вот в советских солдат стрелял. Стрелял, надо понимать, без злого умысла, по недомыслию просто. Этот – продукты интервентам носил да информацией их снабжал. Че их теперь, сажать что ли? Этим двоим вот власть не нравилась, они собирались устроить переворот со стрельбой, да-а-а... Бардак, конечно. Но это только у нас, в кровавом совке. Вот за границей, там кто захочет может делать че хочет, правительства у них меняются с лютой скоростью, аж электростанции можно запитывать, а если и не меняются, то все равно это ж лучше, чем при коммунизме.

Вышли кормильцы лагерные, ЗК выстроились вереницами, дневальные повара между ними проходят с едой. Ну-у, как с едой? Кормить мы их не кормим, у нас ведь задача всех уморить, поэтому так – чисто кипятка налили в ладошки, они похлебали и на работу. Я за ними не пошел, ленно мне. У нас вообще коммунизм, делаю че хочу. Поправил наган и пошел на вышку.

Поднялся, постоял, покурил. Смотрю сверху коршуном из-под козырька фуражкинского. Те вон что-то носят, те что-то строят, попеременно звучат выстрелы – это кого-то по приколу расстреливают, в отчетности напишем, что в побег пошли, а надо всем – пар поднимается, выходящий из открытых окон головного барака. Хорошо-о-о. Постоял минут пять, осточертело. Спустился, иду, мне на встречу Лексей. К Марку зовет, норму по политической сдавать пора. За ним иду.

Протиснувшись между живыми и мертвыми (вон изможденные уже кого-то грызут, а надзиратели знай себе вилами их подпихивают, да плеточками над головушками посвистывают) зашли мы в каменный узкий барак и по ступенькам поднялись на второй этаж к прорезиненной двери. Вместо таблички с верхотуры ее на нас взирает огромная, косматая, с кошачьим прищуром голова того, кому аж сам Сатаналин в верности клялся на крови Коли II-ого Несчастного – Карл Маркс-с-с (Чезарэ в честь него назвался, так-то он Изя, понятное дело. Ну а кто еще пойдет добровольно в красные?).

Вошли. Рипмав нас уже заждался. Обои все красные, в огромных ромбах с черными перекрестьями, впереди стол большой с книгами, переплеты которых выполнены из человеческой кожи. Садимся. Я потянулся к одной из них, открыл и неспешно начал листать, страница за страницей обретая коммунятскую мудрость. Что тут у нас? «Главная проблема цитат в интернете в том, что люди сразу верят в их подлинность. –– Ленин», это понятно. «Ивашек надо дурить». Опять он. О, вот еще: «Как меня бесит свобода, как я ненавижу индивидуума, сука, просто пиздец. Особенно свободу индивидуума, охуеть вообще. Сука. Ходят тут, радуются. При коммунизме все в ГУЛАГах сидеть будите, бляди». Это Карл Маркс-с-с, куда ж без него. Другого тунеядца (как известно, оба эти прохвоста, что Маркс-с-с, что первый прихвостень его Энгельс-с-с ни дня не работали, а только и знали, что баламутить рабочих) мне не попалось. Повторили, друг другу пересказали, как поняли, приняли друг у дружки, затем по норме надо было выдумать что-нибудь этакое. Стали мы думать. Думали-думали, однако ж в мыло лицом не ударили, сдюжили. С Лексеевой помощью выдумали следующее: обратную депортацию. Сейчас объясню. Вот как обычно выглядит депортация? Правильно – скучно, не интересно. Бабы вопят, дети плачут, поезда трогаются. Миллионов восемь в вагон и покатили. Пока доедешь до станции, уже 50 лет прошло, все перемерли, естественно. Вроде неплохо, но, как по мне, недостаточно. Поэтому мы решили устроить обратный процесс: депортировать сразу землю. Ну а чем? Причем прямо в людей! Разработали такой план: первыми под раздачу по нашему плану попали земли Тамбовские и Тюменские. Почему? Не, ну а че это они своими первыми буквами слипаются в аббревиатуру ТТ, а? На боеготовность красной армии покушаются? Так вот, чтоб неповадно им было, решили с них и начать. Набросали примерно, как это будет выглядеть: поезда пищат, землю высыпают, голые деревья ревут, камни по мамкам плачут... Красота! На печатной машинке это все отпечатали, послали в центр, со дня на день награды ждем.

Закончив здесь, поднялись мы с Лексеем да и пошли к выходу. А Рипмав остался – ему отчетность писать. С одной стороны, отчетность писать – благодать одна. Пиши, че хочешь, выдумывай из башки, всем на все по херу. Коммунизм, все дела. К тому же специальный язык придуман. Мы ж от дореволюционной, исконной нашей грамматики-то избавились, вместо таких понятных и нужных мягкого знака с крестом, обозначающим "е" и твердым знаком за каждым словом, понятных даже интуитивно, понавыдумывали какой-то фигни. Осталось только натащить еще монгольских иероглифов и вот тогда – вообще кайф. Ну так в общем. Избавившись от "е" и твердого знака, наш лагерь решил еще дальше пойти и мы давно у себя у же приняли место точек, вопросительных и восклицательных знаков семерку. Не, ну а че? Сидишь такой, в Москву телеграфируешь: «У нас все хорошо7 А у вас7». И пойди разберись, действительно у нас все хорошо, или мы за нос ведем руководство и у нас за два часа три побега уже. Вот так вот забористо коммуняки отчеты пишут.

А разобраться – для кого эти проценты? И не только здесь, а шире – по стране. Вот кому оно надо – стройки эти, планы, %-ы, опять-таки? Для самих же себя, понятное дело. У нас – для лагеря. Мы ж не на страну работаем, а так – чисто из собственной прихоти. И все остальные также. Сами себе тысячи лишние приписываем, сами себе премии раздаем. Не, ну лиса? Нам вон за плетку. Барашкову – ему кипятком перебиться. Двести грамм кипятка жизнью правят. Так-о, официально, деньги им не положены, не платим им ни копья. Я вообще так считаю, пускай бы, непосредственно, питаются божьей благостью, (еще кипяток на них переводить!), но так, если им вдруг чего передали, то сразу в бухгалтерию и на лицевой счет. Купил-не купил что, неважно, спишем в конце месяца все одно.

А если шире задуматься, Барашков-то, наверно, каждый день вспоминает, как раньше жировал в деревне: картошку ел – целыми сковородами, кашу – чугунками, а еще раньше мясо – ломтями здоровыми. Да молоко дули – пусть брюхо лопнет, вот прямо как мы сейчас жрем. Можно, конечно, подумать, а чего это в российской империи голод был через год и каждый год, и что что-то не сходится, но это пустое. Лучше подумайте вот о чем: а ведь мы для него вообще-то стараемся. Теперь-то он понял, что так не надо было. Есть надо – чтоб думка была на одной еде, вот как сейчас у него на одном кипятку. Пьешь его с ладоней, согреваешь язык, щеками подсасываешь – и такой тебе духовитый этот кипяток парной. По сути, что Барашков восемь/девять лет ест, акромя кипятку? Ничего. А ворочает? Хо-го! Это мы, мы всегда жрем нерассудительно, бойко, хрум-хрум. Ну да что с нас-то взять, мы-то люди пропащие.

В подобных мыслях вышел я на улицу. Решил пройтись. Послушать так сказать, настроения контингента. Иду, слушаю.

Шалопаи какие-то заняты бездельем – вместо того, чтобы бревна строгать, стоят, об солнышке рассуждают.

–– А что. –– Говорит один. –– Неужто теперь полдень на час позже по декрету ихнему?

Второй отвечает:

–– Да.

Первый не унимается.

–– Как же ш так можно? Неужто им вообще починяется все, красным головам?

Скотское нутро мое, признаюсь, не выдержало. Выхватил плеть и как начал освистывать его по спине, по щекам.

–– Драть тебя в рот! –– Ору ему. –– Ты что, паскуда, контрреволюционный саботаж здесь устроить вздумал?! Да я тебя!..

–– Смилуйтесь, дьявол-начальник, какой саботаж? –– Скулит эта сволочь у моих ног.

–– Как какой?! –– Свирепею. –– Под сомнение ставишь могущество большевистское своими вопросами?! На кого крошишь, на В ужосе содрогнись?! Да он!.. Он захочет, не то, что на час солнце раньше иль позже вставать будет! Если надо ему, оно вставать будет на западе! И садиться тоже на западе будет! Или на юге! Или вообще будет день круглый год! Ему все подвластно, понял?! Солнышко лучистое греет на земле. Знать оно у Сталина побыло в кремле! Течет вода любой реки, куда велят большевики, слышал!? Что-о-о?! По роже вижу, сомневаешься! Может он еще и по воде ходить не умеет?!

И освистал я его еще и еще, до седьмого пота. Так освистал, что аж рога слезли на козырек и с него свесились. Плетку свернул, лоб утер. Аж поработать захотелось. Развернулся я и пошел работы искать. Иду, быстро ли, длинно ли, слышу – возле барака больничного жалобы очередные. Одни жалуются, что срок идет, а дни не идут. День сурка, стало быть. А другие рассказывают, как их сюда сослали за то, что они – сыны кулаков. «Эх» –– Думаю. –– «Дурни. По первости знал я одного, так его вообще сослали сюда за то, что он был – тень кулака! Так что с вами – еще по-божески». Третьи заняты устным счетом:

–– Вот хлеба четыреста, да двести, да в матрасе не меньше двести (запомним, это: 400 + 200 + 200 = 800). И хватит. Двести сейчас нажать, завтра утром пятьсот пятьдесят улупить, четыреста на работу – житуха (стало быть: 200 + 550 + 400 = 750 + 400 = 1150. 800 у нас заявлено, 1150 – потенциальный расход. Выходит: 800 – 1150 = – 350. Не херовый подсчет)! А те, что в матрасе (т.е. 200) еще полежат (т.е. – 350 + (– 200) = – 550. Арифметика просто – мое почтение).

Решил я посмотреть, кто это такой счетовод выискался. Глазами зыркаю и тут вдруг вижу его – ГИГАНКВДЭШНИКА. О нем мне говорили, что он по лагерям да по тюрьмам, за контингентом вослед чалится несчетно и ни одна пенсия его не прикоснулась, а как один лагерь вместе с подручными душегубами он изведет, так его сразу в новый суют.

Теперь рассмотрел я его вблизи. Изо всех наших привыпрямленных (логику не ищите, мне – для антонима) лагерных спин его спина отменна была крутизною, и над людьми казалось, будто он еще сверх порожка вскочил. На голове его густой-густой стричь было бесполезно – волоса укрупнились и въелись накрепко от херовой-то жизни. Глаза молодца юрили всему в след, что вокруг делалось, а поверх рогов моих не поднимались. Весь рот его был в сплошных рядах клычьев, которыми он рвал в столовой еду вместе с тарелками. Иные, когда жрут нет-нет, да и подстелят в пылу голодном тряпку под еду какую, а этот – нет, все так, прямо с досок, а еще лучше – с земли, на воздухе пожирает. Лицо его было свежим, но не как бы из камня тесанного, темного, а как скорее у слабого фитиля-инвалида. Руки у него были крохотные, как у ти-рексика и гладкие, и видно было по ним, что вот уже долгие годы встает он рано и ни черта не делает, т.к. ну лиса? Одет он был, как у нас и принято, супер-дупер роскошно, весь в золоте и мехах. Мы ж Революцию для того совершали, не забывайте.

Едва увидев его, поработать мне захотелось в четыре раза сильнее. Выхватил я наган, да как начну стрелять по невинным. Кровища хлынула. Слезы летят вперемешку с кишками. ГИГАНКВДЭШНИК увидел это, встал рядом со мной и тоже поливать стал. Охрана услышала, сбежались все и давай нас поддерживать. Марк и Лексей тоже тут.

–– Чезарэ, Лексей! Тащите скорей пулеметные ленты. Пока наганы не лопнут, будем расстреливать!

Они побежали. Нет, вы, конечно, можете спросить, какие к дьяволу пулеметные ленты к наганам, но в таком случае уже я должен буду у вас спросить: а вы, все еще логику в наших действиях ищите? Мы ж коммуняки, лиса!

–– Ленты! –– Крикнул Чезарэ и бросил пулеметную змею к моей ноге. Я нагнулся, выудил ее из-под гильз, вставил и пошел поливать бодрее. Обернулся, смотрю, а нас уже линия целая автоматчиков. И все поливают. Заключенные падают один за другим. Вот один ряд скосили. Вот скосили второй. Лишь справа и слева иногда покрикивают: «–– Ленты, ленты!» и Лексей с Чезарэ все носятся туда-сюда, туда-сюда, все за лентой, за лентой. Наконец все. Вспотели, умаялись, наганы лопнули, обожжа руки. Смотрю – пять рядков перестреляли. «Ну» –– Думаю. –– «Хорошо». Поднял голову, а на черном небе уже месяц выплыл. Стало быть, скоро ночная смена – нас, упырей да чертей сменят оборотни. Начали все расходиться.

Я тоже начал, да нагнулся к одному трупу, умыться в крови, что у развороченной грудины. Запустил руки в ребра и вдруг случайно листик из кармана выудил. Открыл его, однако темно, ничего не видно. Решил, встану в гроб, там уже прочту. Так и сделал. Стою, шелестю бумагою. Написанное – мутью муть. Благо у меня карандашик в кармане, могу немного подправить попавшуюся графомань. Провести, так сказать, урок малограмотности.

Рук не чувствуя, с дымящимся ведром Шухов вернулся в надзирательскую и сунул руки в колодезную воду. Потеплело.

По-моему мнению, лучше бы было как-нибудь так: Не чувствуя рук, Шухов вернулся в надзирательскую с (дымящимся/дымящим/дымившим) ведром и сунул их воду. Потеплело. Или: Не чувствуя рук, Шухов возвратился с ведром в надзирательскую и сунул (пальцы/ладони) дымившую воду. Потеплело.

Ну, +–. Но, с другой стороны, куда мне, сиволапому, со своим рыло в калачный ряд лезть, редактировать интеллигента. По первичному тексту, который привел я перед своими потугами, ясно видно, что автор его не графоман и не дебил, верно7

...

Коммунятское послесловие: Лису просьба звать по ее имени. Имя смотри в романе «Священная книга оборотня» у В.О. Пелевина. Сейчас, кончено, такого автора нет, на мало ли, может родиться в будущем. Не, ну лиса?

Попытка стилизации под античность. Бездарная, разумеется.

Попытка стилизации под античность. Бездарная, разумеется.

Известно каждому, что под светом звезд гладь ночных рек тиха и воды в спокойствии обмывают запруды. У одной из таких, на благословенной земле недалеко от Астрахани, костер поднимался за шумной дамбой, где у невысокого берега златогривый камыш шептал на ветру и, скрестив ноги и расплетая, как кудри, свои рыбные сети, сидели шестеро рыбаков. Вдруг из тьмы непроглядной, беззвучно, скрываемый эхом текучей воды, из трубы широкой, сгорбившись, выходит человек и, к немалому для них удивлению, оказывается мной. Подняв одну ногу, чтоб отрясти ее и стоя на второй, с ними здороваюсь. Мужи эти, седые, с длинными волосами, когда-то должно быть вьющимися до локтей, а ныне рассеянными и седыми, как их подручные неводы, протянув мне руки и расцеловавшись, спрашивают меня, кто я такой и почему ночью послан к костру их во второй час. Обеими ногами встав на мокрую землю я, промозгший неслабо обещаю доподлинно все им рассказать и, испросив разрешения погреться возле костра, так начинаю:

–– Мудрые и почтенные рыболовы! Прежде всего позвольте заверить вас, что я – человек, любящий правду и весь рассказ мой никакая не выдумка. Впрочем, подтвердить слова мои вовсе нетрудно и сами можете вы удостовериться в их достоверности, испросив обо мне в ближайшем городе, где у меня много друзей – честных граждан. Слушайте же, как было дело.

Проснувшись по утру и придав порядок складкам перины, а после подкрепив силы свои умеренным завтраком, я вышел из дому, стремясь исполнить повеление глубокочтимой и уважаемой матери, пославшей меня приобрести свежий хлеб к пиршеству, намечавшемуся на воскресенье. Увлекаемый этой целью, я покинул свой двор и поднялся на дорогу, направившись в поселение размерным шагом в туфлях трехполосной фирмы и миновав на своем пути сперва эллинг автомобильный из двух рельсоподобных желобов, выпирающих из земли и напирающих на опоры, образуя тем самым подобие смотровой ямы на свежем воздухе, а затем лавку с ювелирными украшениями низкого качества и большого подхалимства, что подтверждает залитый прыщавой коростой лик ее владельца, ибо откуда им взяться на лице, не прибегающим к сладкой лести?

Миновав так окраины, я вошел в поселение и во все том же темпе передвигая ноги, избрал тропу, что тянется вдоль хвойных сосновых веток и под сенью осин и, идя по ней, прохожу мимо дома культуры, в котором Искусство избрало для роли своего представителя и наместника Галину, дочерь Ивана из славного рода Селивановых. Под её верховодством жители младших парт, к каковым их приковывает бремя Науки и коротающие дни занятий за мобильными играми, возрастом небольшим – 10-13 лет – разучивают умилительный и глазосковывающий новогодний танец, постигать азы которого взялись они еще осенью. Вставши в два ряда напротив друг друга, они то сходятся, то расходятся, предаваясь поочередным прокруживаниям под аркой рук. Подобные самым ранним весенним почкам ветвей или ранним цветам-крошкам, составляющих украшение клумб горожан со средним достатком, вьются они в движениях детских и милых на сцене. За ними же, напоминая уже почти распустившиеся и набухшие жизненной силой бутоны крупных цветов, что в нетерпеливом ожидании страстного опыления движением своих лепестков стремятся воспроизвести зуд, подражающий пчелам, так как стремятся их приманить, стоят дети постарше, без пяти минут взрослые как по своему воображению, так и по соображению уголовной ответственности. Вот, расстроив кулисы, показывается голова, а за ней и весь отрок, облаченный в пиджак и объятья партнерши, с которой вальсирует в своем секторе на радость незримым зрителям и части родителей, что украдкой и против воли младенцев своих, пришли поснимать их для семейных архивов. Некоторое время я услаждал глаза своим этим зрелищем, затем пошел дальше, возвращенный к действительности воспоминанием о порученной мне закупке.

Внезапно мне на дороге встречается юная девушка одного со мной возраста, первый взгляд на которую вполне по силам приравниваю я сейчас к прикосновенью Волупии и с красным лицом, очевидно в капкане слез побывавшем. Взяв за руки, останавливаю ее, заплаканную и спрашиваю у нее о произшедшей беде.

–– О, юный муж! –– Прижав руки к груди, она отвечает, поднимая на меня свои глаза, полные отражающегося в них страха. –– Если бы ты только знал, какое горе со мной приключилось!

–– Так поведай его мне. –– Прошу я ее. –– Быть может вместе найдем мы решение.

Какое-то время она раздумывает, а потом, видя мое бескорыстное рвение, соглашается и произносит:

–– Что ж, слушай. Недолгую свою жизнь была я известна добрым окрестным жителям как целомудренная и разумная дева, и так было б и впредь на радость мне и моим стрикам-родителям, если бы на погибель себе не спуталась я с Анатолием по девичей своей легковерности. Анатолий этот, как я позже выяснила, всем в округе известен был под личиной засранца. Он некрасив: не бреет ноги, златые локоны не вьются, ниспадая на грудь и плечи, с его чела, но наоборот – коротко стрижен и, по молодости силу в руках ощущая сделался он мерзким слабых обидчиком, заслуживающим ниспровержения. –– Рассказывая все это, девушка причитала. –– И вот, недавно, его грязный глаз на лихо мне приметил меня и, ведомый бесчестным мужским желанием, вероломно принял он на себя вид человека честного и заботливого, и лживые речи, подобно нектару, потекли из его уст на раскладку Samsung. Он писал мне так: «–– Что, няша, способная красою своей затмить Афродиту Милосскую, без труда соперничающая в прелести форм с царскими дочерьми забыла в нашей глуши? О, как жаль, что причина того мне неведома, а иначе давно я снабдил бы ее этой надобностью, от чистого сердца желая доставить ей удовольствие. Какая отрада быть зрячим и видеть ее подле себя, пусть для этого мне и приходится покидать родное место, вступая на улицы, где несправедливое мнение предвзятой толпы может повредить моей репутации в глазах той, к которой испытываю столь сильные чувства!» и еще много в этом роде, подобной лестью и бурей чувств стремясь выудить у меня откровенные фотографии.

На этом слове благочестивая дева зарделась и опустила глаза с читаемым в них горячим стыдом.

–– Обманом и нескончаемым приступом он окружил мою голову и заполучил, что хотел – завладел фотографией, сделать которую стоило мне великой совестной муки. Едва возымев ее, он стал шантажировать меня, заявляя, что если я ему не отдамся, тогда все вокруг увидят меня такой, какой лишь мать в детстве и супруг в счастье должен видеть меня! О, я погибла! О, пышущие соком дойки мои, смотря в зеркало на которые я столько радовалась! Вы меня погубили! –– Восклицала она, ударяя себя по ним и извлекая из горла раздирающие душу рыдания, возбуждающие и без того растроганное сочувствие. –– Единственным, что мне теперь остается – это идти, искать бурного потока, скрываемого люком канализации и, бросившись в ее бездны, сделать роскомнадзор!

Пораженные порывом ее эмоций и боясь, как бы от несчастья она не впала в неистовство, как умел, ее успокоил, призвав выждать немного и строго напутствовал ни в коем случае не отдаваться обидчику, ибо иначе честь свою окончательно запятнаешь, сказал я ей. Сам же, решив разобраться с первым порученным мне делом, направился в магазин, попутно думая о том, как спасти эту девушку, преисполненную девичьего доверия, благородства и раскаяния, хоть и слегка запоздалого.

Пройдя под вывеской, я зашел в храм торговли, носящий имя небесной дуги, ныне, к несчастью, ассоциирующиеся с противоестественным сладострастием, представители которого экспроприировали ее себе на радость и нам на печаль. Вот, отделенный прилавком, стоит Геннадий – друг мой и владелец этого места, что в каждое мое его посещение угощает меня пирогом с пламенеющим сыром за собственный счет. Избрав себе промысел обращать кошельки в бедность, занимается он этим уже немалое количество лет и в результате того дом себе нажил приличный. С ним поздоровавшись, бойким голосом начинаю я торг и сговариваюсь о хлебе по разумной цене. Далее...

*тест в рукописи утерян

... после чего заканчиваю предприятие и поворачиваю назад к дому, как вдруг замечаю пару, идущую мне навстречу шагом любви. Страшна и развратна на вид спутница, взгляда на ней я не задерживаю, а вот в юноше, идущий бок о бок с ней и тонкой рукой, точно плющом ядовитым облетающим стан этой плоскодонной ехидны узнал я обидчика прекрасной девы, презренного Анатолия – сына одного лапифа нашего земского, разбогатевшего в свое время на стопоре колесниц жезлом, в время которого всякий раз обращал лицо свое волчьей мордой, а затем, вроде как, ушедшего на повышение. Описанья совпали – он некрасив, по моей мысли – в паленой обуви и коротко стрижен, хоть и маскирует это, пытаясь, клоня свою голову к спутнице, перенять от нее несколько прядей к себе на лоб. Почувствовав сильное побуждение совести, я подхожу к нему и обвиняю его, как грязного крокодила, отбросив любезности. Он же, отстранив от себя свое посмешище как можно более картинным движением руки, так мне отвечает:

–– Глупец! Что мне твои слова и причуды, называемые добродетелью? Клянусь рукой, лежащей сейчас на сердце, еще до восхода звезд та, о ком просишь ты, будет обесчещена!

Услышав эти слова, я прекратил попытки достучаться до его сердца и в другое место решил постучать. Быстрым и резким ударом бью я его прямым в носопырку, отчего падает он на асфальт, запрокинув ноги и показав мне пятки, надписи на которых подтверждают мое предположение о трудовых китайских руках. Красная юшка льется из носа, а поверх нее донеслись такие слова:

–– Да ты хоть знаешь, кто мой...

Решив не узнавать, я добавляю ему и, изъяв телефон путем оправданного насилия, с чистой душою удаляю весь компромат и, не растеряв ни хлеба, не сдачи, возвращаюсь домой, на выходе из поселения повстречав спасенную девушку, которую известие о моем поступке делает щедрой на поцелуи и открытие имени. Так я узнал, что звали ее Алёна. Обменявшись контактами, я возвращаюсь к дому, на подходе к которому замечаю следы тяжелой судьбы: огород исполосован колеями от шин, ведущим к брошенным в спешке УАЗикам и округлый карман, плохо скрываемый жимолостью, на не малой жопе торчит в палисаднике на самом крае. Подумав о полиции, я делаю попытку заблаговременно удалиться, но тут, поняв, что их засада раскрыта и должного эффекта ожидать не приходится, они выбрасываются из своих укрытий и начинают окружать меня, а прокурор – отец Анатолия, которого разгневанный сын, призвал в попытке меня покарать за доброе дело! – поспешает впереди первым. В присутствии всех, он извлекает из рукава нож и грозится мне девяностыми, но тут я, не растеряв присутствие духа, бросаюсь в ноги к нему, как он думает – с мольбой и, хватая его за поджилки, повергаю на землю, как до того его сына. Отняв быстро нож и угрозой его применения в горло угрожая его подручным псам в человеческой шкуре, я заставляю их отступить и разуваю его, после же полосую ему шершавые стопы, терзая их с дикой энергией вот этим ножом. –– С этими словами я вынимаю блестящий в свете костра нож, на острие которого еще виднеются запекшиеся следы крови. –– Вот, добрые рыбаки, посмотрите на орудие праведного возмездия! Ни соседство с быстротекущей водой, ни прикосновения плавников рыб и хвостов и клешней раков не отмыли еще его и, я склонен считать, никогда не отмоют, ибо то кровь, сохраненная, как мне кажется, для поучения.

Когда же, в начале вечера, сделав прокурора тихоходным, я быстро бежал от них и скрылся у реки, они бросились за мной в погоню и стали искать меня на каждой тропе. Вооружившись собаками, с которых сняли намордники, несомненно желая тем меня покалечить, они взяли мой след и гнали меня вплоть до дамбы, где я отдался на милость судьбе, бросившись в воды у самого водозабора. Совместно с плюхом реки я слышал возгласы их удивления. Надо думать, они посчитали, что я погиб, повредив голову о каркас железной конструкции, под которым есть лаз и под которым я на самом деле проплыл, так как плавал здесь в детстве и потому давно знал о нем. Теперь же, дождавшись ночи и, решив, что они ушли, унеся с собой все попытки преследования, я решил выбраться трубы и вернуться домой, но не бывают пусты деревенские тропы и здесь я вас встретил и обо всем вам рассказал, почтенные рыбаки, не скрыв ни ножа, ни покупок, ни милой сердцу моему девушки, которую своими храбрыми действиями я вне сомнения спас от великой беды.

Тут, умолкнув и, заметив как один из рыбаков, видимо устрашенный ножом, которым махал я в возбуждении, немного отпрянул от меня, я так сказал ему:

–– Не бойся, добрый рыбак. Ведь не против же вас я питаю злобу! Кинжалом этим никому из присутствующих не причиню я вреда.

–– Напрасно. –– Отвечает он мне и тотчас же, стащив рукой цепкой с себя парик и расслабив голосовые связки, до того бывшие в напряжении для подражания голосу старости, продолжает: –– Я и есть прокурор, которого ты, глупец, думал обвести вокруг пальца, вдохновившись, должно быть, хитроумным Улиссом. А это –– разводит руки в стороны. –– свита моя! Полицейские!

И правда, сию же секунду стягивают рыбаки с голов прически косматые и из-под прядей появляются блестящие от огня погоны и пистолеты, извлечённые из кобуры. Как сейчас помню, сердце мое глухо ударило, словно в последний раз. От испуга перед могуществом рока выпустил я кинжал – единственный шанс на спасение и в глазах насмехавшихся прочел всю тщету попытки спасти свою жизнь.

Там бы мне и погибнуть, пред вечным забвением испустив слабый крик в отчаянной попытке оказать сопротивление, но тут из кусов показывается лев (да, знаменитые астраханские львы) и что есть силы набрасывается на полицейских и прокурора, и всех убивает. Ко мне же, опять инстинктивно шагнувшему в воду, подходить брезгует, упиваясь нежданным обедом. Дождавшись, покуда, схватив кого-то из бездыханных за слипшиеся от крови волосы, он не скрылся в темноте среди кустов, я выбрался на берег и, поднявшись по склону, прибрежным путем, вне всяких троп, исколов при этом вся пятки и пальцы о корешки камыша, точно шагал на битом стекле, возвращаюсь домой, где, замяв дело, решил обо всем этом вам рассказать честно и последовательно.

ПОСЛЕСЛОВИЕ:

Кедров Савелий не так давно прочитал «Золотого осла» Апулея и, вспоминая слова незабвенного Кузьмы Гридина, прошто не мог не написать нечто в подобном тоне. Ребята, я прошто не мог!

Слова о старости

Слова о старости.

Настоящие войны рождаются из огня. Он есть их кровь, их кости, их взгляд, отражающий блеск покрывающих раны медалей, их стать вместе с выправкой, зубы, сама их суть – это пламя. Неукротимое, оно вспыхивает вокруг них и одновременно внутри во время рождения. И тотчас же за дело берутся оруженосцы. Многоголосой песней тысячи молотов звучит их труд, когда они, окружив война, облачают его в стальные доспехи, сращивая стихии – холод доспеха, поддавшийся уговорам огня и огонь, сумевшей статься холодным внутри кирасы. Громовые раскаты звучат в небесах, оглушая родившегося военным ритмом, тем приучая его ко всем грозным звукам. По латам скользят отблески пожара. Едва остынет каркас, подгоняют вооружение. Каждый воин обладает отменным зрением. Его глаз – алмаз, его глаз – это корабельная рубка. Руки его крепки, ноги фактически вгрызаются в землю. Еще не сошел дым, а война уже считают рожденным.

И вот, один, полностью вооружившись, срывается он с постамента, первым же делом сталкиваясь с дисциплиной. Именно она заставляет его держать ярость в узде, именно она, выступая естественным раздражителем, ибо идет одним шагом со своими сестрами – войной и славой, подбрасывает трескучие сучья в камин его сердца – камин с заваленным дымоходом, медленно, но верно наполняющим едким дымом всю комнату дымом. Задыхаясь от нетерпения, воин учится ждать.

И вот десятки обузданных грузятся в эшелоны. Стальные стрелы бога войны во всю мощь печи – своего сердца, что сжигает леса, мчат их вперед, в туманную предвоенщину. Зори встают над мелькающим лесом, тесные стены на рельсах шумят, утренний свет пробивается в щели вместе с морозным воздухом. Лишь изредка ночью доносится крик запоздалой перелетной птицы, которая, обманувшись долго стоящей теплой погодой, осталась теперь один на один с разбитым внутренним компасом и вынуждена выживать, ни на что не надеясь. Ведь не найти в военное время теплой зимы, ибо сама природа чувствует холод десятков и сотен, тысяч и туменов остывающих трупов, губы которых взывают к отмщению, и в замогильные объятия к ним несутся сейчас новые войны.

И вот – перрон. Дряблый, военный. Воители с усилием сходят с него на шатающихся, слегка барахлящих шестернях, изредка поводя оружием по сторонам. Приказ – резерв. Или фланговое прикрытие. Или укрепление старых позиций. Или же спячка мучительного ожидания. Но рано или поздно любой из них получает ту самую, с волнением ожидаемую команду. Да, сквозь беспощадные кровавые руки, рано или поздно этот жребий дойдет и тебе, и нет в мире заговора против этого жребия. Наступление – его имя.

Поступь воителя меняется в этот миг, оружие делается как бы немного тяжелее, спина – могучее, силуэт – смелее. Дан наконец выход скопившемуся смраду, и тьма, что горела в нем, восходит к небесам, таким же сомкнутым, как свеже-закопанные могилы. Оруженосцы готовят их к выходу. Их стальных уст касается огненная вода, зажиганием вспыхивает в глазах предначертанное и войны срываются с места по зову медных труб артиллерии.

Земля вырывается из-под ног комьями, трещат пополам замешкавшиеся на пути деревья, могучим плечом обращаются в прах стены домов, где не уже не отыщешь подпол, стулья и люстру. Именно таким шагом воин идет на врага. Идет через топи, поля и заросли леса, через заснеженные холмы, останавливаясь только на дозаправку – огненная вода, вот и все его надобности.

Он получает ранения: снаряды рвутся с обеих сторон, коварнейшие бомбарды мелькают над наступающими, выбивая искры, оглушая, отбрасывая, разрывая товарищей, вышвыривая их головы за пяты только что подошедшим или заставляют вспыхнуть изорванные в клочья тела. Противник не дремлет. Его броня также крепка, руки и ноги быстры, глаза – проворны. Перекрестьем, похожим на оборонительные ежи, украшен его доспех, в его руках – огненная дубина, способная вогнать плечи в печенку, обездвижить и обезглавить, оторвать челюсти и изломать всего так, что в дальнейшем собрать тебя не удастся уже никакому кудеснику. Стены, что крепли еще до рождения ваших отцов служат ему защитой, злоба в дыму заменяет ему ориентир и он не тратит время, чтобы направлять мысли к звездам за помощью. Сталь, доставляемая с дальних земель, по изменчивым кочкам закаляющих ее вод идет ему на броню, а земля вокруг него воспламеняется от одного его помысла, и нет волны, что могла бы потушить этот огонь, кроме одной: твоей. Рукотворной. Огненной. Идущей валом из бесстрашного сердца. Клыки на клыки, сердце на сердце, кулак на кулак, спина на спину, в конце концов остервенение на остервенение – вот тот замес, вот то торнадо, в котором сходится безумная сталь, эхо битвы которой разбрасывает сражающихся, вызывает приливы дымящихся кровавых слез, вывернутые рушником ребра, образующие зловещую тиару у случайного пня. Это все – битва. Это все – величайшие из гремевших когда-то боев. Города гинут, медленно и неумолимо. Обломки их падают на раненных и живых, мирных и трусов, маскирующихся под них. Их архитектура перетекает в анархию, памятники их поэтов стоят среди оставшихся от довоенных годов руин, протягивая руку к музе, с восхищением указывая ей на пылающие камни среди гейзеров пыли.

Затем победа. Затем эшелон и путь из чужих земель через всю страну, чрез хула-хупы цветов и салютов к океану, этому тихому роддому звезды, чтобы принять участие в еще одном сражении. На броне появились славные ордена. Под ногтями остались следы запекшейся крови. Новые кличи появляются на груди, отражая настрой и неприятие страха. Сигнал ракетницы и леса бамбука содрогаются под ожившей грудой живого железа. Струи огня мечутся средь стеблей, ударные волны срывают части доспехов, меткие удары врагов слепят... И все равно руки находят его и его глаза стекают по рукавам, подобно яйцам дрозда, расплющенным вместе с гнездом силой безжалостных взрывов, гремящих над вами. Земля здесь другая, склоны круты, изменился облик деревень и деревьев. Но в корне своем все здесь такое же: люди и города приземисты и храбры, и великих трудов стоит свернуть им шеи, ибо, как и за тысячи шагов на другой стороне земли, они бьются здесь с войнами в полную мощь и сталь их также горда, крепка и жестока.

И вот море принимает их одного за другим. Словно угасшие в атмосфере кометы, словно мотыль, нашедший ночью фонарь, они добровольно кончают с собой, срываясь с утесов, бросаясь на железо, или сдаваясь, как и надлежит побежденному. Избродив сотни зарослей и сменив под подошвой не одну разновидность глины, тебе, воитель, надлежит славное возвращение, чествование и мир... Или же Родина призовет тебя к новым битвам? Далеко, еще дальше, чем ты забирался, лежат земли с милыми и простыми людьми. Тучи сгущаются над ними против их воли. Гроза, с каждым разрядом которой становится труднее дышать, ибо несет от нее нефтью и смогом, песком и брильянтами, золотом, никелем и молибденом, застыла в одном шаге от них. Предатели, что забыли и нарушили клятвы, те самые, с которыми не так давно вы шли единым потоком победы по выжженным пустошам, некогда носивших звание улиц, теперь намерены начать истребление слабых, просто потому что могут. Опьянели от силы.

Колорит красок ложиться на чело война, записанного теперь в список новой армии. Иноземец, что надевает на себя неродной камуфляж, он тем не менее, все еще остается воином. Огненная вода здесь с тухлыми примесями, бедность и скупость порождены отчаянием, господство в небе давно принадлежит врагу, ясность его – неба – попрана, краски его расхищены, как и любой уголок, куда приходят поработители, не так давно рядившиеся освободителями. Военным преступлениям нету начала, нет и конца, и только кровь, перебои со снабжением, злоба и обветшалые кости – вот твое оружие в этой войне, которая будет идти десятки лет под проливными ливнями, сквозь которые ты ощутишь жар от сбрасываемых с неба огня и яда, которые коснуться абсолютно всех, ибо противнику нет никакого различия в вас и давно вытянутый жребий нависает над тобой тенью воспоминаний. Согреться можно, лишь купаясь в крови, которые, в отличии от тебя обновили доспехи, провели лазерную коррекцию зрения, подновили мышцы, используя фарму и истребление сделали своим именем. И так проходит за годом год, и войско воителей постепенно редеет, а конца и края как не было, так и нет.

И вот – победа. Кости давно превратились в пыль, глаза почти слепы. Их взор угас от вида непрестанно текущих пред ними кровавых рек. Доспех давно отдан оруженосцам на тачки, лопаты и другое хозяйство, которыми пользуются обездоленные и нищие. Веление сердца, отдающееся в груди тяжким биением, превращает бесстрашного бойца в бескорыстного труженика, и он, не жалея спины впрягается в плуг, бороздя землю, тягает бревна, помогает в строительстве крохотных домиков и изредка отдыхает, смотря в наконец-то ставшее мирным небо, по которому, как и в начале жизни, подсвеченной славой, плывут безмятежные белые облака. Перед его глазами медленно течет жизнь, добротные поршни сменяют гнилые, нормализуется быт, уходит в прошлое глиняная посуда и лишь взрывы на остающихся заминированными полях, редкие, но трагичные, да столь же малочисленные встречи с друзьями-ветеранами, напоминают ему о былом.

И вот, ошметками приходят новости о падение вдалеке великой страны, той самой, в предгорных горнилах которой они рождались, и старый воитель устремляет к ней мысленный взор из небытия своего состояния. Он устал, он слаб, он только тень молодого себя. По прошествии же определенного количества лет, проведенных в труде, несломленном кризисом, весть, как сомнение, оглушает его: выдан билет домой, его ждут дома. Оруженосцы, что были малыми мальчиками во времена бушующей бури, бережно и тоскливо помогают старичкам взобраться в вагоны, пред этим подновив и заштопав парадный мундир и вот, неторопливо, как луч, скользящий по подметенному полу, воитель едет к себе домой.

На перроне царит оживление необычайное. Малые дети и мужи, что когда-то были детьми, красные девушки, умилительные оруженосцы одного с ними возраста и оруженосцы, чей возраст равняется сроку службы воителей, встречают их с шумом, букеты цветов ложатся на грудь, как пуговицы, улыбки производят омолаживающий эффект, символический кубок – огненная вода, того же вкуса, что и в далекое время – вот то, что поддерживает и расцвечивает старика, который совсем недавно с трудом щурил веки.

Ободренный, любимый, пусть и не столь помпезно, как того заслуживают его дела, он дает проводить себя к месту последнего своего поста, куда становится скромно, попрощавшись с друзьями и неустанно несет караул, немым взглядом своим выражая напутствие малому человеку, пришедшему послушать про стародавние войны, еще не зная, кем он сам станет в будущем. И вечный огонь горит в старых жилах. И вечный огонь загорается в молодых.

Посвящается советским танкам всех моделей, прошедшим ВОВ, затем сражавшимся с пиндосами во Вьетнаме, а после – вернувшимся с почетом домой и заступившим в мавзолеи-музеи. Хочется верить, что после нескольких лет патриотической турбулентности их не сдадут втихую на металлолом, чтобы... Чтоб что потом? Чтобы их пустили на карбюраторы для какого-нибудь АвтоВаза? Чтоб на заклепки пошли? На петли дверные? Те самые петли, которые упившийся в хлам какой-нибудь Гриша начнет по белке вкручивать, сорвав резьбу, потому что его шаболда ему опротивела? Нет, это безумно, стыдно и мерзко.

Из пустого в порожнее

Из пустого в порожнее.

Не сразу, конечно, но я стал замечать, что меня обкрадывают. Вы спросите, кто? Отличный вопрос. Точно такой же пришел и мне в голову. Я стал размышлять над ним и тут завертелось...

Стартовало все довольно стандартно – ходунки, раскраски, полые кубики, атлас динозавров со скелетом и мамонтом, где какой-то из них, в самом конце «...был размером с воробья, но имел зубатый клюв» (потом, как я вырос, мать сделала с ним военное преступление: обвернула пакетом и превратила в подставку под замороженные котлеты. Я ей говорю – давай куплю досточку, а она мне все нет да нет. Как показалось ей, что это находчиво, так с тех пор он и «Герой нашего времени» в морозилке и мерзнут), «Крутые бобры» и «Настоящие монстры», куда же без них, шалаши из бурьяна, сделанные, на мой взгляд, довольно грамотно и пропускающие, естественно, все солнечные лучи... В общем, всего и не упомнишь. Но было здорово. А вот потом началась школа.

Нет, не сказал бы, что мне в ней не нравилось; в первый год даже меня потрясло наличие трех не учебных месяце и я правда спрашивал, а как же я смогу их пережить? Да-а, хорошее было время. Далекое. Немного погодя я встретил ее – лень. Уф-ф, что это была за штучка!.. Как весело было сидеть с ней за учебниками, смотреть на буквы, а мысленно быть доком из «На игре» и стрелять во всё, прикольно прыгая. Но время шло. По окончании школы, когда мы с ней – со школой – предпочли обоюдно друг о друге забыть, я не скучал ни по ней, ни по ее атрибутам.

Поступив в институт, первые полтора года я, как и все, был сама голова: реально учил, читал эти бесконечные масла масленые, завёл читательский билет, писал конспекты. Потом же, когда сработало известное правило и мы с зачеткой меняетесь тягловым местом, я все отпустил. Не хочу здесь оправдываться. Я перестал записывать на занятии, потому что ну а зачем мне записывать, если я и так был на паре и Мария Семеновна меня видела, и вообще мы с ней кореша? Она мне шутейку, я ей улыбку, она мне автомат, я ей: «–– Спасибо огромное, Мария Семеновна! Век помнить буду!». Потом были первый «Mount & Blade», ночные прогулки, постельные скрипы, во время которых рекомендовалось воздержаться смотреть на тумбочку, так как никто не отменял вероятности увидеть там тараканьи бега, написанье диплома, волнение перед защитой диплома, защита диплома, выкрики после защиты диплома: «–– Да если б я знал, что будет так изи!..», магистратура (потому что работа) и далее – все больший и больший водоворот обстоятельств и жизни. И вот в этот момент я стал впервые кое-что замечать.

Поначалу я мне почудилось отсутствие тонуса. Вроде бы все было как и всегда, однако чего-то мне не хватало. Я решил взвесить свои ощущения и это оказалось самое меткое слово. Вес. Моей голова стала будто бы легче.

Думать так было странно, однако я чувствовал, что точней выразить происходящее не могу. Сперва я решил, что это иллюзия, поскольку раньше, сидя за лампой, я подпирал голову кулаком, производя таким образом тактильное взвешиванье. Потом я стал думать, что ощущение легкости – это производное от свободного времени. Потом, проседая под давленьем догадок, я стал робко спрашивать: «–– Может я что-то забыл? Если и так, то это что-то, наверняка что-нибудь мелкое и незначительное». Вполне доверяя себе, я решил копнуть немного глубже и выяснил страшное: я позабыл практически все. Это был шок. Это был ужас. «Зачем я тратил время, все это учил, если оно вот так испаряется?! На что вообще людям нужна голова? Ну ведь не для шапки! Если оно – мое знание – куда-то уплыло, то почему не продаются замки́ или сети какие-нибудь, которые повесил/развесил и квадратные корни дома сидят? И что тут осталось? Элементарное сложение, не плохо. Такое же вычитание. Деления еще есть. Умножение. Воспоминания про теорему Фалеса (а то не ясно, из-за чего), определение слова «диффузия» – ее, в отличии от остальной физики, я единственную действительно когда-то учил, мысли о том, чего хочу в жизни, когда вырасту и-и-и... Всё. Всё?!». Раз за разом я запускал в голову руки, ероша волосы и пытаясь выудить еще хоть что-то, но ничего. Ничего не было.

В таком настроении я приехал домой, откуда меня направили к бабушке, предварительно выдав грабли. Рябина и вишни нависали над дорогой и граблям, которые я нёс высоко поднятыми, со сгибом локтя, как и подобает нести знамёна (маленький мальчик, двадцать два годика), приходилось трудно – они цеплялись за ветки. Во дворе я получил задание прокосить оставшиеся до забора два метра, взял резак, начал косить и думать про лень, насколько подло она со мной поступила. Травинки падали и с каждой волной я понимал, что не помню уже ни алгебры, ни геометрии, что не помню физики, химии, вообще ничего, что не помню многое по многим предметам, что у меня вроде хромает словарный запас, что ведь реально раньше я жил, думая обо всём том же, о чём думаю и сейчас, но при этом, помимо, у меня были и знания, и они мне не сказать, чтобы мешали, голова больше весила (теперь я в этом уже не сомневался. Кто меня не переубедит, эта же самая голова, только пустая?).

Тут я нагнулся к случайно не скошенному стебельку, поддел его пальцем, подвел под него лезвие, резанул и порезался. Тупо смотря на отошедшую над фалангой кожу, я подумал о том, что пустота в голове, это еще и травмоопасно. А еще я подумал: «Верните мне мою математику!». Затем я покончил с травой, вернулся домой, нашел старый учебник за шестой класс, ещё советский и вместе с ним уехал в Свистуево (город известный, но сейчас речь не о нём). Пару раз я его даже открыл, сидел оба раза чуть меньше часа, решал, совершал те же ошибки из-за поспешности, что и в школе, а дальше за каким-то бесом увлекся литературой и стал больше времени уделять ей. Года через два я был весь в книгах, вся семья – в раздражении и негодовании, голова стала незначительно тяжелее. Художественные тексты придают взгляду на мир поэтичности, а потому я, пусть и с грустью, но понял, что я родился пустым и могу умереть таким же порожним, а этого не хотелось бы. Нет, ну будем честны, помирать-то, конечно, не хотелось бы больше, но, будем еще честней, помирать об этом меня не спрашивает. И я придумал хитрый план: начать зарабатывать буквами (ну, раз уж столько книжек купил), а как заработаю – стать снова тяжёлым, утонуть в математике. Иногда, правда, меня посещают мысли о том, что эту идею мне подсказала все та же лень, однако больше я стараюсь не прислушиваться. Как бы там ни было, пёрышком быть мне надоело.

О надчеловеческом законодательстве

О надчеловеческом законодательстве.

Вот вроде бы всем известна история про кашу на голове и тайное, что всегда становится явным. И тем не менее все равно периодически находятся люди, которые думают что-либо скрыть. Об одном из них сейчас и расскажем. И смешно, и неловко, и немного стыдно, но главный герой этой истории – я.

В чем было дело?

Однажды, прекрасным летним днем (сухая погода, прохладный утренний ветер, манящая гладь реки и так далее), мне было сказано:

–– Съездий на заправку, привези канистру с бензином.

Скажу откровенно, подобный запрос мне не понравился и дело тут было даже не в хорошей погоде. От нее это вообще не зависело, т.к. в любом случае, будь хоть солнце, хоть дождь, последним, чего б я желал, было бы ехать на заправку за канистрой с бензином, о чем я, собственно, и сказал, после чего был поставлен перед непривлекательным выбором: либо я еду, либо едет брат, а я вместо него потом задний двор и площадку обкашиваю. Косить я хотел еще меньше, чем ехать.

Взяв ключ и канистру, я выгнал машину, закрыл гараж, обогнул дом по дороге и помчался в станицу с божией помощью. Поскольку человек я мнительный и ответственный, делать что-либо сложное я ненавижу. Особливо же стрессую я за рулем, отчего все транспортные средства и их водители, сколько бы мало не было их в округе, превращаются для меня во вселенское зло, которое вечно все делает медленно и непременно с таким расчетом, чтобы столкнуться со мной и чтоб, сознавая все это, я жгуче страдал.

С большим недоверием миновал я великое множество поворотов (два), всматриваясь за клен, должно быть посаженный здесь специально, чтобы загораживать обзор и терзать мои нервы. Трасса оказалась не оживлена, однако так можно рассуждать лишь с пассажирского, для меня же вокруг было минное поле, с которого я свернул, включив поворотник. Не сказать, чтобы это крупный повод для гордости, однако я пристроился к колонке довольно неплохо, приветливо отдал деньги, наполнил канистру и съездил к бабушке, куда был послан совместно с наполненьем канистры, т.к. «–– Ну она же не далеко». По средством пирожков, у бабушки мое эмоциональное состояние выровнялось, причем с запасом (получается – с перекосом) и я даже домой доехал в спокойствии.

Поставив машину перед воротами, я вытащил канистру, отдал ее брату в полное его распоряжение, пришел к матери и протянул ей ключи. Какой бес потянул меня спросить: «–– Что еще нужно?», ума не приложу, да и поздно прикладывать. Так или иначе прозвучало предложение:

–– Машину-то разверни.

А дело в том, что машину я оставил стоять перед гаражом носом вперед, как обычно всегда она и стояла, но, т.к. в ближайшем времени планировалась поездка в город, решено было ее развернуть, чтобы потом не тратить времени.

Ну, мне, как только что съездившему профессионалу, подобный запрос не должен был доставить много хлопот и за руль я сел, вдохновлённый сознанием собственного мастерства. Доехать до выезда труда не составило. Поддать немного вперед? Проще простого. Оставалось всего ничего – сдать задним ходом и развернуться.

Говорят, на конфуз в таком случае особенно падки женщины. Что ж, дорогая наша мужицкая половина, смею заверить вас, что и в нашем племени имеются мастаки им под стать, справляющиеся с поиском трудностей нисколько не хуже.

Нажав на все педали подряд, я стал умело продвигаться багажником, покачиваясь, как корвет и, в общем-то даже неплохо выдерживая равнение, когда нечто железно скрипнуло с боку. Затем раздался хруст, оглушительный скрежет, я увидел, как падает мусорный столб (не наш), как один бок машины, заехав на бордюр, подпрыгивает и ощутил, как во всей спине отдается металлический скрежет.

Мечтая заглохнуть, я довел разворот до конца, чем довел себя до матерной чехарды, остановился и выглянул. Что тут можно сказать? Столба не стало. Под корень так. Зацепившись между крылом и шиной, он лежал на земле, показывая мне один из крючков. Такой красоты давно не случалось.

Схватив столб, я высвободил его из-под крыла поступательными движениями, напоминающими дрожь неврастеника, после чего, не зная, что делать, побежал во двор и похоронил его в стогу сена в сарае, по пути умудрившись освободиться от шорт (вот тебе и все плюсы так называемого похудения). Вернувшись к машине, я осмотрел ее очень внимательно, с поправкой на то, что с места преступления надо было срочно валить. Так я и сделал, с трудом заведя машину и спрятал ее в гараже, после чего запер ворота. В замочной щели все было чисто, на улице не было решительно никого – жара всех сморила. А еще говорят, на деревне не скроешься от пытливых, внимательных глаз. Чушь всё это!

В столь радостном настроении я вернулся в дом, где, к пущей радости выяснил, что в город сегодня мы перехотели (спасибо большое), и что было бы неплохо загнать машину в гараж. Сославшись на это, я вышел обратно и несколько минут постоял в гараже, планируя, как в скором времени пойду "на рыбалку", где утоплю чертов столб, а вместе с ним и все доказательства. Куда он делся, что произошло, пускай соседи думают что угодно. Меня это не касается, я там даже близко не проходил. Так вот и прошло два дня, в течении которых выйти на рыбалку не получилось по объективным причинам, от меня не зависящим.

И вот, третий день, меня зовет мама. Я выхожу, машина выгнана, мама стоит немного правее водительского сидения и говорит мне:

–– А ты случайно, когда к бабушке ездил, не попадал ни в какую аварию? Ну или может это Андрейка?

Я стою очень стойко, почти не трясусь.

–– Не-е-ет?

–– Точно?

–– Ну... Да-а-а?

–– Хм, ну ладно. Значит у него надо спросить.

–– А что случилось?

Мама подзывает меня к переднему пассажирскому, а там такая небольшая, практически микроскопическая борозда во всю дверцу, при взгляде не которую меня скорежило, благо мама смотрела в сторону и не заметила этого. Тут я вспомнил этот предательский металлический треск, промчавшийся тогда по спине и подумал: «Это жу-жу-жу было-таки не спроста».

Через два вопроса я все же сознался, причем без давления. Как-никак, я все-таки взрослый мальчик. Не поругали меня, забрали все деньги на починку, без пяти минут утопленника вернули хозяевам, которые на прощание поблагодарили меня, сказав: «–– Ну, мы все равно планировали его переставить в другое место, просто все руки не доходили» (дабл спасибо большое) и все. Ничего смертельного не произошло, а тайное всегда становится явным и каша здесь совсем ни причем. Как говорили норманны из четвертого Астерикса: «–– Это-о... Метафора!».

Роковой дальтонизм

Роковой дальтонизм

(поучительная притча)

В один из дней, совпавший по времени с религиозным праздником, считающимся среди верующих днем-путевкой в рай, один богомолец отдал богу душу. Верил он искренне, сильно, смиренно и потому в тот момент, когда сознанье оставляло его, серый фон смыкавшихся век уступил место залившей всё вспышке яркого света, в свете которой мгновенно исчезли все очертания. В следующий миг отходивший очутился в белоснежном вакууме, ощущая при этом предвечную благодать, исходившую от вездесущего света и заполнявшую всё его существо. Глаза же усопшего увлажнились от счастья и душевного трепета.

Вдруг откуда-то сверху донеслись звуки тихого и мелодичного хора, а секунду спустя прямо пред верующим на размашистых крыльях спустился ангел. В том, что это был он не было никаких сомнений – его пояс обвивали пышные ленты, белая одежда вздымалась, давай возможность увидеть гладкие ноги и прекрасные мускулы, кучерявые и при этом колкие волосы, скученные, словно буря, вжатая в граненый стакан, спадали на плечи, обрамляя лицо, очертания которого, в свете сияния, размывались где-то на границе с шеей. Несмотря на то, что глаза и рот были скрыты, над головой виднелась очерченная дуга нимба.

Оказавшись на одном уровне с верующим, ангел тотчас же торжественно произнес:

–– Возрадуйся, добрый друг, ибо я – ангел! Ты, раб моего Господина, ты славил его и жил его заповедями. Твоим руководством в жизни были Его закон и Его слово. Ты был добр и поощрял добро в других. Так узнай же последствия мирских трудов своих! Я послан к тебе сообщить новость: ты призван в рай. Ты заслужил его своей праведной жизнью!.. Единственное, что можно было бы вменить в укор тебе – это твое холодно сердце, закрывавшееся ото всех всякий раз, когда речь при тебе заходила о знаниях. Но не печалься и не страшись, ведь сегодня день великий и радостный, так что Господь примет тебя, ибо любовь Его безгранична!

С каждым словом, слетавшим с невидимых из-за света губ, все больший восторг охватывал верующего. Под самый конец же, услышав готовившееся для него награждение, он раскинул руки, упал на колени и возблагодарил своего господа медовой молитвой.

Но вот он встал, голоса стихли, и божий посланник вновь обратился к нему:

–– Сейчас мы с тобой поднимемся на облака. –– Верующий посмотрел на говорившего. Голос его остался прежним, но доля возвышенности из него исчезла. Тот, очевидно, это уловил. –– Не переживай, все нормально. Ничего не изменилось, ты все также имеешь место в раю, осталась только простая формальность. В том месте, куда я перенесу тебя, перед тобой выстроятся в два параллельных ряда слуги Его и Его противники. Исчадия зла и тьмы стоять будут по одну сторону, сила Бога – по другую. Ты должен будешь выбрать и встать рядом с теми, с кем заслужил.

Как бы не был верующий ошеломлен своим счастьем, на лице его отразились капельки удивления.

–– А-а... Эм...

–– Почему так? –– Вопросил ангел. –– Ну-у... Там какие-то формальности по линии свободы воли. Честно – я и сам не знаю все тонкости, я из новеньких. Об этом лучше спросить Сан-Стефана, когда начнешь порхать в облаках.

–– А...

–– Слушай, я – ангел, у меня нет моей воли. Мне сказали – я делаю. Ну что, полетели?

Верующий кивнул, и слуга его бога подхватил его на руки. В ту же секунду завибрировал воздух, два мощных крыла сделали взмах и точно орел, уносящийся в небо, ангел взмыл и понес усопшего в рай. Тот чувствовал ласковые порывы ветра, видел мелькали там и тут облака. Иногда даже они проносились сквозь их, оставляя под собой медленно расплывавшиеся обручи ваты и верующий чувствовал себя одновременно и нежно умытым, и бережно вытертым.

Наконец душа и ангел достигли цели: прорвавшись сквозь очередной белый барьер, они очутились под высоким облачным сводом, заволакивавшим все вокруг и уходившим вдаль на сколько хватал взгляда. Зависнув в ступне над колыхавшимся пологом, ангел держал верующего мгновение, давая навеки отложить в памяти величие свершающегося действия, а затем разжал руки и душа не упала, но опустилась на облака, ощутив мягкое прикосновение.

Внезапно пространство и облака посерели. Верующий напряг зрение, но почти сразу раскрыл глаза, т.к. увидел змею, черную и толстую, не имевшую чешуи и, казалось, лоснившуюся отталкивающим светом жиром. Мгновеньем спустя справа от верующего черною вспышкой, всколыхнувшей и поднявшей облачную завесу, рядом со змеей возник силуэт, и она бросился на него, и обвила его правую руку. В ту же секунду пелена рассеялась и очам верующего предстал демон. В том, что это был он, сомнений не было: все, начиная от злых четких линий рук, выбивавшихся из-под перемотанного ремнями рубища, до блеска бесстыжих, горящих пламенем глаз и мерзких рогов, которые, будучи вместе с ликом залиты пламенем, все же виднелись в виде двух отходивших от головы дуг. Большего в его лице из-за языков адского пламени нельзя было рассмотреть. За плечами демона взвивались два мертвых обрубка, осыпавшихся и сухих. В левой руке же, которую опутал змей, видны были черные, словно уголь, счеты.

Мгновенье спустя напротив демона появился ангел. Это был он, в этом опять же не было никаких сомнений: красивые и пышные крылья, одежды, подобные тем, в которых божий посланник встречал верующего минуту назад, пышная мишура света и здоровые крылья, сложенные за спиной. Нимб светился белым, освещая небо, померкшее из-за присутствия демона. В правой руке ангел держал свернутый рулоном ковер.

Затем рядом с первыми стали появляться другие ангелы и демоны, среди которых виднелись также фигуры людей. Люди уступали им в росте. На ангельской стороне они дышали здоровьем, глаза их были приветливы, одежды красивы. На демонической люди до половины были погружены во мрак; их глаза тлели, на руках были кровоточащие раны. Несмотря на то, что всюду царил серый цвет, небо над ангелами все равно было ярким, почти неистовым, в то время как над демонами – холодным и обреченным.

Верующий взглянул на ковер в руках ангела: он предвещал отдохновение и покой, после перенес взор на руку демона: угольные счеты не предвещали ничего, кроме бесчисленных пыток. Затем же, верующий посмотрел под себя и увидел под собой тень, и тень под ним задрожала.

Внезапно, он услышал голоса ангелов и демонов, слившихся в какофонию, давящую отовсюду:

–– Делай свой выбор!

Душа вздрогнула от неожиданности, но ее вера была крепка, и она уверенно и безошибочно пошла, поплыла к стройной линии ангелов, стараясь удалиться как можно дальше от змия. Чем ближе верующий подходил, тем большим счастьем светились белые лица людей и ангелов, а звуки хора, вновь начавшего петь где-то вверху, усиливались с каждым шагом, в то время, как грешники и бесы молчали, извиваясь и сгребая воздух руками и ногами, словно пытаясь схватить его и втащить к себе. Наконец, верующий встал, победителем смотря на скривившуюся гадюку.

Едва он занял свое достойное место, на секунду смолкли все звуки вокруг, уступив место гнетущей тишине. Какое-то время никто не мог вымолвить ни слова, после чего над верующим прозвучал голос, напомнивший звук оборвавшейся скрипки. Как говоривший не старался, но голос выдал его удивление:

–– Нет, ну... Ну ты сам выбрал...

В ту же секунду змей отнял хвост от руки с счетами и оба ряда взаимно преобразились. Словно с них смахнули скрывавшее их наваждение, облака вновь взорвались под ними и, опустившись, явили картину прямо противоположную: верующий увидел, как прокаженные делаются красавцами, а красавцы – чумными, как крылья одних вспыхивают и усыхают, а по ту сторону, схожим, но все же иным огнем делаются длиннее и преображаются.

–– Что?.. Не-ет!..

–– Да-а-а! –– Прошипел змей, расплываясь в улыбке.

–– Но почему?!

–– Ты ведь сам выбрал. –– Сказал ангел.

–– Но я...

–– Иллюзия. –– Произнес ангел и в его голосе слышалось не сочувствие, но почти плачь. –– Неужели ты, верующий, не понял этого? Разве не может зло, в любой, как начальный, так и конечный миг жизни, жаждущее твоего падения, явиться в образе света и представить добро и зло так, как ты видел сейчас? Да и вообще, ты разве не заметил цвета неба над нами? Оно вед осталось прежним. Над нами – голубым, над ними – огненным.

–– Но... –– Верующий недоумевающе посмотрел на ангела. –– Но о чем ты?..

–– Что?

Подлетев к нему со скорбным выражением, которое читалось даже сквозь свет, ангел прикоснулся к его голове и увидел мир так, как его видел верующий.

–– Так ты дальтоник...

–– Что?.. Я?

–– В таком случае... –– Ангел встал между душой и змеем. –– Сегодня великий праздник. Я и Господь да защитим его, введенного тобой в неведение.

–– Это ему за холод к науке. –– Отвечал змей, с каждым словом увеличиваясь и нарастая на ангела. –– Спроси своего командира, он теперь мой!

Ангел поднял голову ввысь, и спустя одно единственное колебание вся фигура его стала печальной: понурились плечи, опустились волосы, пальцы распрямились у краев одежд. Повернувшись к верующему, он стал умаляться, словно утекающий в конце часа песок в песочных часах, в то время, как змий рос еще выше.

–– Прости, но я... Я ничего не могу для тебя сделать.

С этими словами, смысл которых навсегда заполнили его глаза, полные ужаса, верующий, вместе с змеей и полчищем бесов, под хохот и вопли провалился в ад.

***

Скажи мне, читатель, к чему весь этот рассказ, который, конечно, будь он только услышан, сразу же будет признан недостоверным любой конфессией? Да к тому, что любому верующему следовало бы порассуждать: а что привело в ад этого несчастного? Ведь он делал все, чего с помощью своих книг требовал от него бог.

Возможно все дело в том, чего он не делал – самого важного, того, чего в этих книгах нету как раз. Он затворил свое сердце перед наукой, отнеся ее ко всему, что посчитал нужным отринуть – к мирскому. Но разве мог быть он прав? Разве не есть прямая суть бога, то, что способно связать его подобие с ним, может поставить человека в подобное богу положение – положение творца; так вот, я спрашиваю, может ли это возвышенное начинание считаться мирским и заслуживающим меньше внимания, чем в одно время выполняемая молитва, чаще всего – механическая? Решительно нет. В конце концов, конкретно для этого верующего в науке заключалось и спасение духа. Ведь, посуди сам, интересуйся он, например, биологией, он мог бы заинтересоваться профессией врача, связать с ней свою жизнь, помогать людям, быть может создал бы какой-нибудь препарат или одолел вирус, считавшийся смертельным (другими словами – одолел смерть. На своем вверенном участке, конечно), или, в конце концов хотя бы узнал, что такое дальтонизм и что у него как раз он и в решающий момент это спасло бы его от змия? Но он никогда не думал о чем-то таком и чтению книги предпочитал походы в церковь. И вот теперь он горит в аду.

Думайте.

Охота

Охота.

Типичнейший разговор двух типичных мужчин, предоставленных самим себе ввиду нехватки работы.

1

Я сидел и смотрел на счёсанный носок на ботинке. За что, спрашивается, я отдал шесть тысяч? Хорошо, допустим, говоря откровенно, я их не отдавал, поскольку третья, самая дешёвая пара шла в подарок, но на ценнике-то стояло шесть тысяч. И вот так вот они по-вашему держатся? Всего один раз стукнул кирпич и...

–– Тащи, наверно, торт.

А меня, собственно, два раза упрашивать и не надо. Кивнув Антохе, я оторвался от окна, за которым виднелась странная ёлка (странной она была потому, что выросла кривоватой, напоминающей по мере своего возрастания фигуру из продолжительной партии в тетрисе), вышел из кабинета и пошел вниз. Миновав двери соседского офиса и ещё одни, поздоровавшись с мужиком, которого, по совести, я и не знаю, но вот беда – воспитание, я сошел по лестнице и прошел мимо ряда подоконников первого этажа, уставленных пластмассовыми горшками, из которых в пыльные окна глядели кактусы, фикусы и неизвестные мне зеленушки, в названии которых тоже наверняка есть какие-нибудь "-усы́". По ту сторону стекла стояли машины трёх или четырёх торговых домов, ютящихся в нашем здании. Стандартная такая автостояночка: места много, машин мало, вокруг – склады для продукции (де юре) и для сугреву – де-факто. Раскидистый дуб, конечно, тоже имеется. Если смотреть отсюда, то он одинок, но поменяйся вы с ним местами, вам не составило бы труда повернуть голову за складскую крышу и увидеть две еловые линии, подравнивающиеся с обеих сторон от тротуара внутреннего двора. Марку деревьев не могу знать, сосны, наверно, но точно такие же есть в Геленджике, однако здесь у нас не море. У нас здесь – Свистуево. Самый словоохотливый город в РФ, это известно.

За выложенным плиткой тротуаром, который в зиму никто не чистит, потому что числиться дворником, получая зарплату – это одно, а вот работать непосредственно по профессии, это увольте, расположены кованные ворота, которые, хотя это входит в их непосредственные обязанности, сторожа не подпирают кирпичиком, хотя он и лежит здесь сиротливо и оттого сознательным гражданам приходится их пинать и сдирать себе носки на дорогой обуви из натуральной кожи за шесть тысяч, а кирпич, к тому же, ещё и примёрз. Венчают ворота эти витиеватые узоры под старину, напоминающие скрученные в спираль карамельки, а дальше, за ними – дорога и военная часть. Посмотришь направо – стена убегает вдаль, а вместе с ней улица и мелкие домики. Нет, ну конечно, есть и большие, и многоэтажные. Дальше там перекрёсток с проспектом и памятнику милиции. Памятник старый, так что именно ей. Если пойти от перекрёстка направо, то, среди прочего, можно набрести на одноэтажный домик из чёрного кирпича в английском стиле. Окна у него настолько большие, что издали кажется он занимает два этажа, хотя занимает один. Это оптическая иллюзия. А сам дом – это чайная. Если же пойти от перекрёстка налево, то можно пройти пустоватые улицы, где постоянно ломаются линии ЭП и где горожане вместо того, чтобы звонить электрикам, предпочитаю негодовать по поводу того, что те не возникают из ниоткуда. За этими домами и за Гагариным, находится замечательный и внушительный дом торговли, где пустует практически каждый этаж, где половые плиты выпрыгивают из пазов, как доски для сёрфинга, где принимает облысевший психолог (судя по вывеске, составленной им же и распечатанной этажом выше – весьма успешный), а его дверь по гендеру чувствуют себя веером, катаясь на петлях без всякой надобности и со скрипом. Как-то раз я покупал здесь обои, а как-то два – календарь. Если же... Но хватит куда-то идти. Зачем? Ведь можно поехать! Только у нас здесь, в Свистуево, к вашим услугам разветвлённая автобусная и трамвайная сеть. Несколько мгновений мимолетного ожидания сидя на лавочке, которых вы и не заметите, так как будете коситься себе за плечо, чтобы случайно не порвать куртку о торчащее позади вас разрушенное стекло и вуаля: общественный транспорт уже катит вас по извивам этого прекрасного города. О-о, что это за комфортабельная колесница!

К вашим услугам прекрасная музыка всегда повышенной громкости, причем невзирая на то, хотите вы того или нет. Одна беда: не все автобусы имеют рабочие магнитолы и по первой вам может почудиться, что, сев в тишине вы в тишине и проедитесь. Хвала богу, нет! Городом этот момент учтён. В вашем распоряжении национальный ансамбль «Песни из дурки». В нём состоят только лучшие люди этого прекрасного города – глухие старухи, закутанные во все пятнисто-черное; лысые и пузатые юноши во всем бело-вылинявшем, которые просто хотят пообсуждать «GenshinImpact», чё такого!?; любители открытых люков и их оппоненты, любители люков закрытых (фактически – спор славянофилов и западников); культурные матери, которые, разумеются, учтут ваше мнение, отпущенное по адресу их детей и прочие замечательные и артистичные скоморохи. О, как поют они, как на распев выводят каждое слово! А как смотрят старухи видеоролики! Выглядит это так: сидите вы, весь такой понурый и грустите (последнее сразу видно по вам), думая, несомненно, что-то вроде такого: «Вот кто бы сел рядом и увлёк разговором, развеял серость и повседневность!». И вот не успели вы об этом подумать, как чёрная тень хорошего настроения уже опускается подле вас и тянет ухо, замотанное в платок, к телефону, удерживаемому горизонтально.

Вот, на экране перед бабусей кучка людей сбирается в круг. Что это – понять решительно невозможно, походит и на свадьбу, и на новый год, и на выпускной и на середину корпоратива, когда мужская часть коллектива ещё в помещении, но уже успела сходить покурить, расстегнула пиджаки и чуждыми непотребству и похоти фразами общается с официантками. Прислушавшись (а благо это не сложно, ибо динамики фурычат на всю), можно услышать этакий кавказо-казачий микс, что-то типа: «–– Ей-ей, сапэрма!». Если же вы с первого раза не уловили всех музыкальных оттенков, то не беда, перемотки назад не нужно даже испрашивать – она идёт в комплекте со слезящимися глазами и сухим старческим кашлем, в кампании с которыми вы будете проезжать, к примеру, цыганский квартал или же площадки для сбора мусора, утыканные бычками, или, быть может, жёлтый переулок. На последнем стоит остановиться подробнее, так как его название может вас заинтересовать. Всё очень просто, жёлтый переулок – это памятник взаимопониманию и добрососедству. В нём живут представители самых разных народов: русские и армяне, казахи и башкиры, калмыки и афро-французы, лакцы, тувинцы и даже щепотка сербов, выдающих себя за болгар и румын, хотя это сербы. С другой стороны, возможно капнув, здесь можно найти и болгар, и румын. Так вот. Все они вместе дружно поддерживают порядок на нескольких улицах с гранитными порожками и плитами, клумбами и перилами, которые упорно, из года в год, из зимы в зиму, продолжают перекрашиваться из белых в жёлтые. Другими словами – интересный квартал. Можно сказать – с особым запахом. Для полного же цветения, на мой взгляд, сюда не хватает сбросить водородную бомбу.

Вообще, сама дорога к Свистуево, это отдельный и взрачный путь. Предположим, что вы, как и я, не имеете жилья в этом завидном городе и, предположим, что, как и я, вы проживаете в городе Кверхунизовске. Поскольку он не идёт со Свистуево ни в какое сравнение, то предпочтём с вами не останавливаться на нём и сразу сядем в междугородний автобус, который вскорости домчит нас сюда. Чего только не увидим мы на этой дороге, если выехать ночью. Здесь и мелькающие за окном заправки с вывесками, разукрашенными в цвета смеси иранского и индийского флагов; и бегущая влево полоса над водителем, сообщающая сводку температур; и Volkswagen с сине-ночным отливом; и слово «Ючлег», значенье которого, прочтя спросонья, мы будем силиться разгадать, хотя доска-вывеска давно скрылась сзади; и решетка, смахивающая на волейбольную, ограждающая обочину; и крохотные светоотражающие столбцы, огоньки которых мигают в ночи бусинками рябины; и еще пустыри; пустыри; пустыри. На подъезде к городу (не к Свистуево, но к главному городу области), нас встречает вереница фонарных огней, точки которых рассыпаны над эстакадой и песни, пахнущие попсой, каковые начинают изливаться с приемника.

Словом, вот так бывает, когда едешь в Свистуево... Но я ведь вроде спускался за тортом.

2

Открыв холодильник, я деблокировал торт из полукольца салатов и пошел обратно. На лестнице мне встретилась блондинка с третьего этажа в черной водолазке и благоухающая духами настолько, что их запах стоял в носу ещё восемь ступенек. Затворив дверь, я поставил тортик на стол.

Поблескивая в лучиках завитушками, треть торта заговорчески посмотрела на нас. Да, предназначалась она Ларисе Степановне, нашему заму. И что с того? Вот уже три дня, как она игнорирует сообщения об этой трети, заставляя страдать Тоху и меня. Смотрели может быть «Мишек гамми»? Ну вот и мы где-то также, чисто: «–– Я сделал все, что мог, но их и след простыл». Никто, в случае чего, Ларисе Степановне не виноват. Она вообще, похоже, дома будет сидеть до конца недели, то есть еще четыре часа. А потом что? А потом пойдут выходные, и он испортиться. Нет, можно было бы и охране его отдать, но если бы, да кабы... А на всех тортами не напасёшься.

Поддетая крышка издала скрип, мы отложили её в сторону, вооружились ложками, миниатюрными кружками, а также тарелками того же сервиза. Ну, знаете, эти наборы посуды, стандартные для каждого офиса. В них ещё вечно не хватает приборов.

Чтобы не пачкать свою тарелку, Тоха взял лист. На листе были неправильно расставлены миллионы и срок производства, так что туда его. Попилен торт был со знанием дела и с перекосом в пользу того, кто пилил. Благо Тоха всё время залипал в свои мониторы. Чай тоже стремительно заварился. Первая ложка зашла на ура: торт был сладким, как сладкий торт, а ведь ровно того от него и ждали.

–– Ты что-нибудь отвечал этим? –– Спросил я у Тохи, косясь в монитор.

–– Этим – это кому?

–– Последним, которые.

–– А чё я им скажу? По этой цене мы им поставить ничего не можем. Я отписал стандартное: то да сё, в запросе продукция не нашего производства.

–– Прайс прикрепил?

–– Ну да.

–– Понял-принял.

Помолчали, срезая ложками торт.

–– А чё там с казахами? Думаем отгружаться? Мне документы клепать на когда?

Тоха отмахнулся.

–– Да какие казахи!.. Вчера, пишет, значит Лариса Степанова...

–– М-м?

–– Такая: ой, там Валера, короче, не присвоил артикул по корпусам и их, в итоге так и не заказали ни с первой партией, ни со второй.

Я выразил восхищение матерным словом. Возможно двумя.

–– Ага. И она говорит: ну, ты их там подготовь, в этом году может и не уедут. Это госзнак. Госзнак! Казначейские деньги. Заказчика это каким местом ...ёт?

Я пожал плечами.

–– Чё, в следующем месяце?

–– Ага, в следующем месяце! Госзнак!

Дальше прозвучали несколько выражений по адресу Валериной матери.

–– Торт не плохой. –– Перебил я.

–– Это да. –– Кивнул Тоха.

Дальше последовали размышления о градации гандонов на производстве. Поскольку Валера первым приходил на ум, он получил призовое место. Это у Тохи так всегда. Не так давно сорвалось с Азербайджаном. Кто главный гандон? Конечно Азербайджан. Неделей раннее титул этот носила толи Тыва, толи Тула, потом ещё кто-то и так до бесконечности, в зависимости от того, кто предпочитал закупаться не у нас. Нет, ну будем честны, вот кто виноват в том, что мы – ООО «ТОРЧИЧ», отгружаем с задержкой в два месяца и то – частями? Вот именно. А потом у них ещё хватает наглости уходить закупаться к китайцам.

Некоторое время смотрели в чай.

–– А я вот думаю...

–– Тэ-э-эк?

–– Почему у нас запруживанием не занимаются?

–– Чем?

–– Ну рыбу почему никто не выращивает? У нас этих рек – что вен на карте. Рыба должна быть дешевле мяса, а она наоборот.

–– Наоборот.

–– Да. Пойди купи сейчас толстолобика. Ну ни фига себе, да?

–– Да. –– Сказал я, не покупавший никогда толстолобика, но евший из него как-то шашлык. Шашлык был вкусный. Тоха продолжал.

–– Видал, как книги подорожали?

–– Да, капец.

Гражданка Джейн Остен, лежавшая подле меня в супере, бессловесно согласилась. С каким трудом я её купил за почти триста рублей, когда их было всего две в наличии – страсть господня. Теперь я видел такую же, в рекомендациях попадалась. Шестьсот рублей.

–– А вот заметь: сначала сказали, что о молодых семьях будут заботиться. Выдали льготную ипотеку и теперь квартиры вообще не купить. Потом сказали, что маркетплейсы начнут за демпинговые цены наказывать; картонной упаковки как не бывало.

Связь между картонной упаковкой и демпингом цен я уловил не сильно, однако связь между плёнкой и 3,14здежом на тему того, что книги приходят в ней якобы из экологичности (ну да, пластмассовая плёнка конечно экологичней, чем токсичный картон. Её, я слышал, детям можно заваривать) я уловил уже давно.

–– Теперь вот сказали, что надо к литературе детей приобщать. Не читают, якобы. Сказали, всем выдадут карту с двумя тыщами, на которые можно будет купить только книги и вот они уже (тут он поднял руку, возможно изображая так повышение цен)... Вы вообще ничего не делайте, поможете больше.

–– Это да...

–– Я вот Стругацких...

Я приподнял пальцем правую щеку и щёлкнул языком, заранее соглашаясь.

––Тц!.. Это да.

–– Причем заметь, особенно детские книги.

Подорожание детских книг я никак заметить не мог, так как в двадцать четыре я еще маленький, какие мне дети? Да и плюс дома собственных детских книжек полно, так что, чтобы не слушать в десятый раз за неделю про то, как «Волшебник изумрудного города» увеличились в ценах и как Тоха называет эфемерную продавщицу тётей-мотей, я сказал:

–– И Стивена Кинга запретили, "Оно".

–– И Стивена Кинга запретили, "Оно". –– Кивнул Тоха. Навряд ли кивал он мне, скорее мониторам, на которых что-то программой высчитывал.

–– Там запрос пришел, глянешь?

–– Сейчас... О-о-о!

–– Что?

–– Хе-хе. Фармакологическая компания.

–– И чего?

–– Да так. Видел, сколько их позакрывалось?

–– Ну, это всё от растущего благосостояния. –– Сказал я. –– «Глистер» теперь из Казахстана вези? Вези. Че еще? Болел вон недавно. Ну сопли обычные, температура. Две тыщи – как будто в трубу.

–– Это да.

–– Это да. Помнишь ковид? Как померла какая-то бабка – ой, она – от сопутствующих причин.

–– Ха-ха, да. Это не вирус. Просто она пожила уже.

–– Ха-х.

Посмеялись.

–– Ты скажи спасибо, что ещё не болел, как Тимур Иванов.

–– А че с ним?

–– С ним – ничего, а вот с его замами...

–– А-а-а, это.

–– Ага.

–– Знаешь, мне кажется, они пока его не взяли, те двое и знать не знали, что чем-то больны.

Еще посмеялись.

–– Странно, что Шойгу не болеет.

–– А ему-то чё?

–– А, ну да. В этом деле, как говорится, самое важное – не выйти на самих себя.

Помолчали. Начали было обсуждать украденные у нас замороженные активы, но так как тема давно заезженная, быстро сошлись на том, что деньги там всё равно хрен пойми чьи, но точно не наши, так как наши – они в ВТБ, или на карте, или ещё где-нибудь. Он начал было рассказывать, что может не всё так чисто с Мавроди, что он там чё-та параллельные какие-то структуры финансовые выращивал, вот его и прижали, потом про то, как в девяностые олигархи совсем не видели берегов и как их после Вован приструнил, но я махнул на это рукой и, как студент, решил лучше выплеснуть на него подорожание хлеба:

–– ... Чё ты ржешь? Я помню был на третьем курсе. Еще никакой военной войны в помине не было. По-моему, был сентябрь. Покупаю хлеб. Тридцать шесть с чем-то рублей. Прихожу неделю спустя – уже за сорок. Еще через неделю – под шестьдесят и... И всё. Больше мы хлеб не покупаем. Только "красную цену".

Тоха встал с тортом, и бумажка переломилась. Сказав: «–– Твою-то мать!», коллега быстренько поднял его обратно и стал искать салфетки.

–– Давай, давай, мы же миллиардеры! Ну Тоха, ба-лин! Ты посмотри, у стола теперь сиськи выросли!

Два пупырышка крема и правда отпечатались на столе.

–– Обидно, самое вкусное.

Я сочувственно отвернулся, а когда повернулся сисек уже не было. Салфетки тоже.

–– И как оно, с пылью?

–– Не понимаю, о чём ты.

Похохотствовали. Затем поработали. Против воли, конечно. Смотрю – сидит, листает что-то там в мониторчике.

–– Депутат от единой России заявил...

–– Чё-нибудь путнее? –– Спросил я.

–– Да я пролистал. Не интересно.

–– Ну, я тебе так скажу: чего бы он там не заявил, потом что-нибудь подорожает. Я сколько, двадцать четыре года живу? Каждый день по телеку скидки всё больше и больше, при этом цены почему-то тока растут. Куда не плюнь – одни распродажи. Я правильно понимаю, вся промышленность и услуги в минус работают? Но это же не навсегда, да? Они же, когда СВО кончится, повозвращают, откатят обратно, да? Благорастворение-то воздухов начнется?

Задавая этот вопрос, мне почему-то вспомнился Ларин с его черчением возле лица. Тоха не ответил.

–– У нас там, короче, были электрики...

–– Тэ-э-эк?

–– Ну они чё: короче приходят такие, рукой по счетчику. Ой, у вас пыльно здесь, а сами... –– Тоха покрутил ладошкой.

–– А-а-а.

–– Ага. А потом у вас штраф – несоответствие. Одному, второму. Потом про них уже слухи пошли...

–– Это из-за двоих-то человек слухи пошли?

–– Какое там! Сто пятьдесят нагрели.

–– Ох ни хера ж себе!.. И чё по итогу?

–– Че-че? Дали им 3,14зды. Дядя Валера смотрел, короче за одним, пока тот в счётчике копошился, а тот взял и выкрутил. Ну, божился, случайно. Но от 3,14здюлей не помогло. Потом пошло разбирательство. Ногой под зад и должны остались всем, кому навыписывали.

–– Это хорошо.

–– Это да.

Тоха усмехнулся. Дальше шли нелицеприятные слова в сторону Набиулиной. Может и не она сама, конечно, цены подкручивает, но так как по делу финансов из песни «За деньги – да» знаю я только её (других смотреть не хочу – чего расстраиваться?), то бедной ей пришлось отдуваться за весь их финансовый род и за инфлюацию.

–– Это да. –– Заключил Тоха.

–– Это да. Отвечал что-нибудь клиентке?

–– Че я ей скажу? Это цена окончательная? Напиши – нет. Напиши, после нового года НДС подорожает, поставщики пока не отписались, так что ориентировочно – плюс десять к сумме.

–– Окей.

Потыкал кнопки.

–– Написал.

–– Ага... Ты прикинь, детский квадроцикл стоит восемьдесят тысяч!

–– Да ты ахирел, беднота! Только что же с тобой, как с человеком!.. А на фига он тебе?

–– Детям приобрету. Старшенький хочет.

–– Тоха, ты себя слышишь? Какой старшенький? Вам дом надо достраивать! Сколько у тебя уже улетело на этой неделе?

–– Пятьдесят.

–– Тогда какие квадрики?! Дешевле будет его отвезти на эти... –– Я уверенно подергал в пространстве воображаемый руль. –– Которые с поручнем, по кругу катаются. Шибиться чтоб.

–– Ты про автодром?

–– Ну да. Наверно.

–– Ой, нет, там минута тысячу стоит. Или две минуты. Как-то так. Его купить дешевле будет.

–– Это электрический или бензиновый?

Пару минут выясняли электрический это квадрик, или бензиновый. Оказалось – бензиновый. Электрический на три тысячи дешевле. Затем вылезла рекомендация с машиной для уборки деревьев: двое мужчин с полными жизни смуглыми лицами котов-Бозилиов и мутными душевными зеркалами (Знаете древних греков? Ну вот. Была у них загробная жизнь, а чтоб переплыть там реку, надо было монетки платить и их мертвецам клали на глазки. Вот у этих двоих на глазах были отпечатки как от этой фигни, только вместо монеток у них на глазах, наверно, пустые бутылки стеклянные донышками ночевали), запихивали в молотилку всякое – верхушки, низушки, стволы целиком, отдельные палки. Устройство пыхало, ветки мололись, болты толщиной в два пальца, которыми оно скреплялось, тряслись, однако гайки держали. Светило солнышко. Лица от него делались еще смуглее. В общем, со всех сторон хотелось купить.

Потом Тоха рассказал, что надо сделать с Юрой Дудём (отечественным минюстом признан сыном собаки, черкашом и ещё кем-то, скорее всего – иноагентом).

–– Да там всё просто. Взять, привязать ему к яйцам гирю, дать ему её в одну руку, ножовку – в другую и сбросить его с моста.

–– Ну, это база.

Потом поговорили почему-то про яхты – как разговор на них вышел, ума не приложу. В ходе данной беседы я непонятно зачем чуть было не назвал автовокзал аэровокзалом, но быстро одумался. Поговорили о кризисах 1998-ого и 2008-ого. Первый я не застал (я – 2001-ого года рождения), а потому Тоха рассказал мне, как тяжело жилось врачам (его мать тогда врачом работала. Слышал я это в сотый, но чё б не послушать? Тем более до конца рабочего дня ещё полтора часа). В конце беседы пошли путанные объяснения про долларовые скачки, покупку и перепродажу, в результате которых доллар толи был тридцать, толи стал тридцать, там не понять, но чё-то там было и из-за этого тяжело жилось врачам. И вообще всем. Вернулись к яхтам. На этот раз инициатором выступал я.

–– Я бы, если бы яхту купил, я бы купил её с этим... Люком. Чтобы...

–– Хы-хы-хы... Чтобы рыбам угрожать. Откроешь такой: значит сами решайте, вот вам крючок, повесьте кого-нибудь, а не то спущу вам кирпичей, хы-хы-хы...

–– Фы вообще-то. –– Сказал я, хотя мне было смешно. –– Я для дайвинга там, все дела. Охота подводная.

–– Охота подводная – это да. Я уже гидрокостюм подготовил. Но в нём лицо мерзнет сейчас. Арбалет тоже...

–– Арбалет?

–– Ну ружье подводное.

–– А-а-а... Слушай, а ты с арбалета стрелял? Именно с наземного, а не подводного?

–– Я? Нет. Но у меня друзья есть – они охотятся. Купили обвесы там, в Канаду поехали...

–– А чего делать в Канаде?

–– Да там на медведя получить разрешение легче, вот и поехали.

–– На медведей?

3

–– Ну да. Они, короче, такие, приехали, заранее договорились за всё, заплатили. Ну, приезжают. Заселились в отель рядом с базой, все вещи, стрелы взяли с собой, их чё-то там проинструктировали и повели к охотничьей вышке. Контролёр какой-то китаец.

–– Канадский?

Тоха пожал плечами.

–– Наверно. Короче, подняли их, сели, всё вынули, ждут. И, короче, рассказывают, выводят мишку внизу, ручного. Он чисто, знаешь, рос среди людей... Хотя ухо всё равно держать надо востро. Им рассказывали, неделей до этого какая-то пара пошла без сопровождения. Промазали пару раз, ранили. Мишка к дереву – и загрыз.

–– Жёстка.

–– Ну, короче, он лёг и лежит, соты кушает. Ну они посмотрели на него, посмотрели... Ну детский он, так не хорошо на душе стало. Короче, они отказались и вернулись домой.

–– И это вот вся охота?

–– Ну да.

Фейерверки

Фейерверки

Когда-то Алла и Дмитрий любили друг друга. Им было двадцать два каждому, они были молоды, верили в чудо и обожали сладкую вату (частично на этом они и сошлись). Однако первая любовь подобна японскому стихосложению – имеет склонность к неожиданному концу; довольно скоро эти двое расстались. Потом чувства вспыхивали опять, затем снова гасли, затем Алла и Дмитрий принимали за них эхо любви и снова сходились. Но раз за разом у них не склеивалось и постепенно из их взаимоотношений исчезли нежность, улыбки и даже привязанность. На их месте осталась одна только страсть, причем не дикая даже, а скорей одомашненная – несмотря ни на что, тела их тянуло постельным магнитом. Тогда-то они и условились встречать Новый год вместе, в отдалённом городе, название которого здесь не так важно, но предположим, что это К.

Там, напротив пустой городской площади, где, как и повсюду в таких местах стоят только ёлка да правительственное здание с флагом России, располагался многоквартирный дом, с правой стороны подбоченившийся автобусной остановкой. Этажей было больше двадцати четырех, но меньше двадцати шести, а на семнадцатом располагалась милая комнатка с ватрушками на обоях. Месяца за полтора Дмитрий договаривался со старушкой-владелицей, затем встречал на вокзале Аллу, а после они украшали стены пушистым дождиком, готовили блюда, какие хотели, бочок к бочку садились на кровать и, глядя в окно, обнимали друг друга. В тайне от них самих, искра снова проскакивала где-то в их сердце.

Минут за тридцать до традиционного «–– Это был тяжёлый год, но...» они переходили к тому, для чего придумали слово «прелюдии», а когда минутная стрелка подбегала к двенадцати, они любили под взрывы и вспышки. Фейерверки, эти разноцветные огненные хлопки, долетавшие до окон с городской площади, пробегали по коже, отражаясь, как в зеркале, на бокальном стекле, смешиваясь со светом телевизионных программ, где голосистые гости поздравляли друг друга. Когда же стекло переставало дрожать, а вспышки гасли, их чувства тоже обретали покой, и они оба, слегка отстранившись, молча смотрели внутрь себя, размышляя о том, как должно быть глупо они сейчас выглядят, а также о том, можно ли отпустить того, кого любишь? Любят ли они друг друга и если да, то почему именно так? Можно ли любить, как заводные часы?

Несколько таких лет отмеряли куранты. На пятую годовщину она испекла небольшой торт. В этот период новогодних каникул они не ссорились никогда, шутили, даже ворковали за завтраком и толкались у раковины, моя посуду. То были десть/двенадцать дней счастья.

***

И вот однажды она не пришла.

Причем до этого она пропала где-то за месяц, не выходила на связь и... Не приехала. Он всё равно снял квартиру, до последнего её ждал, смотря на укутанные дождём ватрушки, на стоявшее на столе оливье, затылком чувствуя холод, а в двенадцать сидел сам не свой, вдавив большие пальцы под нижнюю челюсть. За окном снова били фейерверки. Его одиночество их не отменяло.

Минувшие за тем десять дней протекли для него болезненно медленно, вертясь вокруг мысли: «Может вернется?».

Покидал он квартиру походкой аллергика, раздавленного августом. Тихая лестничная клетка в ночи показалось еще темней, а блики пролётных окон, казалось, настойчиво гнали его и может поэтому его Алла показалась ему еще милей и нужнее, чем прежде. Впервые после далёкого охлаждения, он подумал о ней не просто как о новогоднем чуде, но как о радости, которую он за чем-то так долго от себя отшивал.

На следующий год он опять приехал в К., уже как турист, а не как любовник. В доме поставили домофон и подняться к той самой квартире не получилось. По соседству с подъездом выросла тянущаяся к небу стройка и кучи кирпичей, ограждённые лабиринтом заборов из листового железа. Алла Решетникова была в сети один год назад. Через полчаса должны были наступить два года. Дима поднял глаза и стал считать этажи. Дойдя до семнадцатого, он подумал о том, что другую он так и не встретил.

Никуда не спеша, Дмитрий поднялся на семнадцатый этаж, по долгу останавливаясь у бесформенных жёлто-красных граффити, которыми К.-ская молодежь выражала миру своё важное мнение. В без десяти двенадцать он был напротив их комнаты счастья, которая теперь была также черна, как и всё вокруг. Старушка, должно быть, легла пораньше.

В отдалённых домах, окружённых парком, видны были расцвеченные бликами шторы. Пара рабочих топталась внизу, подготавливая дистанционное оборудование для поднятия в воздух праздничного настроения.

Он снял шапку и холодный ветер потрепал его за волосы. В груди давило, дыхание было медленным. Главные часы страны пробили двенадцать. Он узнал об этом по первым огненным ужикам, разбежавшимся в небе над площадью. Его старые друзья были всё также здесь. Они хлопали буквально в нескольких метрах, в последний раз даря те каски, которые навсегда покинули жизнь. Небо улыбалось приветливо, хоть и грустно.

Внизу кто-то всё же заметил его. Усатый мужчина толкнул молодого локтем и указал тому на балкон семнадцатого. Молодой схватился за брови, что-то сказал и бросился к лестнице. Дмитрий перевел взгляд опять вверх, где уже замолкало цветное шипение. Улыбнувшись впервые за два года, он шагнул в ночь.

***

Он разбился, лишь чудом не задев пару, шедшую по тротуару. Едва он упал, мужчина инстинктивно закрыл собой закричавшую женщину. Волна грязи и снега испачкала ему подол пальто. С полминуты они стояли, он – в легкой растерянности, она – в ужасе. Наконец их обступили рабочие и он увел спутницу подальше от тротуара. В испорченном настроении они скрылись в ночи, сетуя на командировку. Шедшая с ним Алла Демидова, так и не узнала, кто разбился в ту ночь. Два года назад, покидая К. поездом, она встретилась в купе с Демидовым Ваней, которому было, как и ей, по пути. Он оказался очень добрым, внимательным и заботливым. К тому же он совсем не пил. Через полгода он сделал ей предложение. Она согласилась. Её мать была счастлива.

Схема

Схема

Я ещё стоял у закрытой двери, а он с той стороны уже тараторил без умолку. Засовы заскрипели и...

–– Заходи-заходи! Поверь, на этот раз ты точно не пожалеешь. Этот сериал – просто бомба. Клянусь всеми клятвами, не трата времени.

–– Когда ты в последний раз...

–– Когда я в последний раз – тогда, можно сказать, динозавры ещё своё дохаживали, а сегодня... Да и к тому же, кто мог предположить, что тебе не понравится?

Я иронически на него покосился. Он отмахнулся наскоро, и мы прошли прихожую, а потом в кабинет.

–– Да нет, не хлам, говорю тебе точно! –– Сказал он голосом, из которого стало ясно на сто процентов, что именно хлам-то меня и ждал. Тем не менее я подошёл к стене и тут убедился, что вонь был обманут, как грудничок. На стене висела огромных размеров схема. Мой друг посмотрел на меня. В его глазах полыхал пожар радости.

–– Это же...

–– Ч-ч-ч-ч! Ни слова больше! Сейчас я тебе всё объясню. Вот, посмотри. –– Он указал на схему. –– Да-а, понимаю. С первого взгляда может показаться запутанным, но...

–– Да ведь это...

–– Ч-ч-ч! Так вот. –– Он взял меня за руку. К собственной чести скажу, я пробовал отбивать. Не помогло. –– Корочи-и. Эти двое – Эл и Пи. Они идеально подходят друг другу, даже лучше, чем сиамский близнец своему отражению. На мир смотрят вообще одинаково, да что там мир. Моргают – и то одновременно! Видишь, у них прически похожи. Оба живут в норках таких. Иногда, правда, те протекают, но всё это фигня. Главное, что они хотят быть вместе, но у них не получается. Злодейка судьба! –– Он поднял руку в стиле трагедии. –– Персонифицирована вот в нём.

Он ткнул между парочкой.

–– Он им мешает. Такой, высокий, заросший мужчина. Он соплив, плохо дышит. Ему, видно, нравится их доводить, обрывать встречи. При это он остаётся безнаказанным уже который сезон. Ты спросишь меня, почему? Наверно потому что влюбленные часов не наблюдают.

Он пожал плечами с видом свихнувшегося поклонника, влюбленного в своё дело. Я сделал было попытку вырваться, но куда там.

–– Ту-ту-ту-ту! –– Запротестовал он. –– Ты ведь ещё самого интересного-то и не знаешь. Видишь, вот здесь, в другой части города, живёт вот этот вот. Да-да, вот он. Видал? Молодится. И ведь по лицу видно, что у него артериальная гипертония, перенагрузки, а он всё старается виду не подавать. На кого, говорит, я всех их оставлю? Представляешь, а? Здесь живут братики-близнецы. Левому из них повезло больше. Как и все младшие, он перебрасывал часть работы на старшего и потому у того трещина, и сколиоз. А вот у этих любовная линия...

На этом моменте я решил, что и так уже стою достаточно.

–– Гавриил!

–– Да? –– С надеждой спросил он.

–– Ты – самый дурно́й из всех ангелов, которых я знаю. Ну какие, какие сюжетные повороты? Ты же мне человека в разрезе показываешь! Эл и Пи, как же. Правый и левый глаз?

–– Да я...

–– Да ты!

В итоге мы снова поссорились. Впрочем, ненадолго. Нет, не подумайте, я люблю его. Он способный и иногда даже полезным занимается. Чаще, конечно, ерундой всякой, но... Вот, например, из последнего – динозавры. Ох и носился же он с ними тогда!.. А что самое главное – ведь находится ж тот, кто утверждает все эти проекты.

Тернистый путь милости

Тернистый путь милости

I

Оскар Кардиган Унт был молодым протестантским миссионером. Он прибыл в Сьерра-Леоне в конце февраля 1952-ого, в год, среди местных известный как время кровавой обезьяны Шанграу. Приближался вечер; над загоравшимся золотом горизонтом начинала сгущаться ноктюрновая полоса. «Святой Христофор» покачивался в мутной воде, моряки и грузчики шныряли по пирсу. От свай несло ромом, солью и водорослями. Над их макушками носились чайки. В то время, пока Оскар, спускался, прижав к животу библию, одна из них вскрикнула тоскливо и громко.

Ему было немногим за двадцать, он шёл, подняв одну руку для равновесия. На нём был старый прорезиненный рыболовецкий плащ поверх сутаны, типичная монашеская обувь и шляпа, заломленная над ушами с тянувшейся ромбами веревочной тесьмой. Несмотря на прибрежный ветер, в порту царила удушливая духота. Над трапом витал запах пригретого солнцем просмолённого дерева. Сквозь щели в досках, в плескавшейся темноте изредка мелькали рыбные спины.

Подняв глаза, Оскар увидел раздетого по пояс грузчик в полосатых штанах, шедшего прямо к нему. Прислонившись к липким перилам, он пропустил двух моряков, тащивших деревянный ящик и подошел к нему. На нём были полосатые, блекло-зеленые штаны и бандана, когда-то персиковая. Сбив на затылке трикотажную кепи, мужчина спросил:

–– Куда прикажете?

Сказав это, он кивнул, точно бык, поддевающий матадора. Оскар проследил за кивком: у входа в каюту стояли его чемоданы.

–– Давай-ка на землю...

–– Боб.

––... Боб. Дальше я справлюсь.

–– Как скажете.

Сказав это, Боб поплевал на ладони и направился к чемоданам. Посторонившись, Оскар посмотрел на толпившихся в бухте местных. То были полураздетые женщины с знойной тропической кожей, большими лбами и пучками волос; дети-младенцы, завернутые в скатавшиеся полотенца; у ног матерей жались их братья и сёстры постарше, худые, с каплями-животами навыкате, в выстиранной в море одежде. Были здесь и мужчины. У них были короткие, бритые на висках волосы, тонкие жилистые руки, штаны и шлёпанцы. Нижнее белье они презирали. Загоготав на смеси местно, португальского и плохого английского, они обступили ящики, спускаемые командой на грязный песок. Оскар засмотрелся было на тех, кому он прибыл нести слово божье, как откуда-то справа до него донесся хороший английский:

–– Энричос, мальчик мой!

Он посмотрел за собравшихся. К корвету торгового флота шёл простоволосый человек в френче из парусины, штанах, видавших Георга V-ого и хороших военных сапогах из свиной кожи. В кулаке левой руки он держал треуголку. Свободной правой шедший махал одному из матросов, куривших у мешков. Тот, очевидно, узнал его. Расставив руки, они шагнул навстречу.

–– А-а, старый дьявол! Что, тритон ещё не забрал тебя? Эхе-хе-хе!..

–– Да какое там, Энр! –– Простоволосый махнул треуголкой. –– Мне это считай уже десять лет не грозит! Ну, что сегодня? Как капитан?

–– Либлэрос снова норовит взять по южному курсу.

–– Несмотря ни на что, наше предприятие будет продолжено, да? Верно Сисэйгл подметил – его не переделаешь.

–– Похоже на то. –– Усмехнулся моряк. –– Плевать он хотел на тех чудовищ. Говорит – выдумки.

–– Макмиллан говорит, что пока есть этот карьер и есть бедолаги, готовые подыхать там за еду – нужно пользоваться по полной. Наше счастье, что в сороковых немцы про этот атолл не пронюхали. Ещё пару лет – и сытая старость.

–– Макмиллан жаден донельзя. Как и Либлэрос. Как и мы все. –– Усмехнувшись, сказал моряк. К этому времени его собеседник надел треуголку. Порывшись в карманах, он извлек трубку с тонким мундштуком и горсть дрянного зеленого табака, какой можно встретить лишь в отдалённых помойках, где в радиусе шести миль нельзя нанять меблированных комнат. Повернувшись спиной к Оскару, он подался к Энричосу и спустя время треуголку стал обтекать сизый дым. Повернувшись, он указал на протестанта.

–– А этот?..

–– А-а, молодой. Пастор, как-то там его... Забыл. Понятия не имею, где Либлэрос нашёл его и чем завлёк, но его так и трясёт прочесть божье слово.

–– Вы уже говорили ему, где предстоит проповедовать?

–– Нет. –– Понизив голос, сказал Энричос. Нагнувшись, он стал шептать что-то на ухо спросившему, поглядывая на Оскара. К этому времени тот увидел спущенные чемоданы. Один из них завалился и подпёр другой. «Где же этот Лукас?» –– Подумал он, наклоняясь, чтобы поднять их оба. В этот момент человек в треуголке стукнул себя по ней, видимо что-то вспомнив. Кивнув Энричосу, он подошёл к Оскару размашистым шагом.

–– Должно быть, Оскар? Наш друг мне вас таким и описал. Лукас Ларсен, поверенный. Приятно, весьма!

Оскар пожал сухую руку. Глаза Ларсена были темны, точно в каждом варилось по турке кофе. Выпустив струю дыма, Лукас предложил трубку ему:

–– Будите?

Оскар отрицательно покачал головой.

–– Нет-нет.

–– Должно быть Арендал? –– Произнес Лукас, глядя на него с располагавшей улыбкой.

–– Что?.. Да-а, Норвегия. Как вы узнали?

–– В дали от дома делаешься специалистом во многих вещах. –– Ларсен усмехнулся, прикрыв правый глаз. –– Я сам из Тведа.

–– Бог ты мой, Тведестранн!

И они проговорил о всех тех достопримечательностях, что с молодых ногтей известных местным норвежцам.

–– Вот так да! –– Воскликнул Оскар. –– Скажу вам откровенно, последнее, о чем я думал, отправляясь сюда, так это о том, что повстречаю кого-нибудь навроде вас.

–– Позвольте спросить. –– Произнес Лукас, медленно пощипывая себя под подбородком. –– А о чем же вы думали в первую очередь?

–– О заблудших душах. –– Ответил Унт. На этих словах он вновь обрел позу, более соответствующую духовному сану.

–– Где? Здесь?

–– Да. Либлэрос и Макмиллан сказал мне, что здесь есть одно место, труднодоступное для света религии. Они сказали, что служители церкви редко посещают его, минуя даже святые праздники и что в тех местах нарушен порядок служб христиан. Он так же спросил, не хотел бы я... А мне хотелось.

–– Так вот оно что. –– Задумчиво произнес поверенный. –– А я-то думал, в этом месте забыл такой молодой. Так ты, стало быть, сюда доброй волей?

–– Да. –– Кивнул Оскар, но в интонации чувствовалось, что он скорее спросил. –– А что?

Взгляд Лукаса стал суровее. Он подался к пастору и взял его под руку. Голос его перешёл в шепот.

–– Послушайте, друг. Не нужно вам быть здесь. Точнее там, у карьера Зент-биз. Это гиблое место, друг мой, крайне гиблое.

–– Ш-что там...

–– Это странное место... Суеверное. Каждый год один или два работника всегда пропадают в определённое время года, но хуже того! –– На словах хуже того моряк возвысил голос. –– Со дня надень как раз это время настанет. Либлэрос обманул вам, добрый человек. В его просьбе к вам не было и намёка на заботу о ближнем. Просто местные уже отказываются работать и всё просят священника, думая о том, что тот их защитит.

–– Вы были там, на месте? Пытались понять, что происходит?

–– Ни один раз.

–– И что скажете?

Глаза Лукаса вдруг заблестели.

–– Дьявольщина – вот что там происходит, дружище.

Оскар, напуганный тоном, а также внезапным нажимом на руку, дёрнулся, высвободился и все же спросил:

–– А если детальней?

Лукас посмотрел на него исподлобья.

–– Хочешь конкретики? Люди исчезают в сезон дождей, а дожди – вот они. –– Он указал на тучи, начавшие сбираться вдали над деревьями. –– К этому времени в карьер у заводи воды натекает где-то по щиколотку. Вроде бы ничего, только ветер, кусты, вода да шум. А потом – бац!..

–– Ч-ч-что?

–– ... И вот уже нет двух черномазых. Ни крика, ни звука, ни плеска воды. Местные в панике теряют голову. Никто из них никогда, никогда не помнит, что происходило. Берешь ружье и идешь на поиски. Один, конечно, я не ходил, не дурак. Так вот, знаешь, что мы там каждый раз обнаруживали?

–– Н-нет.

–– Кости. Обглоданные. И куски мяса. Крови нет. Про тела молчу. Может она там и есть –– Тон Лукаса перешел вновь на обычный. –– Кровь. Вот только вода на мой взгляд всё время чёрная, так что не ясно, по чему ты ступаешь. И стволы эти, на голой. С лианами. Жутко. Вот что я тебе скажу, земляк: лучше тебе не бывать на атолле. Иди к Макмиллану, просись, как хочешь, пусть он тебя заберёт, пока корвет ещё здесь. Я не хочу найти твоё тело. Понимаю, ты долго ехал, но...

Оскар, который до этого, мысленно, был уже на борту, вдруг встрепенулся и крепче сжал библию.

–– Я не вернусь, пока не закончу службу. Меня старший пастор благословил. Как я в глаза ему посмотрю, что отвечу? Что я убоялся африканского зла, что усомнился в слове господнем? Нет. –– Он мотнул головой. –– Так не будет.

–– Ты уверен?

–– Да. –– Стараясь произнести это как можно тверже, сказал Оскар.

–– Что ж. –– Сказал поверенный, хлопая его по плечу. Морщины на его лбу разгладились. –– Вот это по-нашему. Тогда двигай за мной. Джип я оставил на краю деревни. Сейчас отвезу тебя на оконечность безымянного мыса. От него до карьера мили полторы.

Он наклонился, взяв один чемодан. Оскар подхватил второй, и они зашагали. Уже отойдя, он остановился на углу дома и бросил взгляд на мерно качавшийся на волнах корвет.

–– Лукас?

–– А-а?

–– А как называется этот карьер?

Лукас ответил и в его голосе прозвучали жуткие нотки.

–– Обезьянья пасть.

***

Комната, которую по приезде занял Оскар была, если можно так выразиться, во втором этаже одноэтажного деревянного здания без первого этажа, державшегося на подпорках. Под полом располагалась ограждённая ширмами летняя кухня без крыши. Там стояли плита, древний холодильник, на котором стояли стальные чаши, стена из глиняного кирпича с ружьём-двустволкой, висевшей на ремне напротив фонаря с гамаком и чья-то шкура, настолько пыльная и заляпанная, что разобрать, с кого её сняли не представлялось возможным и в ясный день. Ширмы, установленные от ветра и дождя, пропускали, конечно, и дождь, и ветер. В этом плане комната Оскара была куда лучше: деревянная дверь, ковёр с усами и без узоров, черное трюмо, шкаф, у которого открывалась только левая дверь, небольшое зеркальце, кровать с тонким матрасом и пледом, окно со ставнями, а также кресло и стол, выдвигавшегося и раскладывавшийся на манер сложенной трижды записки. На столе, в пепельнице, стоял огарок свечки. Крыша дома была из тростника. Рядом располагались еще несколько небольших домов из глины без окон, в которых ютились семьи, насчитывавшие до десяти человек.

Стояла поздняя ночь. Духота не исчезла и потому многие подняли служившие дверьми тряпки. Лукас помог Оскару втащить вещи наверх, после чего кивнул, сказал: «–– До завтра» и ушел и кипятить воду. Разобрав чемоданы, Оскар остановился у стола. В его ушах ещё стоял шум мотора и крики, сопровождавшие их всю дорогу сюда. Он чувствовал себя сонным и сморенным. Тем не менее, он все же решил не ложиться без молитвы.

Вытащив из чемодана четки, он открыл библию и зажёг свечу в пепельнице. В груду затвердевших в воске окурков скатилась свежая слеза восковая слеза. Пастор попробовал было выковырять их, но окурки держались намертво. Махнув, он закрыл глаза.

–– Отче...

Его губы медленно шептали слова, телесная сменялась слабостью, как вдруг неожиданно Оскару показалось, что он услышал шорох, идущий от окна. Поведя плечами, пастор списал звук на галлюцинацию. Несколько мгновений спустя подобный звук, сопровождавшийся шелеста, раздался уже сзади, в углу. Оскар быстро открыл глаза и прервал молитву. Ничего не было. Огонёк дёрнулся и тут же потух. Подойдя к окну, Оскар заметил, что оно приоткрыто и решил, что он просто не обратил внимание. Луна светила из-за облаков, освещая пространство перед их домами и всё в её свете казалось таинственным.

Затворив окно, Оскар вновь зажёг комок воска, докончил оборванную молитву, лёг и заснул, рассуждая в таком ключе: «Лунный свет одинаково действует на людей даже в Африке».

II

Утро встретило его солнцем и ясным небом.

–– Уже проснулся?

–– Да!

–– Тогда спускайся, пошепчемся.

Пастор спустился по проседающим доскам и зашел за ширму. Лукас стоял спиной к ним у захламлённого стола. Свёрнутый гамак висел по левую сторону.

–– Ты хотел обсудить... Что это?

Лукас повернулся, взглядом спрашивая: «–– А разве это можно понять как-то иначе?». На столе, в окружении коробок и выкатившихся из них пуль лежали два МП-40. Четыре неснаряжённые магазина громоздились в углу двое на двух. У одного из пистолетов-пулемётов был приклад, у другого – нет. Оскар, в сороковом году служивший в береговой службе, прекрасно знал, чьи это стволы. Словно оттолкнутый, он отступил на один шаг. Звук голоса Лукаса привёл его в чувство.

–– Они трофейные, если ты об этом.

Или нет? Тон показался ему слегка отвлечённым, как будто Лукас не сильно хотел говорить про МП. Сощурив глаза, Оскару вдруг показалось, что его слова насквозь лживы и что... Пространство в глазах слегка потемнело. Впрочем, так продолжалось всего одно мгновение.

–– Я... Я нет... Зачем они нам?

Лукас стал серьёзнее.

–– Забыл? В том месте, куда я собрался тебя отвести уже который год твориться неладное. Мне кажется, с ними, ты будешь целее.

Оскар сглотнул, глядя на автоматы.

–– Х-хорошо.

III

Они стояли на границе зарослей, в которых скрывалась, петляя, тропа. Над кустарником ветвисто высились деревья.

–– Дальше я не пойду. –– Сказал Лукас.

–– А как же я... Найду дорогу?

–– Она здесь одна, служитель господа. Пойдёшь по ней и вскоре выйдешь к копям. Главное – не сходи с тропы. Там же, на приисках, у них жилой посёлок. Сейчас ещё не тот самый день, тот самый день – завтра, так что там должно быть безопасно. Рабочие исчезают только на празднество, но я всё же решил, что с автоматом будет спокойнее. Тебе и мне.

–– Если сейчас там безопасно... –– недоверчиво начал Оскар. –– ..., то почему бы тебе не пойти со мной?

Лукас усмехнулся, и Оскар так и не понял, чего было больше в этой усмешке – снисходительности или же суеверия.

–– Когда я ходил туда, я каждый раз вставал здесь и просил у Бога защиты. Но ты теперь здесь и с тобой, соответственно, вся его милость. Так что, веришь/нет, я не хочу рисковать.

Сказав последнее слово, поверенный вновь усмехнулся и на этот раз в его устал отчётливо проскользнуло суеверие, которое Лукас не попытался замаскировать. Шагнув к Оскару, он положил руку ему на плечо.

–– Не мешкай, пастор. Иди. Время поджимает. Рабочие не покидали п поселка уже третий день и, если ты их успокоишь, не уйдут ещё как минимум два. Больше всего они сейчас ждут тебя.

Выдохнув, Оскар повернул к проходу в кустах, дальние ветви которых шевелил ветер. Неспокойное чувство легло ему на душу.

***

Он шёл в одиночестве по пыльной дороге. Голые стволы нарывала тень; кипы над ними мерно покачивались. С некоторых свешивались дуги лиан. Приглушённо дышавший среди крон ветер шёпотом отдавался в глубине зарослей, смешиваясь с журчанием воды, наделённой собственным, неразборчивым голосом. Свет проникал сквозь ветви, но неба не было видно.

Тропа извивалась изредка. То там, то тут заросли клонились к ней с обеих сторон, подо всеми углами бросая на неё тени. То и дело Оскар напрягал слух, улавливая чей-то шаг или взмах крыльев, однако как ни быстро он обращал на звук голову, увидеть ему не удалось никого.

Свернув ещё раз, пастор вдруг испугавшись, закрыл глаза. Простояв так одно мгновение, Оскар раскрыл их, всё ещё не решаясь опустить автомата, из-за которого он и смотрел. Впереди, немного нагнувшись, стоял древний идол – резной тотем, разбитый на пять подотделов неизвестными резчиками. Каждая секция представляла собой квадрат, окаймлённый по контуру узорами листьев и украшенный в центре изображеньем зверей, крупные тела которых покоились зачастую на гротескных ногах, детализацией которых, должно быть, пренебрегали. Рисунки вверху и внизу отсутствовали – сохранились только контуры тел, изображавшие, соответственно, какую-то птицу и земноводное. Вторым снизу шёл лев с раскрытой пастью, напоминавшей яму с копьями. Сразу над львом изображалась мартышка, в контурах глаз и глазных дуг которой ещё сохранился красный краситель. Над обезьяной застыла гиена в момент поворота. Один её глаз рассекал шрам. Плутоватое выражение гуляло по морде. Неизвестная птица, свесив когти за границу разделявших их листьев, вцепилась ей в голову. Стиль изображения каждой фигурки был выдержан одинаково.

Поднимая взгляд от контура к контуру, Оскару показалось, что он ощущает, как что-то блуждает у него сзади. Он обернулся, не найдя никого и, бросив последний взгляд на тотем, направился дальше, по пути призывая ангела-хранителя.

***

Некоторое время спустя он достиг места, где заросли расступались, уступая место заболоченной земле, из которой торчали мангровые корни спиленных тропиков. Тропа оканчивалась неглубоким обрывом, у спуска к которому пастора встретили ещё два идола, идентичных тому, что он уже видел. Исключение составляла лишь их сохранность – журавли, а именно они, ну или птицы, на них похожие, изображались сверху, хорошо сохранились, в то время как нижние рисунки совсем скрывались в воде. Держа в одной руке автомат, в другом – библию, Оскар спустился.

Среди запруженных мутью островов грязи и одинокими сухими деревьями, змеилась оставшаяся от тропы колея. Между некоторыми кусками земли видны были переброшены досочные мостики. В некоторых местах вода казалась темнее, и Оскар предположил, что там находятся ямы. Метрах в тридцати, среди земли, воды и мусора видны были два возвышавшихся на насыпи дома, похожих на насмешку над нормальным жильём. Они были низки и безобразны. Возле домов, остановившись, стояла семёрка голых мужчин, державших кирки. За домами слышался монотонный стук.

Увидев его, с библией поверх ствола автоматом и большим крестом, они обрадовались, как дети и, побросав инструменты, подбежали к нему, увлекая с собой.

Всё время кивая, они лепетали и показывали на небо, которое теперь вновь стало видимым. Хотя оно и осталось синим, как и в тот момент, когда они расстались с Лукасом, отсюда, окружённое венцом крон, оно казалось темнее, чем прежде. Засмотревшись на облака, он не заметил, как поднялся по насыпи и смог увидеть карьер атолла Зент-биз. То, что он увидел, его ужаснуло.

Люди работали в рабских условиях – в уходившей под землю жуткой дыре, с нависавшими над ней корнями, босые в воде стояли негры, измотанно и обречённо взмахивая кирками. Посередине породы виден был спуск расширявшихся под землёй приисков, необлагаемых никакими налогами. Чуть правей (это тоже поразило его), в окружении полос прорежённого камыша возвышалась похожая на паперть площадка из черных досок. На вид – весьма склизкая. Ещё дальше в воде стояла телега без колёс, а за ней, вспоминая о том, кто здесь главный, виднелся камыш уже нетронутый, за стеной из которого высились вновь стволы деревьев.

–– Вы... Вы что же... Прям здесь?

Недоумевая, он показал на паперть. Не понявшие его негры, секундой позже кивнули, увидев место, куда он показывал.

–– Вот так-та-а-а...

Махнув рукой, чтоб продолжали заниматься своими делами, он кое-как отвязался от них и принялся бродить вокруг того места, где завтра ему предлагалось проповедовать. «Церковное выступление без церкви» –– Задумчиво хмыкнул он, обходя паперть и не решаясь встать на неё. Затем он обошёл с автоматом весь лагерь, осмотрев территорию приисков, заглянув в том числе и в дома, полнившиеся влагой и испарениями. На скомканных тряпках, лежавших там и одним своим видом навевавших мысли о всевозможных болезнях, он ни за чтобы не рискнул спать.

Закончив с осмотром (не рискнул он спустится только в карьер), Оскар вновь подошёл к паперти и осторожно поставил на ней носок, желая проверить, насколько она скользкая. Увидев это, рабочие, думая, что он хочет читать псалмы, обернулись к нему, в то время как он внезапно почувствовал ток крови возле уха и вместе с ним к пастору пришла мысль, что идущие к нему грязны и гадки, что они противны и что ему мерзко. «Какое... Отталкивающее зрелище» –– Подумал он, изменяясь в лице и вздрогнув плечами, точно бы ему под одежду забрался угорь. Из-за этого жеста непроизвольно поднялся автомат. Рабочие остановились в нескольких метрах от него с округлёнными глазками. «Что это?» –– Вдруг подумал он, отмечая, как по-другому звучат его мысли, как изменился их тон и с трудом отрывая стоявший на досках ботинок. На секунду пастору почудилось, что он приклеился. «Ангел мой, помоги!».

С чавканьем, словно упуская добычу, паперть рассталась с его ногой. Отступив, Оскар посмотрел на рабочих и покивал им, переведя дух.

–– Всё хорошо!

Для убедительности, он показал им знак, скрестив большой и указательный пальцы, поздно подумав о том, что в той части земли местные вряд ли знают его. Однако рабочие радостно закивали и теми же знаками ответив ему, вернулись обратно к работе. Глядя на то, как первые тени стали пробиваться сквозь завесу ветвей, Оскар поднялся к тропе и пошёл назад, размышляя о том, как ему быть и что ждёт его завтра.

IV

Оказавшись в своём этаже уже ночью, он достал новую свечу, зажёг её и стал молиться, поставив колено на стул. На этот раз окно было зашторено, однако это не уняло гнетущего впечатление, которое начало просачиваться в мысли всё с большей тяжестью. Закрывая глаза, чтобы настроиться на нужный лад, Оскару неизменно казалось, что он слышит, как что-то или кто-то крадётся возле него. Открыв глаза в первый раз, во второй же он решил не поддаваться страху и галлюцинациям, а потому дольше держал веки сомкнутыми, с каждой секундой погружаясь в молитву. Шум стал нарастать. К нему примешивались странные звуки, словно кто-то скрёбся, вертелся, царапался, с каждой секундой всё приближаясь. Тени мелькали на фоне век, видевших красное, а стоило их открыть и перед ним дрожало пламя. Как ни старался пастор, ни одну молитву в тот вечер довести до конца ему не удалось. Не зная, что делать, он лёг, накрывшись пледом по самые плечи, не гася свечи и насторожено смотря в потолок.

***

Он поднялся поздно – всего за час до назначенной службы. Лукас, очевидно, решил в этот день не тревожить его. Не вытираясь, Оскар умылся из таза и, подойдя к сидевшему на капоте поверенному, сказал:

–– Вези.

Лукас посмотрел на него внимательным взглядом. Подавленный и смотревший прижато, пастор стоял в зелёной безрукавке пятнистой расцветки, с косо свисающим с шеи платком, держа МП-40 за крышку. О добром утре он решил не спрашивать. Вместо этого Лукас спросил:

–– Ты готов?

–– Да.

Выдохнув, он задумчиво сплюнул.

–– Ну... Тогда залезай.

***

Пока они ехали, Оскар много раз ловил себя на том, что в первые серьезно задумается о существования дьявола. Нет, он и раньше думал, читая гримуары в новых изданиях или брошюры церкви, однако только сейчас он вдруг представил, что дьявол действительно бродит по миру в виде существа, а не метафоры. Под прикрытием бурь, укрытый тьмою и грохотом, обращает он своё чёрное око к наиболее заброшенные, запущенные, забытые богом места, которые после населяет своими жмущимися от света слугами, неуловимыми, невидимыми, ослабленными во время падения и от того злыми, а после приводит к ним заблудшие души. «Что, если эта догадка верна?» –– Мрачно рассуждал Оскар, покачиваясь на кочках и глядя на приближавшийся впереди лес. –– «Что, если именно некая сила, понукаемая лукавым, этим любителем совершать грехи руками людей, превыше всего жаждущим замазать нас ими, и по какой-то причине не отогнанная свершающимся таинством, из года в год протягивает руки к несчастным работникам этих проклятых рудников?». Какая-то мысль, очевидно случайно косвенно им затронутая, шелохнулась в нём, но уловить он её не сумел.

Меж тем машина остановилась.

–– Приехали.

–– Вижу.

Оскар открыл дверцу и спрыгнул.

–– Удачи, падре.

Сказав это, Лукас сдал назад и, резко вывернув, поехал обратно. Оскар же крепче сжал автомат.

***

Он набрёл на прииски без происшествий, миновав тотем, почерневший от прошедшего ночью дождя. В лагере всё было также, если не считать воды, прибавившейся в низинах, по которым стало труднее идти. На одном дереве висел фонарь, покрытый каплями. Рабочие выстроились и ждали его.

Поправив на шее цепь, Оскар снял крест и, держа его поверх библии в одной руке, МП-40 – в другой, взошел на паперть, внутренне сжавшись, ожидая подвоха, однако ничего не произошло. Все ещё не веря, Оскар тихо выдохнул и поднял взгляд на ждавших его слова. Возведя к ним руки, он собрался с мыслями, набрал в рот воздуха и тотчас застыл.

С каждой секундой, пока он поднимал от библии голову, простраство будто равномерно темнело, приобретая всё больше фиолетовый цвет. Когда же он выпрямился, оно стало чёрным, почти космическим и вокруг уже не оказалось людей, которых он думал увидеть. Вместо них были какие-то невнятные контуры, скрываемые покровами чёрного дыма, создававшего странное, иррациональное впечатление. «Что происходит?» –– Собрался подумать он, как вдруг в голове он увидел мокрое и измятое, в комках одеяло, до половины погружённое в грязь. «И они, как звери, лежат на нём!» –– Пронеслась мысль. И далее, вслед за ней: «Они ложатся на них добровольно, в то время, как я бы скорей дал отрезать себе вместо этого пальцы!». Оскар, кричавший в его ушах, не был Оскаром. Однако голос был его собственный, и пастор, слушая, ужаснулся тому, как противоестественно звучит это "я". «Я?!.. Я нет... Я так не думаю!.. Что это?!». Но вместо ответа он ощутил, как на спине сжимается кожа. «Нет, ты не хочешь этого знать» –– Как-то издалека пронеслась явно принадлежавшая ему мысль. «Они плодятся в завшивленных комнатах, рожают в воду, такую же чёрную, как их невежество, едят, что попало, не создают ничего. Неспособны создать. Только кругом все заполоняют! Как саранча». Оскар со страхом следил за ходом мысли, что разворачивалась перед ним, как клубок. Он уже уловил её направление, но всё равно испытал шок, когда осознал, куда вывел следующий её виток. «Никто не хватится их... Сегодня как раз они пропадают. Можно было бы, кстати, их и убить. Да, не мешало бы. Мир сделался бы только лучше. Просторнее... Да. Определённо, хорошо бы убить. Богоугодно...». Когда полный смысл дошёл до него, Оскар с испугом подумал, обращаясь сам не зная, к кому: «Как?!». В следующее пастор моргнул, ослеплённый снизошедшим на него светом.

Он снова стоял в шеренге плененных, разоружённых солдат рядом с фьордом, из-за накрытых снегом зубцов которого ещё виден был накренившийся на бок немецкий корабль. Во дворе примыкавшей к маяку части солдат было немного. Немецкий военный неизвестного звания предлагал им службу в СС. Он стоял прямо, сложив за спиной руки и прохаживался вдоль длинного стола красного дерева, на котором лежали агитационные книги, плакаты, один из которых стоял вертикально, несколько флагов с вплетенными в перекрестие свастиками Кригсмарине и дышавшие друг другу в приклады неснаряжённые автоматы МП. Разговор из принужденного медленно перешёл в душевный. Во всяком случае немец старался выглядеть доброжелательно.

–– Нам – совершенным, принадлежит будущее. –– Немного путаясь в ударениях говорил он по-норвежски. Оскар вспомнил, как, среди прочих подошёл к столу и взял автомат, поднял его и подержал на весу. Ему запомнился тогда приклад с небольшим порезом. Он также вспомнил, что чувствовал нечто странное – его, побеждённого, ещё хромого, приглашали играть в большой игре. Так и не зная, чем руководствуясь, он тогда отказался. Один из сорока двух человек. Они все ушли, а его отпустили через три месяца и он, опасаясь преследования в будущем, ушёл в церквь. В те дни Оскар думал, весьма наивно, что нацисты оставляли в покое священнослужителей и послушников из уважения к вере, что его берег крест, который он выбрал, предпочтя прямой заострённому. Как выяснилось после войны, немцы не трогали их по немного иной причине: его наставник пил чай в Гестапо после каждой исповеди и с фанатизмом помогал ловить и вешать.

Всё это пронеслось перед ним в одно мгновение, а затем он снова увидел воздетые к мраку руки, в которых он держал библию и автомат. Внезапно, при взгляде на оружие, ток пробежал по его телу– на прикладе была засечка от удара ножом. Та самая. Оскар опешил, руки его затряслись. Ощущая, как вода постепенно проникает в обувь, он чётко осознал, что секунду назад засечки не было.

–– Убей! –– Вдруг раздалось в его голове.

–– Убе-е-ей! –– Зашуршали над ним все листья. Шум и шелест усилились, и он осознал, что в темноте ступают какие-то силы, что тьма сгущается, клубясь в тех местах, где были люди, что ещё мгновение – и свет погаснет, а после она ринется на него. «Бо...». Страшный, навалившийся шум не дал ему закончить мысли, но он всё равно успел её сформулировать. Потоком захлёстывающего пространство цунами, темнота навалилась на него, но слабый свет, внезапно возжегшийся где-то над ним, удержал её. Пораженный случившимся Оскар увидел, что твориться с стоявшими перед ним рабочими. Теперь это были ужасные существа. Обладавшие вполне человеческим телом, они были лишены чётких линий вытянутых вдоль швов рук, от которых поднимались трепетавшие тени. Их лица, окутанные неразборчивой тьмой, не имели чётких очертаний и линий. Это были скорее подобия лиц, которые смеялись и беззвучно кривились. «–– Убе-е-ей!». Он знал, что это не правильно, он содрогался, но его руки уже стали нацеливаться на работяг, которые, он знал это, неповинны. «Кто?!» –– Мысленно воскликнул он, в надежде и страхе силясь оторвать глаза от тьмы к свету. В это мгновение кто-то как будто взял его за волосы и помог медленно повернуть голову. Оскар посмотрел по предлагаемой траектории. Там не было ничего, лишь рядом трепетали тени, обвивавшие негра. Не теряя надежды, пастор прищурился, света стало чуть больше и под его взором темнота расступилась. Оскар увидел его.

Возле ног человека, вытянувшись и покачивая головой лежал крокодил. «Земноводное!» –– Промелькнуло голове. Крокодил тоже его увидел. И ухмыльнулся поистине дьявольски. Он словно бы был покрыт слоем извести, на котором видны были абсолютно чёрные, не моргающие глаза. С плеском подняв хвост из воды, крокодил стал радостно им раскачивать, и пастор узнал наконец звуки, что не давали ему покоя. Тут он почувствовал, как сила, удерживавшая его голову, ослабела и уже сам свободно поворачивая ей, он быстро заметил остальных крокодилов. Они стояли за каждым из людей, один за одним поднимая хвосты. Белые искры на мгновение вспыхивали в их глазах, после чего моментально гасли, а пасти раззевались всё шире и шире. И тут он понял, и понял ясно, что они – демоны и что они смеются над ним. Они были здесь, они каждый год сжирали рабочих, отравляя тем праздник и насмехаясь над светом небес. Всё тоже самое они вполне могли проделать и сегодня, но вместо этого они предпочли навалиться на него со всей своей силой (темнота снова медленно покатилась к нему), так как больше всего на свете они желали, чтобы он сам пристрелил паству свою, чтобы потом его, безумного, носимого неистовыми помрачениями и штормами, одного, окровавленного, нашли бы распростертым над кучей трупов. Он осознал всё это, и демоны вызнали это же, прочтя обо всём в его глазах. Губы его задрожали от страха. Шквал темноты ещё ускорился, они ощущали над ним свою власть, они читали в его глазах пронизывавшую тело панику. Его руки тряслись, тряслись его губы и абсолютным были их торжество. Вдруг с них сорвалось твёрдое: «–– Amen!» и смолкшую тишь разорвал грохот пуль.

Месяцем позже, пастор Оскар шёл на корабле, державшим курс на Европу. Помимо прекрасного настроения, каковое он черпал из сини воды, денег, которыми Лукас с ним щедро расплатился, нескольких сувениров из черного дерева, среди прочего он также вёз два десятка хорошо сделанных крокодиловых сумок. В их безопасности для окружающих он ни на секунду не сомневался – выделав каждую, он собственноручно их освятил.

Пастор Оскар Кардиган Унт благополучно прибыл в порт Вестервика. Месяцем позже он получил место в скромном протестантском приходе того же города, где и прожил жизнь, богобоязненную и достойную, неся людям милость и слово божье. А некоторое время спустя Швеция приняла тайный закон о стерилизации, затронувший десятки тысяч людей и искалечивший столько же жизней. Закон о стерилизации потерял силу лишь в 1976 году, под давлением невиданных масштабов скандала. Отменяли его неохотно. Поговаривают, в день, когда последнее бесчеловечное помещение закрыло наконец двери, покидавшая её сотрудница потеряла удивительную белую сумочку.

Дьявол воюет любыми путями.

О повседневный старый Я 4891 по Цельсию

О повседневный старый Я 4891 по Цельсию

first

Как он и ждал, они пришли ночью. Они всегда приходят во тьме.

Хотя Сергей Семёнович давно представлял себе эту минуту и, в меру сил, внутренне к ней готовился, предательская дрожь испуга в тот момент, когда по лошадиному подкованные грузные сапоги выбили хлипкую входную дверь, доказала ему, сколь иллюзорна была его собранность. Действительно, как мог он вообще, прекрасно зная, что бывает за то, чем он занимался последнее полугодье, продолжать сохранять внутри робкую... нет, не надежду даже – все её ростки в Здоровом Обществе давно уже были вытравлены, но призрак надежды на то... На что? На то, что его не поймают ещё сегодня, ещё завтра, ещё сколько-то. Ну а дальше? Разве не задавался он этим вопросом сам, в те столь колючие для сердца минуты, когда занимался своим преступным занятием? Ещё. Какое нелепое, глупое слово. Ему было смешно на самого себя; шум пред-арестной работы слышался в коридорной. Глазам Сергея Семёновича хотелось рыдать.

second

Яркий включённый свет в допросной комнате жёг глаза также, как эхо побоев обжигало рёбра при всяком движении.

Настигнув его, они дали волю своим навыкам протекции общества и его задержание прошло в максимально полном соответствии со всеми параграфами. Сергей Семёнович знал это и считал правильным. Это было постыдно, это шло против всего, что случилось с ним за последние полгода, свободные полгода, однако он ничего не мог поделать с собой. Дерзкая мысль о свободе мышления человека, морально-волевой вызов – всё это сдуло, как ветер пыль и теперь, сидя с запястьями, примкнутыми за спиной к спинке стула, Сергей Семёнович горевал на себя и злился на свою рождённую страхом покорность. Покорность. Где она укрывается в мятежном индивидууме вплоть до занесённого над головой кулака?

Из мрачного плена тягостных мыслей его освободил уверенный шаг, раздавшийся за дверью в глубине коридора. Без сомнения, это шёл один из них – Контролле́р. Какая ирония: из плена мыслей его освободил владелец цепей. «А что ещё остаётся?» –– Думал Сергей Семёнович, слушая скрежет ключей в замочной скважине. –– «Разве и так, и так, при любом поведении не ожидает меня конец, уготовленный каждому из нас – отступившихся? Так не лучше ли собраться с силами и держаться пусть бы только и перед самим собой?».

Рассудив так, он снова обрёл решимость той силы, которую ощущал в себе в первые дни отступничества от принципов Здорового Общества, после чего сжал за спиной кулаки.

***

Как только дверь отварилась и тень Контроллера пересекла порог камеры, вся уверенность схваченного магически испарилась. О, он слышал, что Контроллеры выращиваются с умением подавлять волю в других, более того – он лично засвидетельствовал правоту этих слухов час назад на квартире, когда его груди коснулись их подошвы, но он и представить себе не мог, чтобы один человек мог повлиять настолько скукоживающе на его самочувствие. Дело было не в том, что вошедший принадлежал к числу Контроллеров, нет, но, сразу поняв это, Сергей Семёнович также понял и то, что много бы отдал, чтобы дело крылось в Контроллерах как в организации. Ведь всё это время внутренне он противопоставлял им себя – личность массе. И вот теперь всё было гораздо, гораздо хуже – Контроллер как единица, другими словами – именно как личность, был полной противоположностью Сергея Семёновича, хотя после всего, что он узнал о них, не быть готовым к этому было ещё больней.

Коротко подстриженный блондин с обмелевшими висками, орлиным взглядом прирождённого хищника, преступно мускулистыми, с недоступно сильными мышцами рук и ног, свободными от оков и нисколько не скрываемыми униформой – чёрным спортивным костюмом, перетянутым толстым серым ремнём из наслаивающихся полос резины, папкой с бумагами на него – Сергея Семёновича, беззащитного перед их наклонным обвинительным шрифтом, и габаритными ботами, в которые словно утапливались ноги, наверняка раздавившие не один десяток непокорных голов – вот вид вошедшего винта системы, всеобъемлющей властью над собою которой Сергей Семёнович так долго буднично пренебрегал.

В безмолвном напряжении на стол упала папка, с хлопком от которой упало сердце Сергея Семёновича. Скрипнул сдвинутый стул, и глаза Контроллера очутились на одном уровне с глазами задержанного. Картонный лист дела поднялся и упал, раскрывая листы обвинение (их там было много. «Откуда столько?!»), тогда как взгляд Контроллера остался пристально-недвижим. Словно электричеством пробило Сергея Семёновича, когда в каменных стенах раздалось сдержанно-насмешливое:

–– Так-так.

third

–– Здравствуйте, Сергей Семёнович. –– Сказал Контроллер, когда согнувшийся от страха Сергей Семёнович решился распрямить плечи. Уперев руки в стол, Контроллер скрестил торчком пальцы. –– Позвольте спросить вас, Сергей Семёнович, вам известно, что у меня в руках? Остановите, пожалуйста, ваш глазной спринт, так как мы с вами здесь собрались не по делам спешки. Так как же, знаете, что это? Молчите-молчите. Я вижу, вам словно сковало язык. Я вам помогу. Это, в руках у меня – дело. Шелестит так, да? Шелестит-шелестит. Смесь бумаги и пластмассовых файлов, знаете ли, рождает такое сочетание звуков... Высший сорт. Так вот. Это – дело. Дело против вас, Сергей Семёнович. –– Не разжимая скреста ладоней, Контроллер указал на Сергея Семёновича указательным пальцем. –– А известно ли вам, брильянтовый вы мой Сергей Семёнович, на чём оно основывается и опирается?

Сергей Семёнович молчал, внутренне вздрагивая и сжимаясь от каждого целлофанового шороха.

–– А вот на этом. –– Контроллер поднял в левой руке записную книжечку, обитую чёрной синтетической кожей. –– Дневник, многоуважаемый Сергей Семёнович. А знаете, чей это дневник? Ваш, Сергей Семёнович. И знаете, что я скажу вам, ознакомившись с ним? Я обескуражен вашим молчанием. По наклону строк – нестройному, разливному – мне казалось, вы пишите с кипучей энергией, а в жизни вы знаете какой? Вы – а-энергичный, Сергей Семёнович. Что же вы молчите, откуда такая завидная покладистость? В дневнике вы были куда живее, куда... Напористее. Признаюсь, когда мы посещали вас, я думал вы выйдите и пойдёте на меня грудью, приготовился даже взаимодействовать с вами по агрессивному протоколу, а вы... Не стыдно ли вам, Сергей Семёнович, прятаться в шкафу под баррикадой из обойных рулонов и ковром для йоги? Сергей Семёнович!

По внешнему виду Сергея Семёновича любой бы мог заключить, что тот стыдиться стыдом невольника.

–– Собственно говоря, ваш случай – типичный и ваш маршрут следующий: нынешнее место пребывания, то есть эта камера первичного заключения, коридор, которым вы попали сюда, дорога лёжа в специальном транспортном средстве и палата Центра исправления на улице Революции, дом четыре. –– При упоминании цифры "четыре" Сергей Семёнович нехорошо вздрогнул. –– Однако, бегло пробегая ваши заметки, я наткнулся на энное кол-во вопросов, озвучивая которые на письме вы прямо так и кричите с подтекстом в смысле: кто бы вам дал ответ. Честно говоря, глядя на вас сейчас, такого скрюченного, сложно представить, чтобы вот эти хилые ручонки были способны писать в таком бешенном темпе, что видно по размашистости и недоведённости букв. –– Контроллер нагнулся вокруг стола и тронул тонкую руку Сергея Семёновича. От неожиданности Сергей Семёнович издал сдавленный писк, каким с одеждой пререкается утюг во время предварительного парового спуска. –– Что же. Так или иначе, я предлагаю вам почитать его вместе вслух. Его – ваш дневник, Сергей Семёнович. Давайте вдвоём поищем ответы.

Сергей Семёнович, прижавшийся к спинке стула, выглядел запекаемым изнутри.

–– Если вы не против, я тогда зачитаю?

fourth

–– Молчание – знак согласия, это хорошо. Комментарии я буду давать не так часто, приступим. Прежде всего давайте посмотрим, что побудило вас в целом взяться за перенос своих мыслей на бумагу.

6-ое, 5-ого месяца 2079-ого года, 12:33.

Неосознанно, я всегда знал, что я особенный, что я – не такой, как все. Первые годы жизни, однако, сознание этого, сегодня, казалось бы, незыблемого постулата, постоянно пребывало во мне колеблемым. Склонен считать, что во многом, это было связано с моим простым именем, которым наделили меня родители, лишённые всякого вкуса. Действительно, творческий человек, каким я являюсь, должен был бы носить имя, куда более утончённое и редкое, куда более подходящее по темпераменту, как, скажем Оскар или хотя бы Вениамин или Дэйв, тогда как на беду моих первых лет меня окрестили столь серо – Сергеем. Мерзкое имя. Всякий раз вздрагиваю, размышляя над этой несправедливостью.

Выше я выделил слово "творческий" не просто так, ибо считаю, и пусть каждый об этом знает, хотя, конечно, чувство самосохранения не позволяет мне донести до каждого это знание ввиду известных причин (впрочем, об этом позже), что творческий человек – есть наивысшее проявление человека в целом, как совокупности способностей, помноженных на интеллект и запечатанных в живой плоти, и что по этим критериям я, без сомнения, творческий человек. Само собой, рядовому обывателю привычнее было бы прочесть сроку назад словосочетание "творческая единица", так как оно давно уже и заботливо вбито в его простецкую голову и в этой данности в его голове нет ничего предосудительного. Наши угнетатели – Хозяева Общества, весьма изобретательны (предпочтительнее даже выразиться извращённо изобретательны) и терпеливы, когда речь заходит о том, чтобы подчинить нас упрощённому для нас и упорядоченному ими рабству. Они успешно привили нам это определение. Их кандалы довольно крепки... Но о них после.

тот же день, вечер.

Изначально я был ровно таким же, как все марширующие единым строем, обывателем Здорового Общества, радовался ежедневной серости жизни и не ведал глубин скрываемого обмана. Я трудился на каторге, незаметно и подло отускняющей мои природные дарования деятельностью, непосильной и выматывающей душу, а именно – был офисным клерком в частной компании. У оболваненного обывателя, доведись его пустому разуму прочесть эти строки, закономерно начало бы вздыматься негодование, заботливо заложенное в него людьми с холодными сердцами и стальными руками. Во истину, обывателю внушили, что, труд учителя или шахтёра, врача или ассенизатора, пожарного, инженера, блюстителя правопорядка или иных прочих бездельников, изо дня в день выполняющих однотипные механические упражнения, якобы трудней и полезней для Общества, чем копошение в кипах бумаг и, рассуждая дальше их логикой, протирание брюк. Наверняка бы в их головах вспылили бы фразы про кафетерий и раскачивание на креслах.

Грешно писать это, но и сам я думал похоже и до недавних пор относился к этому показному поту мужчин, возвращавшихся домой в робах и с немеющими ногами, с незаслуженным ими почтением. Работа в офисе проще на порядок. Какой это вздор! Для бездумной амёбы, умеющей только закручивать гайки и делать детей, которых потом отдадут на воспитание в детские сады, где ими займутся, может быть так и есть, однако явно не для творческого человека. Я не познал этой мудрости, пока сам не стал одним из них. Всё началось... Однако об этом завтра.

***

7-ое, 5-ого месяца 2079-ого года, 10:00. Продолжаю вчерашнее.

Я не знал, не мог знать, интеллектуальных мучений без соответствующих им занятий. Для этого был нужен первый толчок и волей случая он был мне представлен. Сложно в это поверить, но порождён он был женщиной. Я был сражён, едва взглянув на неё.

В первую очередь она была не такая. Не такая, как все те женщины, что до того окружали меня. Любой обыватель Здорового Общества знает эту картину скучной повседневности – неподражаемые калиброванные красотки, расхаживающие в большом изобилии по нашим уродливо-чистым улицам, словно гусыни. 3-ий размер высокого бюста, пышные ноги, перевязанные под юбкой кожаной стяжкой (когда одной, когда двумя), подчёркивающим аппетитность ляжек, под которыми сиденье просаживается с будоражащей амплитудой, прекрасные волосы, пахнущие шампунем, гладкая, приятная на ощупь кожа, глаза с выразительными ресницами и бровями, брусничные, чувственные губы, вежливость в обращении, что отталкивает всякого умного человека, и им подобные все остальные плоды омерзительного натаскивания нас на инстинкты Хозяевами Общества. Исключительно с этой целью они не стали выводить нас красавцами и красавицами в инкубаторах, но, словно скотине, швырнули подачку в виде бесплатных спортзалов и уличных секций спорта, оставляя тем самым иллюзию выбора, мол кто захочет – не будет страшным, стоит лишь только приложить к тому усилия. Глупейшая чепуха, несусветная чушь! Всякому очевидно, что человек, красивый внешне, безобразен внутренне. Тот же я, например, есть явственное доказательство правоты данного утверждения. Мой регистр, словесный и умственный, неимоверно расширившийся за последнее время, привнёс в мой облик ощутимые внешние изменения: из человека посредственной внешности, к которому применимо столь расхожее в нашем Обществе выражение "заготовка под человека", я превратился в человека мыслящего. Волосы мои стали жиже, короче и меньше расти. Я отощал мышцами и располнел брюшиной, щёки мои обвисли, как уши у бладхаунда, руки сделались тощими, ноги – спичками, между лопаток вырос небольшой горб, одежда приобрела мятость, а в подмышках поселилось ощущение вот только что покинутой ванный, однако в голове я преобразился необычайно. И если я и "выгляжу как ссаное чмо" – цитата одной продавщицы с киоска (что б эта дура понимала в людях!), которой я, как человек умный, конечно же, ничего не ответил, то это – осмысленный мой протест против оков инстинкта размножения, которым они удерживают нас в повиновении.

Действительно, зачем иначе Хозяева Общества оставили обывателям возможность плодить детей по старинке, тогда как в случае необходимости выровнять популяцию, мы постоянно допечатываем людей инкубаторами? Они объяснят это желанием предоставить человеку, гипотетически лишённому всех изъянов, самому творить свою жизнь. Отвратная клевета! Если бы дело обстояло так в действительности, они могли бы изначально отнять у нас этот пещерный, первобытный инстинкт, заставляющий нас заглядывать на женщин, а их – на мужчин, но они этого не сделали. Вместо этого они с усмешкой продолжили нас стравливать, сидя в креслах в своих стеклянных башнях, наверняка потирая свои потные руки.

До просветления, надо признаться, и я был слеп, и я заглядывался. Однако теперь я всё-всё знаю. Красивый и здоровый человек пола, обратного твоему – это ловушка. Это обман, предтеча контроля, против которого нужно и должно протестовать. Я, как в частности, творческий человек и как в целом – личность, ответственно заявляю: соитие с существом приятной наружностью – удел имбицилов! Вместо этого творческий и свободный человек обязан поступать так: идёшь по улице, видишь чушку с трясущимися, почти просвечивающимися коленями и гималайским хребтом на спине, две самые высокие вершины которого пробурились сквозь спину и вылезли конусами на месте груди, а на лице, что чуть выше, словно бы разгружался экскаватор – хватаешь и тащишь её в постель! И плодишь элиту! Вот это – поступок по-настоящему неординарной личности. Я за это стою. И стою твёрдо.

И вот она была именно такой: тошнотворные волосы, щербины, в которых уютно покачивались сигареты, которые она курила, тощее тело, облачённое в костюм, состоящий из одной детали – длинного платья, лишённого формы лилии, расходящейся от талии к туфлям и полностью трубного, состоящего из маленьких чёрных блёсток, напоминающих чешую, татуировка на руке в виде змеи, оплетающей дерево, на цепи которого восседал кот, словно бы запылённые мешки под глазами, растрескавшиеся губы. Иными словами – она была изумительна! Вот только заметил я это не сразу. Вместо этого я, как и все, скривился в гримасе естественного отторжения, на деле же никогда не бывшим естественным и только чудившимся мне таковым из-за образа человека Здорового Общества, навязанного пропагандой.

В тот день я не особо обратил на неё внимания и, как и все, довольно скоро возвратился к работе.

***

Некоторое время спустя мы с ней снова встретились возле моего дома, как я тогда думал – чисто случайно. Она попросилась войти, причём так грубо и настойчиво, что я смутился.

Едва эта особа оказалась в апартаментах, как села в кресло, закинув ноги на стол, так, что я мог видеть тень, нависавшую над половым вместилищем.

Ухмыляясь, она задымила таким термоядерным смрадом (как оказалось позднее – это был вымирающий «Беломор»), что, честно сказать, я думал усопну, если не от удушливого аромата, то от горячей пунцовой краски стыда, залившей моё лицо до самых воротников. Затем, открыв рот, она начала говорить вещи, потрясшие моё сознание...

Конечно, сейчас я не могу вспомнить, что же конкретно она сказала или корректней – в каких формах была подана информация, меня поразившая, но только помню, что всё это было так умно, что я аж затрясся. Помню, она говорила что-то о всеобщей глупости. О всеобщей глупости, да! А кто бы ещё рассказал мне об этом?! Да и от кого эти волшебные разрушительные слова, сметающие все барьеры, звучали бы убедительнее, если бы не от неё, столь выбивающейся из общей массы? Как сейчас помню, я понял тогда всё о грандиозных размеров лжи Хозяев Общества, о ночных арестах, о рабской сущности нас и о бесчеловечности выстроенной над нами системы, о... Обо всём! Одна страхолюдина поведала мне тогда куда больше, чем я узнал за всю мою жизнь, и это знание...

–– Ну да хватит. –– Сказал Контроллер, отодвинув от себя книжечку и потирая глаза костяшками пальцев. Довершив это дело, он опустил руки и обратился к Сергею Семёновичу: –– Сергей Семёнович... Вы вообще понимаете, на основе каких принципов сейчас будете подвергнуты длительному заключение?

–– На принципах бесправия и тоталитарного беззакония. –– Вдруг резко подавшись, выпрямился Сергей Семёнович. –– На принципах вашего бездушного государ...

–– Э-эх... –– Выдохнул с грустью Контроллер. –– Наше, как вы изволили выразиться, бесправное государство...

–– Вы снова перевираете! Я сказал...

–– Так вот. Наше государство, а именно – один из его принципов, задействованный в данный момент, применительно к вам – это принцип недопущения скатывания человека в состояние тупой скотины. Принцип недопущения деградации.

–– А кто решает за человека?! –– Выкрикнул Сергей Семёнович.

–– Решают сильные, Сергей Семёнович. Как и всегда. Как и везде. Решают сильные. В данный момент – явно не вы. Посмотрите на себя, Сергей Семёнович. Вы похожи на тлю, если не того хуже. Я не решаюсь так вольно, как вы, цитировать в ваш адрес оценочные суждения торговки киоска, однако, на мой взгляд, она не далека от истины. Вы ведь превратили в себя...

–– Это моё дело!

–– Это не ваше дело. Ваше дело – это развиваться и жить. Здесь мы вас не стесняем. Хотите – рисуйте. Вокруг полно художественных школ в полной доступности. Хотите – читайте. Хотите – изучайте иностранные языки. –– Контроллер потянулся под стол, затем слегка нагнулся и что-то нажал. –– Хотите – путешествуйте. Как внутри страны, так и загранично. Опять-таки дополнительный стимул изучать языки... Столько возможностей! А что вместо этого сделали вы? Уволились с работы и заперлись в доме, постепенно продавая обстановку и превратив его в конуру, где только и делали, что писали это... Ну пусть дневник, хоть я и считаю, что этим бумагам нужно присвоить имя «Хроника неврастении». Вы хоть осознаёте, что сами вырастили себе грыжу, испортили зрение, судя по вот этим штрихам у вашего носа – подхватили сифилис от вашей подруги...

–– Наглая ложь! Мы ведь на зло вам предохранялись!

–– На зло нам?.. Ах да. Кстати на счёт этого. Этот момент ещё с первого прочтения бросился мне в глаза. Вы хоть осознаёте, как глупо выглядите со стороны? Вот, например. –– Контроллер вновь взял дневник и, почесав нос, принялся его листать. –– Ага, вот. Вот здесь вы пишете, что теперь взяли за правило ненавидеть цифру четыре. Так как это – наша цифра, и что где-то там в Азии она означает смерть, и что вообще...

–– И что вообще вы взяли её для насмешки над богом! –– Вскричал Сергей Семёнович. Его глаза, казалось, крутились и, угоди Контроллер вдруг между них, его бы перемололо, как в мясорубке. –– Потому что четыре – больше, чем три, а это значит...

–– А это значит, что нам, по видимости, стоит отменить арифметику. Нам эту цифру, какую присвоили, с такой и живём, Сергей Семёнович. Присвоили бы девять, жили бы с ней: был бы у нас не четвёртый отдел, специализирующийся на буйно помешанных, а девятый. Но вы бы и тогда усмотрели бы вы этом какое-нибудь надругательство над чем-нибудь. Знаете, почему?

–– Почему?

–– Да потому что у вас, у таких как вы, вечно всё сходится. Вы – сумасшедший, Сергей Семёнович. Вы рухнули с дуба. С того самого дуба с котом, который оплела змея вашей ненаглядной ВИЧ-инфицированной. Вы вообще осознаёте, что постоянно делали что-нибудь на зло нам? Да если бы вам на глаза попался бы циркуляр о том, что при поступлении на службу от нас требуется, в том числе, наличие обеих ног, вы бы не задумываясь себе одну отпилили!

–– Н-нет!.. –– Несколько неуверенно выкрикнул Сергей Семёнович. –– Наверное...

В коридоре тем временем послышались медленно приближающиеся шаги.

–– Лучше скажите мне, почему вы бросили зачитывать написанное, а? Глаза режет?! Боитесь правды? Вы побоялись процитировать мои взгляды на общество! Вы...

В этот момент вошёл ещё один Контроллер, одетый точно также, как первый и отличавшийся от него только копной коричневых волос, возвышавшихся над чёрной медицинской маской, скрывавшей его лицо. В руках вошедший держал чёрную резиновую дубинку. Первый Контроллер указал на Сергея Семёновича с щелчком. Тот резко стих, сжавшись, как пружина и зашипев, как кот, облитый кипящим маслом. В следующее мгновение вошедший вломил ему довольно основательно и со знанием дела. Сергей Семёнович пискливо скис. Контроллер кивнул Контроллеру и этот Контроллер отступил за спину блондина-Контроллера, являя при этом невозмутимую механичность тюремных часов.

–– Ну вот вы и снова войлочный, Сергей Семёнович. –– Сказал Контроллер, допрашивавший его. –– А то что-то взбухли в последнее время. Давайте лучше сейчас, раз уж вы затронули тему нас, сличим личности. Вот вы и я. Я – человек подтянутый, со спортивным телом, может быть – по сусекам, но всё же начитанный, имею уютную трёшку и дачу у речки с образцовой звукоизоляцией в спальне и рабочем кабинете, причём обеих жилплощадей. Жена у меня не из столь любимых вами костлявых заморышей, не шлюха, не дура. Трое детей, на подходе четвёртый. Вот только не морщитесь, Сергей Семёнович!.. У меня есть машина и мир вокруг, приятный и развивающийся, с ванильной выпечкой по вечерам и общественной баней каждую пятницу. Я, скажем так – типичный представитель нашего мира. Моего мира. А есть ещё ты, Сергей Семёнович – плод утаённой связи Голлума из LOR с Гримой Гнилоустом всё оттуда же. И знаешь-те, что? Такому, как я, абсолютно плевать на мнение такого как ты касаемо устройства нашего мира, потому как все прелести своего ты являешь сам, в себе. В своём дневнике ты набрасываешься на ужасы общества потребления. Вот только у нас давно уже не оно. У нас Здоровое Общество – общество труда. Что ещё?.. Ну вот, взять хотя бы здания из стекла, в которых сидят они. Что это за здания, где ты их видел? Тремя страницами дальше ты ведь описывал их в центре нашего города. У нас в городе ни одного стеклянного здания, мы – курортная провинция! Кирпичи, ротонды, террасы, балясины, витые лестницы, мрамор, дерево – да. Стекло – только в окнах. А вот эти вот, туда дальше, монструозные бетонные могилы, в которых они давно похоронили себя и хотят схоронить всё человечество, тоже будто бы в городе, в этом же самом. Подскажешь, где?

–– Я ничего не буду отвечать, вы всё равно только невиновных сажаете!

–– Кого, например?

–– А бабка Олеся, которую повязали на рынке среди бела дня?!

–– Это у которой в подоле и корзинке нашли шестнадцать килограмм проводов и тротила? И в два раза больше в погребе? И, сняв парик с которой, выяснилось, что это вообще тридцатисемилетний канадец?

–– Не верю! Подстроили! Подбросили!

–– Кого? Канадца?

–– А-а-а!

–– Ладно, понятно. Костя, держи его. Сейчас отвязываем – и в дурдом, на капли.

–– А потом – в баньку?

–– А потом – в ба-аньку!

На этой чудовищной ноте следы Сергея Семёновича безвозвратно теряются. Бездушный государственный механизм сделал своё субординационное дело: после лечебного курса Сергей Семёнович вспомнил, что до помешательства его звали Андреем и что ему нравились пышные дамы.

Вот так свобода и умирает – в плотских объятиях.

Громкий Нэд

Громкий Нэд

Серёге Агаркову.

Пока ты сомневаешься, мы с Ozon-ом творим.

Аудиокнига... «Быстрое путешествие»

***

День начинался... Скомкано. Я сидел в своей квартире. Просто сидел и всё. Скоро должно было прийти письмо, но я не переживал, так как... Был в отпуске. Ах да, я же уволился с работы. Точней – ушёл в отпуск. Вот.

Вокруг меня были, лежали... Обои в общем. И телевизор. Но я его не смотрел. Так как... Он не работал. За окном был дождь. Чёрный дождь ночью. Я решил, что да, завтра тебе, Ник Эндрюс – так меня зовут, почтальон, наверно, письмо не принесут; такие лужи, сказал я себе.

Встав, я ударил по телевизору, но он всё равно не стал работать. Тогда я лёг на диван, с которого встал и решил поспать.

–– О-о, какой диван! –– Сказал я себе. –– Хром-пчу, хром-пчу, хром-пчу!..

[«–– Эй-эй-эй-эй-эй-эй!.. Ты-ты... Сюда-сюда... Стой-стой... Делай-делай-делай-делай... Муа!»].

–– А!.. Что за бред?..

Встав, я пошёл в душ и почистил зубы, после чего посмотрел в окно. Дождь всё ещё шёл, но было холодно. Люди – вон, женщина, шла, были одеты незнамо как... В какой-то куртке что ли? Ну, у нас же осень, да. Поздняя осень.

Я надел куртку джинсовую, да и... И ещё ботинки, потом штаны, шапку, как у ковбоев, только у рыбаков такую... Ну в общем, видел я. Типа рыбацкую.

Телевизор к этому времени уже заработал, и я решил его выключить.

[–– Здравствуйте, мы находимся...].

–– Так, где пульт?

[–– Пш-ш-ш... Здесь есть вообще всё, даже двери, вот видите...].

–– Чёрт, не та кнопка...

[–– И сегодня у нас в гостях... Нормал Алман! Норман Алман, привет!].

[–– Здорова!.. Пф-ф-ф...].

–– Ну наконец-то.

Выключив телевизор, я присел на корточки возле него, под тумбочкой... Под тумбочкой, на которой он стоял, была коробка моя... Из-под обуви. В ней я хранил мормышки. Мормышки, да... Тц-тц...

Я открыл коробку. Она была в куче пыли.

–– Кх-кх! Вот чёрт!

И в ней были разные насадки для рыбы, ну те, которые са́дятся на крючок. Я расстегнул коробку и стал вываливать их в карман, который подставил специально вниз под это дело. Потом поднялся, взял свою удочку из угла, возле входа ключи лежали на полке, их я тоже взял.

Закрыв дверь и вышев, я спустился по лестнице и выбрался из подъезда. Тут стояла лавочка. Она была мокрой. Ну, возле клумбы стояла. Не знаю, красили её или нет.

Рядом стоял гараж, железный. Это был мой гараж.

Отодвинув дверь, я вошёл. Здесь слева висел дождевик.

–– О, дождевик! Да... Дождь ведь идёт. Надену его, пожалуй.

И я надел его. Достал ключи из кармана и сел в крузак.

[–– Брум-брум-брум-брум-брум!].

Я чуть проехал, потом остановился и закрыл дверь. Тут шла какая-то женщина.

–– Женщина, здравствуйте! –– Сказал я, открыв форточку и смотря из-под дождевика.

–– Здравствуйте. –– Сказала она. –– Что вы хотите?

–– Можете, ну... Вон ту дверь закрыть?

–– Вон ту дверь?

–– Да. Гаража дверь. Которая отрытая вон. Мне просто лень выходить.

–– Выходить лень ему, да? Вы издеваетесь? Как вообще вас зовут?

–– Меня? Н... Нэд? Эндрюс.

–– Нэд Эндрюс?

–– Нэд Эндрюс, да. Так чего вы хотите?

–– Сам вылазь и закрывай свою дверь. Не видишь разве, какой идёт ливень?

–– Ливень?

Дождь начал усиливаться. Я вылез.

–– Вот чёрт.

Она к этому времени уже ушла дальше.

–– Придурок...

–– Что?..

Н-да, сказал я себе, закрыв гараж и сев в машину. Совсем уже обнаглела.

После этого я поехал к реке.

–– О, что это – радио? Ну-ка включим...

[–– Пш-пш...].

–– Блин, ну как так-то?

Дорога шла всё дальше и дальше. Справа был лес. Он был очень чёрным, ничего, практические, не было видно в нём. Там всё шелестело и ещё шёл дождь. Небо было пасмурное. Стекло заливало.

–– Вот чёрт! Что ж так заливает?

Тут за поворотом показался полицейский. Он показал на меня и сделал мне... Определённые команды, чтобы я остановился. Я остановился рядом с ним и в этот момент в него полетела грязь... Из-под колёс.

–– Останавливайтесь, пожалуйста...

[–– Ш-ш-ш...].

–– Ох ё!..

–– Простите, сэр. Вы не ушиблись?

–– Не ушибся ли я? Сам что ли не видишь? – весь мокрый стою. В грязи.

–– Простите, сэр.

–– Простите, как же... Как вас зовут?

–– Нэд. Вот права.

–– Куда едешь, Нэд?

–– Куда еду?.. А какое вам дело?

–– Что? Ты поговори мне ещё здесь! Куда едешь, спрашиваю.

–– На речку еду.

–– На речку едешь?

–– Да.

–– В такую погоду?

–– Да. А что?

–– Вон, ветер с дождём какой хлыщет...

–– А я в дождевике.

–– В дождевике, да? Ну, это... Нормально.

–– Нормально, да.

–– А что в багажнике у тебя там?

–– В багажнике?

–– Да, в багажнике?

–– Та-ам...

–– Так, знаешь что?

–– Что?

–– Выходи из машины.

–– Выходить?.. Но зачем?

–– Так надо. Быстро выходи из машины, говорю тебе.

Он выхватил пистолет и направил мне в живот.

–– Спокойно. Я вот, уже выхожу.

–– Подходи к багажнику, так... Медленно, чтоб я видел. Открывай его.

Открыв багажник, я увидел лопату, на которую капал дождь и чёрные пакеты. У меня в них колёса лежали зимние. Я когда-то привёз их и забыл вынуть.

–– Ох ёпта!.. Это что?

–– Это колёса.

–– Какие колёса, а? Ты убил что ли кого-то?!

–– Что? Нет...

–– Не двигайся, я сказал! Джексон...

Я стоял, можно сказать, в полном шоке и не знал, что мне делать. Он потянулся за рацией и в этот момент я решил, что мне нельзя в тюрьму.

Шагнув, я схватил его и ударил в голову.

[–– Фш-ш-ш...].

–– А-а-а!

Он упал, выронив пистолет. В его машине никого не было.

–– О-ох, сука!.. Ты что творишь?!

Я взял пистолет и выстрелил ему две пули в голову.

[–– Пуф! Пуф!].

–– А! А-х-х-х...

Что за чёрт, сказал я себе. Он лежал под дождём, весь в крови. Я убил его жёстко.

–– Вот чёрт, что же мне теперь делать?

[–– Клонс! Клонс, приём!..].

–– Вот чёрт, рация!

Я быстро сел в машину и нажал на газ.

Я быстро поехал дальше, чтобы уехать отсюда, так как скоро полиция начнёт искать его. Что же делать, спрашивал я себя. У меня капало с дождевика. Я посмотрел под ноги и увидел, что там была лужа с кровью. Не только с водой, но и немного крови, когда стрелял в него, обрызгала меня и теперь скатывалась.

–– Вот чёрт!

Я доехал до небольшой забегаловки, которая была отсюда в пятнадцати километрах. Мне надо было ехать дальше, но закончился бензин, и я решил заправить бензина.

–– Добрый день.

–– Добрый день, сэр.

–– Мне нужно купить бензин вон для той Таёты.

–– Хорошо, с вас сорок... Пять долларов.

–– Сорок пять долларов?

–– Сорок пять долларов.

–– Ничего себе.

–– Что-то не так?

–– Ну да, не мало.

–– Ну, вот так.

–– Вот, держите.

–– Спасибо.

Я купил бензин и пошёл на колонку, чтобы заправить бак. В этот момент какой-то мужик забежал на заправку. У него был дробовик.

–– Стоять, сука! Руки кверху держи! Это ограбление!

–– А-а-а!

–– Молчи, я сказал! Давай всю мелочь!

–– Эй, мужик!

–– А-а?

Он обернулся, я выстрелил.

[–– Пыф!].

–– А-а-а!

Он упал. Я подошёл и выстрелил в него остаток магазина.

[–– Пыф! –– Пыф! –– Пыф! –– Пыф! –– Пыф!].

Он был в такой куртке... Зелёной. И весь бородой, почти... Зарос. С густой бородой, колючей, которая была у него вокруг рта и из ушей лезла, точней – за ушами.

–– Спасибо вам!..

Я поднял дробовик и выкинул магазин в магазине, после чего сел обратно за руль.

***

Я ехал быстро. Теперь у меня был бензин, и я мог так ехать. Но теперь я думал, что делать дальше. Ох, Нэд, говорил я себя, ну и попал ты в заварушку... А дождь всё лил, понимаете?

Тут я доехал до небольшой тропинки, ведущей в лес. За ней были горы, очень далеко. Их было практически... Ну, не видно из-за дождя. Всё там было чёрное и я туда свернул, чтобы уйти от полиции.

Я ехал, вглядываясь в темноту. Рядом, с боку лежал дробовик того мужика. Он был заряжен, я его проверил, когда садился в машину, плюс у него патроны были, я их тоже взял тогда, на заправке.

Внезапно впереди ударила молния.

[–– Бу-буф-ф-ф!].

–– Ох, ё! Что за бред?!

Тут я заметил в лесу, как бы волка. Но потом понял, что это был куст. Фу-ух, это куст, говорил я себе. Не хватало ещё волка здесь встретить.

Внезапно ожило радио:

[–– Ф-ф-ф... Она, сгорбившись, точно шахматный конь из дорожного набора путешественника поездом, подсматривает за плачущей тяжёлыми, но безумно эротичными слезами секретаршей в крохотную, как совёнок с маленькой базукой, дверную щель, боясь тем самым страхом, который переживал Ланселот перед тем, как сказать Артуру, что разбил любимую вазу, не то что пошевелиться, вздохнуть, чтобы не спугнуть этого милого пушистого кролика в своей естественной среде обитания, как богомола в стрингах спугнули высокие цены на заказную статью в журнале «Эсквайр»... Ф-ф-ф...].

–– Да, бред какой-то... –– Сказал я и увидел впереди речку. Она вся заросла камышами и тут я вспомнил, что как раз здесь – в эту сторону, была граница с Мексикой. Точно, подумал я. Я могу переплыть её и начать жить среди мексиканцев.

Заглушив двигатель, я взял дробовик и вышел под дождь.

–– Жалко, конечно, бросать такую машину. –– Сказал я. –– Но что поделать?

Спустившись к кустам, я нашёл лодку с сетями. Наверно кто-то рыбачил здесь, когда светит солнце. Может из жителей.

Я сел в лодку, оттолкнул её и поплыл, найдя внизу вёсла. Одно из них сразу сломалось, и я его выбросил, но мне хватило и одного весла.

Я проплыл через речку и выбрался на тот берег. Он был весь в грязи из-за дождя, и я подскальзывался.

–– Ах ты ж ёпт!..

Выбравшись, я прошёл вперёд и сразу понял, что оказался в Мексике – вокруг были кактусы, они стояли по-над дорогой. Один из них был высокий и смуглый, как Папа Карло.

Пройдя по дороге, я увидел, как впереди едет автобус, наверное – от границы, и поднял руку. Он затормозил.

[–– Ф-ф-ш-ш-ш!].

–– О, привет!

–– Привет!

–– Ты что, американец?

–– С чего ты взял?

–– Ну, ты похож на американца.

–– Да?.. Ну может быть. Ладно, не важно. Место свободное у тебя есть?

–– Конечно есть, проходи. Скоро приедем в бар.

–– В бар – это хорошо.

–– Но там это...

–– Что?

–– Там есть только брэбзи. И нет колхоза.

–– А? Ну окей. Доллары принимаете?

–– Да, конечно.

Расплатившись, я сел и прижался к окну. Сзади болтали два мексиканца, но мне было по барабану. Я думал о том, что оставил такой хороший автомобиль где-то в кустах.

Когда мы отъехали уже далеко от речки, я вдруг увидел, как из кустов, где до этого вышел я, весь в грязи, в чёрном дождевике выбрался агент полиции. Он был один, но мы уже уехали далеко.

полгода спустя, бар «Гринго».

–– Вы не знаете этого человека?

–– Этого, без усов? Который на фотографии?

–– Ну да.

–– А что такое?

–– Это – опасный преступник, Нэд Энврис.

–– Нэд Энврис?

–– Да. Он... Многих убил там – в штатах. Разыскивается за убийства и ограбление одной заправки.

–– Ну-у, нет не знаю. У нас нет такого.

–– Что, ни разу не видели здесь его?

–– Нет, не видел.

–– Ну ладно, спасибо.

–– Не за что, офицер.

Полицейский вышел, а я налил себе «Брэбзи» и посмотрел ему в след, скручивая усы. Теперь у меня были рыжие волосы, и я по-другому носил их.

Придурок, подумал я. Я никого не грабил.

Я сидел в баре и думал о том, что всё это как-то странно... Хотя, с другой стороны – стандартно.

Я сидел в баре и... Думал. За окном начинал накрапывать дождь.

Е.В.Ж.

Е.В.Ж.

Одному старому и пока что – живому чёрту.

Некоторое время назад, на труднодоступной сегодня платформе, вышел видеоролик, по всему позиционирующийся как образовательный. Поскольку указание его названия в печатном виде неизбежно повлечёт за собой ознакомление публики с его содержанием, что, по мнению автора только сыграет на руку этому рассказу, я оставляю его здесь, уделив ему даже отдельный абзац (см. ниже).

Ролик назывался (и ещё называется): «Книга, как процесс познания смысла. 100 великих книг: напутствие для читателя. (на этом название не обрывается, однако и приведённого фрагмента для поиска читателю хватит с лихвой)» и, если свериться с данными из описания, был опубликован 24.06.2021-ого года.

Начинается он с сопровождаемого вдохом пожелания здравствовать, за которым в течении одной девятнадцатой хронометража один не самый приятный старик, сидя в кресле на фоне цвета зрелых лет, ведёт перечёт своих регалий с покачиванием головы, производящимся бессистемно. Далее следуют не мене пространные рассуждения, вперемешку со всё с теми же покачиваниями занимающие ещё некоторое время и способные удовлетворить своим содержанием строптивых юношей, пока не нашедших своего места в жизни и временно прибитых её волнами к литературному пляжу, жриц бога «–– Тише!» – закутанных в тюль библиотечных графинь, а также творческое любопытство неопытных писарей, когда они находятся у начала пути и всерьёз размышляют на свободные темы, как то: "а будут ли они издаваться или не будут?" и ещё "будут ли издевательства за них грызться?" или "и если «да» (подразумевается «да»), то с какой интенсивностью?".

Вообще говоря, на этом пересказ ролика можно было бы и заканчивать, причём вместе с рассказом, потому что, дойдя до цитаты, припасённой на низ, читатель уже и так осведомлён о том, что литература сегодня мертва и безынтересна в том числе и ему самому, а если и нет, то это фикция.

И тем не менее, среди прочего в ролике было сказано следующее:

–– Человек не может жить без смысла жизни. Тогда его жизнь пуста, примитивна и очень похожа на смерть. Ещё не физическую, но интеллектуальную. И чтобы избежать этой смерти, конечно, надо находиться в постоянном процессе становления, изменения, знания... А здесь вам помогут только книги. Больше – никто! Ни ваши приятели по пивной, ни ваши приятели по бизнесу, которые живут также в этой э-э, гонке мартовского зайца по полям. Только книги. Почему? А книги – они в стороне. Они смотрят на этот безумный бег со стороны. В каждой большой книге, а в тех ста книгах, о которых мы будем говорить это обязательно присутствует, все эти сто книг, все имеют очень мощный философский компонент... Они все мировоззренческого плана. Каждая из этих книг передаёт вам определённый опыт того, как подняться над суетой... Как научиться задавать... Серьёзные вопросы. Я помню один эпизод, я ехал на троллейбусе, по... –– Дальше гражданин умудрился несколько раз перепутать адрес, но это ничего, прощается по летам. ––... И там неожиданно подсел к нам... Входит какой-то сумасшедший. И вот он сел и закричал, на весь троллейбус. Я понял, это – счастливый человек, обретший смысл жизни. Как сказал поэт – всё помути, где с вами я купаюсь, милые друзья. И многие из успешных топ-менеджеров, прости меня господи, могли бы вслед за этим сумасшедшим, с такой же радостью прокричать относительно своего fake-ового смысла жизни... Он закричал так: вот вы сидите здесь – это к нам – а не знаете, что у нас на обед сегодня будут макароны с котлетами!.. И на лице была улыбка радости и счастья...

––––––

Небо было холодным, как и всё вокруг. Не так давно стало светать и самые высокие крыши сделались серыми. Улицы внизу устилал снег, но как и они, отсюда он был плохо виден. Первушин стоял на наблюдательном пункте, с которого к окрестным зданиям были переброшены лестницы. Бомбёжка кончалась, дома гудели совсем далеко и, покараулив ещё немного, он, развернувшись, поплёлся по лестнице вниз, медленно спихивая ноги с каждой ступеньки, два месяца как поросших скользкими надолбами. Где-то внутри оставшегося за спиной два пролёта назад коридора, ветер скрёб углы, однако из-за тотальной усталости Андрей почти месяц не слышал природы. Последнее время он был совсем плох, а после потери двух карточек стал ещё глуше и тихоходнее.

Выбившись из сил за пролёт до выхода, Андрей остановился и очень медленно склонился к стене. На шапку осыпалось немного покрывавшего её инея. «Пар почти не идёт» –– Словно бы откуда-то вынырнув, отметил Первушин. Он слабо кивнул сам себе, получив на плечо снежных колючек, уперевшись рукой отклонился от стены и продолжил сбрасывать ноги до самого низа.

Парадная была открыта; вверху, над козырьком, висела погасшая синяя лампочка. Никак не отреагировав на шинель, мелькнувшую вдалеке на перекрёстке, Первушин направился к дому, двигаясь по ещё не освещённой тропе между сугробов. Пройдя квартал, он отметил отсутствие облезлого чугунного тазика, который ещё вчера вечера лежал здесь, выглядывая кверху спиной.

Шагал он медленно. Столь же неторопливо над ним проплывали обросшие сосульками подоконники. Справа, чернея контуром, в дороге посреди улицы зияла воронка, оставленная двухмоторным бомбардировщиком; шедшие позавчера весь день хлопья почти ничего не изменили в её облике.

Свернув налево, Андрей увидел ноги, обмотанные безобразными тряпками и затвердевшие за ночь (это было понятно по окаменело смотревшимся линиям одежды). «Нужно будет позднее доложить в исполком» –– Подумал Первушин, глянув на своё серое пальто и чёрный шарф – подарок жены, матери Светы и Саши. Как и её старшая дочь, Агафья Яковлевна лежала в другом конце города, в братской траншее где-то на кладбище, где именно он пока разузнать не сумел.

Не думая ни о чём, Первушин вошёл в парадную с плохо просматриваемым изображением дореволюционной резьбы на стенах и, пройдя устланную снегом её часть, минут за десять добрался до квартиры. Пройдя в прихожую, он без движенья поёжился, уловив устоявшуюся в квартире зыбь и остановился возле поворота в гостиную, где не было ничего, кроме тёмного следа в том месте, где полтора месяца назад стоял шкаф, и "высокая" стопка ещё не сожжённых книг – пятнадцатый том собрания сочинений Толстого и «Детям о Ленине». В таком порядке они лежали одна на другой и утренний луч подал на них из единственного уцелевшего окна из-за матраса, съехавшего набок во время бомбёжки. «Сегодня сожгу» –– Окинув библиотеку, решил Андрей. Как и в его квартире, во всём доме от самого верха до самого низа мебели больше не было.

Как и повсюду, потолок комнаты, в которую он вошёл после, был покрыт слоем наледи, казавшимся мутным из-за зафанеренных окон. Глядя из-под бровей на то, как по льду проскользнуло пятно отражения, он подошёл к ждавшему его комочку.

–– Саша... –– Слабее, чем зашуршавший в матраце сквозняк, позвал Первушин. Укрытая холмиком телогреек девочка отвлеклась от ковыряния пола и выжидательное подняла на него глаза. –– ... Пойдём прогуляемся. Немного пройдемся, проведаем Станислава Капитоновича, а после сходим за хлебом.

Начав было снова ковырять угол, девочка вновь подняла глаза, на этот раз выражавшие измождённое одобрение. Тронув пальцем одну из курток, Первушин спросил:

–– Снова куртку сосала?

Девочка облизнула губы.

–– Ну-ну, пошли.

Не без труда одев Сашу, Андрей вышел с дочерью на лестницу и, сходя к выходу, подумал о том, что на пункте выдачи говорили, что скоро начнут эвакуировать деток. «Хоть бы так» –– Подумал он, после чего вновь стал потерянным. Минуту спустя на соседней улице показались две слегка наклонённые вперёд фигуры.

***

До парка они не дошли, так как с одной стороны – не было сил (он был далеко), а с другой, у них уже три недели была отговорка, что они всё равно были же там тем воскресеньем, так что дойдут до него в следующий раз. В последние несколько шагов, как показалось Первушину, у него прихватило сердце – оно размеренно стучало в голову, как бьёт о доску дверное кольцо, так, что он даже хотел за неё взяться, но руки отказались подняться к вискам. Вместо этого они повернули у повреждённого дома, решив обойти его параллельной улицей и за малым не столкнулись под аркой с закутанной в пальто девушкой. Посмотрев друг на друга, они разошлись и тут вдруг в ушах участился пульс метронома, донёсшийся откуда-то из-за домов. «Обстрел!». Эта мысль, мгновенно вспыхнув, точно также погасла. Потянув Сашу, он прижался к стене. В тот же момент к противоположной стене арки прижалась девушка. Внезапно, ударило совсем за стеной, так, что кирпичным хохотом заходило всё здание, и прошедшая через ноги волна сильно его толкнула. Помогая себе тем, что отбалансировал дочку, Андрей ещё сильнее наклонился к стене, вслушиваясь в эхо взрывов. Минут через сколько-то (он не считал), они затихли и, обернувшись, он увидел плачущую девчушку. Всхлипывая, он зажимала рот платком. Подойдя, он спросил:

–– Добрый день, гражданка. Что случилось у вас?

–– Х-хлеб... –– Плача, сказала она. –– Я... Несла... Сестре... В госпиталь. А... А тут... О, господи!..

Не в силах помочь ей, они пошли дальше.

***

Вход в дом Станислава Капитоновича был также мрачен, как и любой другой. Ступени и стены обледенели, по углам тянулись колючие дорожки жирного инея. Прошло, наверное, с четверть часа (т.е. примерно столько же, сколько они потратили, проходя мимо двух заброшенных зданий, месяц назад бывшие парикмахерскими), пока Андрей с дочерью поднялись на второй этаж, держась, она – за него, а он – за перила. Лестница здесь была широкой, с большим уклоном и снизу казалась будто бы развали́вшейся. Глядя в пустоту раскрытой двери, Первушин поймал себя на мысли о том, что ему больно стоять, которая, впрочем, почти сразу исчезла.

–– Станислав Капитонович! –– Возможно громче произнёс Андрей, просовывая голову в коридор. –– Станислав Капитонович, вы дома?

Ответа не последовало.

В конце концов он решил, что лучше не оставлять девочку у двери и завёл её в коридор, оставив возле курток, валявшихся на полу и висевших рядом на настенной вешалке, после чего осторожно вошёл на кухню.

На кухне не было ничего, кроме разбитого окна и кучки осколков, валявшихся возле водопроводной и тонкой батарейной трубы, пышно обросших отошедшей краской. Окно выходило на другую улицу и за оградой опустевшей клумбы видны были два промёрзшие трупа в чёрном, засыпанные у головы. Никого не найдя, Первушин вернулся в коридор.

–– Станислав Капитонович!..

В этот момент он увидел, что голова дочери немного наклонена и что она смотрит на холмик сваленной одежды. Воротник одной из дублёнок был отвёрнут и из него выглядывали редкие волосы. Андрей подошёл к находке, напрягая зрение. «Станислав...».

Станислав Капитонович сидел, согнув ноги, под двумя куртками, опустив руки на колени и полу-прикрыв глаза. Из посиневшего открытого рта видны были пришедшие в негодность зубы.

С первого взгляда Андрею подумалось, что ему ясно, что здесь случилось: очевидно, по возвращении с воздуха, Станислав Капитонович решил повесить куртку. Упав, та утянула за собой ещё две (третью куртку Андрей увидел теперь, под ногой умершего). Видимо, не сумев поднять их из положения «прямо», Станислав Капитонович наклонился, не удержался и был вынужден сесть, после чего покой показался ему притягательней жизни. Сев передохнуть на чуть-чуть, он сам не заметил, как тихо умер – пуговицы дублёнки мертвец всё ещё сжимал в одном кулаке.

Поняв всё это, Первушин понял также, что не станет его хоронить, т.к. сил вынести друга ему не хватит и решил, что первым делом сообщит о нём по приходе на работу, а уже после него сообщит о находке более ранней. Развернувшись, он стал не спеша осматривать дом, водя по голым стенам взглядом подавленного, равнодушного человека. Внезапно, всё существо его пронзило постыдной радостью, когда в углу у ещё одной батареи, он нашёл крохотный сухарь, завёрнутый в пищевую бумагу, а в другой комнате – покрытое тонким морозным слоем полено и тонкую тетрадку. Это оказался дневник и в нём не было почти ничего, кроме общих городских наблюдений, а также жалоб на снижение суточной нормы. «Будет чем растопить, будет, чем растопить» –– Подумал Андрей, выходя в коридор.

Приступ раскаяния настиг его с той же не знающей жалости остротой, с которой до этого его кольнула радость: встретившись вновь взглядом с умершим, Первушин почувствовал себя самым низменным из воров и, если бы мог, загорелся бы алым. Он опустил голову и произнёс тихо-тихо, глядя на ноги дочери:

–– Прости меня, Станислав Капитонович... Я... Не по совести это, знаю, прости...

Сказав это, он вышел, взяв за руку дочь и опустив голову. Две ступени спустя Андрей вынул сухарь, разломил его пополам, ссыпал дочери в рот его большую половину и крошки, спрятав бумагу из-под него в карман. Отправив в рот меньшую половину, он дошёл до конца и уже перед выходом отнял от полена дневник и спрятал его на грудь под одежду.

***

День обещал быть пасмурным и в мыслях, которые навеяло на Андрея повеление похоронной телеги, вёзшей на санях гору простыней с чертами людей, также не предвиделось просветления. Он, конечно, сказал им, что в доме рядом лежит умерший человек. Рабочие, в свою очередь – двое худых девчат в серых стёганых робах, начавшие тянуть за ноги тело к вставшей посреди перекрёстка повозке – попросили его не мешать им работать своей ходьбой и обойти их по переулку. Немного подумав, Андрей так и поступил.

Он прошёл влево и повёл дочь по узкой улочке, затемнённой фасадами клонившихся друг к другу домов. Впереди мелькало что-то белое и Первушин решил, что это снег.

–– Папа, папа!

Посмотрев на дёргавшую его за рукав Свету, неуверенно показывавшую куда-то вперёд, он спросил:

–– Что?

Подняв голову, Андрей не поверил тому, что увидел.

Впереди была улица, цветущая и живая, пышущая весной. Всюду ходили какие-то люди, одетые летне, а затем его носа коснулись запахи, от которых Андрей чуть было не потерял под собой ног. В воздухе были разлиты мука, мясной дым и пряность. Почти сразу же, из-за конца стены на него обернулись две странно постриженные удивлённые головы с какими-то светящимися плоскими квадратами в руках, от одного из которых к ушам державшего шёл белый провод. Преодолев овладевшее ими на секунду сомнение, питерцы, всполошившись, подбежали к нему.

***

Они с дочерью сидели в окружении пятерых галдящих парней, рассказывающих наперебой обо всём на свете и кормящих их крохотной порцией. Странный прибор, который они зачем-то звали телефоном (хотя уж Андрей-то телефоны видал и это были явно не телефоны. Где, например, их наборные колёса?) подсказал им, в каких количествах можно питаться при алиментарной дистрофии, и Андрей с дочерью послушно съели всё им предложенное. Хоть из-за внезапного, оглушившего счастья, звука живых, тёплых людей он и не вникал в то, что они говорят, Андрею молодёжь нравилась, пусть имя Арес до этого среди людей он и не слышал. Однако тут был и Никита, а что худое может вообще исходить от Никит?

В конечном итоге, получив пакетик с едой на будущее и проигнорировав просьбу постоять тут (он её попросту не расслышал), Андрей вместе с дочерью вошли в трамвай.

–– Трамвай, Света. –– Заворожённо проговорил он, когда они сели на чистое место. В окно пробивались солнечные лучи; подозрительного вида старуха покосилась на них, но промолчала.

Рядом сел молодой человек из ранее встретивших их – он успел заметить, как они отошли, догнал их и стал что-то спрашивать, однако Андрею, которого всё ещё что-то очень радостное как будто под руки приподнимало изнутри, почудилось, будто молодой человек с ним чем-то делится и, так как был очень радостен, почувствовал также наполнившее его, как парус, желание поделиться. Встав, он обнял дочь и, смотря на всех этих людей, казавшихся ему такими милыми, обратился и к парню (тот успел сказать, что угостит их макаронами и котлетой) и ни к кому, и сразу ко всем:

–– Вот вы сидите здесь, а не знаете, что у нас на обед сегодня будут макароны с котлетами!..

Один из пассажиров, сидевших в углу, смотря в окно, ухмыльнулся и вышел на следующей остановке. Почти в тот же миг полы его тонкого плаща раздул ветер и в лице его отразилось выражение, в котором читалось: «Задолбал этот ветер. Почему человечество до сих пор не изобрело ни одной кнопки, чтобы его выключить?».

На лице же сумасшедшего, как про себя он ещё в троллейбусе окрестил вставшего пассажира, сверкала улыбка радости и счастья, и ещё много, много всего, что сумел бы рассмотреть всякий, кто захотел бы в него всмотреться.