Сборник № 1

Электроман

Я – электроман.

А все остальные – а они все сами по себе. Дядя Саша – одинок, он – любитель винограда. Сейчас он уже старый, я так и слышал, как он сказал про то, что он старый, и из этого открытия вытекало, что – дверь открыта – и она давно открыта. При чем, он не одинок, но если человек увлечен виноградом – значит, он ему ближе, чем все остальное, в том числе и люди. Хотя, плантации все его узкие. Оно по жизни – ты и в ширь идешь, и в узь, или – например – Антарктида и Арктика – труд и халява. Два полюса, но и там, и там холодно. А что делать? Вот он идет по своей плантации – в ширину она – метров десять. А в длину – сто. Вот вам и узь. А вы о чем думали? Это среди дворов, которые, теснясь, скрывают мир от мира. Я думаю, что я так же одинок. Ему нравится виноград. Я – электричество.

Скажу сразу – я трогаю провода.

Дядь Саша проходит по вот этому полотну, где всего несколько рядов в ширину – но так замечательны они при походе вперед и назад, и я его вижу. И я знаю, что скоро его виноград закончится, так как дети высудили у него дом и его виноградную дорогу. Я думаю, он смирился – хотя еще есть время, чтобы пожить – возможно даже лет десять. И теперь я думаю – сколько жили мы, только о нем и говорили – сука он, дядя Саша. А в чем сука? Нет, наверное, так и есть. А теперь – какая разница. Была вот эта его плантация, годами стояла – и уж и не будет больше. Но, конечно, виноград его ни у кого не приживался. Всё дело в руках. Плохие руки – плохой виноград, Тем более, что это – иное растение. Может даже, не от нас.

Я – Электроман. У меня был друг – циркулярофил. Любил он пилу. Год от года он становился все меньше, но страсть не умолкала. Он говорил себе – не отрезай от себя по многу. Поживи еще. Еще… Еще…

Нет, он понимал, когда его будет совсем мало, жизнь раскроет жерло, и оттуда выйдут христы – и они его поставят на свое место. Скажут – вон, смотри, страдают по делу, а ты и не страдаешь, а кайфуешь – прожил ты мало, а вот тебе еще полжизни мы добавляем.

А они ему не нужны, эти полжизни.

Ну, разве он не может выбрать сам, много ему жить или мало. Или что же – выбор между тварью дрожащей и человеком лишь в пределах всяких там деяний? Нет, не надо. Это не грех, это единение – если ты сам себе установил срок.

Потом, когда я снова остался один, я подумал – где ж мне взять друзей? Люди, с которыми мне хорошо, они, должно быть, все с отклонениями. Но тут я увидел провод. А шел я по улице Делегатов. И я еще подумал – вот сколько вас – и стоите тут, и лежите, и сколько умерло тех, кто жил на улице Делегатов. И всё. Мысль без продолжения. Просто так я и подумал.

Подошел я к проводам и думаю – интересно, сколько вольт? На язык попробовать, на ухо, на глаз? Или просто руками взять? Стою в нерешительности. Готовлюсь. Штангисты перед тем, как взять вес, такие вот – руки у них сокращаются, так как это есть передача импульсов. И сердце – блынц, блынц. А еще озадачивает – что чинят Дом Культуры – как-то странно чинят, кругом понакапали, и там обязательно где-то будет торчать кабель. Правда, что там за кабель? 220? 360? 1000?

Вот у старого дедушки Толяна был усилитель напряжения. Я спрашиваю:

– Дедушка Толян, а сколько там вольт?

– Тыща, –отвечает он сипло.

А сиплый он от рассказов – стал на сочинять на старость лет и осип. Рассказы о фронте, а стихи еще – они о сексе. Правда, последний секс датирован 71-м годом, но ничего, он молодец – сочинитель, в газетке его печатали.

– Как тыща? – не понял я.

– А покрути, попробуй.

– Ладно, –отвечаю я.

А он пошел какашку за Тузиком подбирать. И слышу я:

– Тузик! Тузик! Чо ты там сидишь? Стыдно? Так гадь там, в цветнике. А? Не понял тебя. Да не бойся! Бить не буду. Ух ты шерстяной.

Ну, включаю я этот самый усилитель. Там есть табло-кружок. При чем, именно я дал имя этому измерительному прибору – ибо от рождения это вольтметр. Нисколько не амперметр, потому что есть разница. Обычно такие вещи фиг объяснишь женщинам – что вольтметр им, что, например, омметр. Да хоть электровеник. Но дело в том, что амперы – это типа напруги воды через шланг. А вольты – это, к примеру, горяча вода или холодная.

И вот, беру я в руки электроды, и ток играет мной – я вообще не могу сопротивляться. И я, конечно, слышу, как дедушка Толян продолжает поносить Тузика. Но запомните – собаки всегда копируют человека. Это – страшная, во-первых, зависимость. А во-вторых, старых людей собаки больше копируют. Молодых – не так. Я знаю, но мне некогда говорить. Я – Электроман.

Ток свят. Я тащусь. Мне не нужен наркотик. Мне и не нужна сверхидея, хотя известно, что именно сверхидея создает гениев. Просто так их не бывает. Ленивый – это фрукт. По молодости это прикольно, порой, но потом – заподло.

– Тузик! Тузик! Ах ты злодей.

Дедушка Толян не матерится – он ведь из другого времени, тогда просто так матом не гнули. Раньше была страна, а не территория с царьками, и люди были крупнее. И, конечно же, старость будет брать свои плоды. Возьмет – и они будут там мальчиками – и он, и что- то другое, быть может – вечная жизнь.

– Ну что ты? – спрашивает он.

А я выхожу из сарая и сажусь, переводя дыхание. Я похож на проститутку-энтузиастку. Больше нет никакого другого сравнения. Даже рука- идущая-к-стакану – она слабже. Я – электроман. Еще, помню, была женщину с отпечатком кровати. Я спросил ее:

– Привет, почему на тебе отпечаток кровати?

– Пойми.

И она замолчала, смотря на отрадные тени деревьев, которые дарили свои листья новой луне.

– Что же понять?

– Я – Женщина-с-Отпечатком-Кровати!

Мир большой, но человекомиров немножко. Ох, люблю. Меня словно целует вечная благодать. Я – электроман. Все провода в своем доме я уже перещупал. Они мои друзья, но уже ничего нового они и не несут. Но никогда не забывайте друзей. Пусть они и провода. Но голыми я их не держу. Я как– то новый год отмечал именно с ними – а мечтал лет десять. И всё мне кто-то мешал. Думаю – ну светлый час, светлый день, один я – и масса друзей. А наслаждаюсь – нет, это ж как бы «в теперь», а тогда я и предположить не мог, что однажды я буду на вершине – я – и друзья. Но это лишь полоска, которой подчеркивают слова.

Нет, пора вернуться. День пасмурный. Кайф мой прохладен. А еще глупые люди слово «кайф» ассоциируют непременно с наркотиком, несмотря на то, что в основе был «кейф» – понятие, распространенное в период НэПа. Я могу поднять эти темы, но в более поздних беседах. Я смотрел на оголенные провода, слыша, как их двора Лены Листковой доносятся голоса:

– А ты его выбрось в окно!

– Нахер!

– А?

– На!

Оказывается, это был разговор о друзьях домашних, с хвостом. Лена – мадам разширевшая, кардинистая. Мужа она выгнала за то, что не чтил ее в королевнах. Одно время видел я его, проезжего велосипедиста. Говорят, пьёт, хотя парень очень ручистый. А Лена – она с кем разговаривала? Да ни с кем, быть может – ведь я знаю, сейчас время разговоров баб с ничем. Даже не с зеркалом. Да вообще я не знаю. А мужики ведь так сильно не измельчали. Просто им места не дают – оно вот на месте стоят. И облака седеют. И дождик хочет. И из-за реки идёт прохладца. И в гору, в гору, ведь высоко мы живем – у нас тут край – а дальше – весь мир уже внизу, такой славный горизонт.

Провода – словно руки матери.

Шел же мимо Вахтанг. Я и думаю – да иди себе, Вахтанг. Нет, надо ж ему было подойти:

– Ё, ё, –обрадовался он.

Я ж молча делаю вид, что я – дерево. Ну одно дело – мой сладостный электронный напиток, а Вахтанг? Но видимо – позыв.

Конечно, его сломало. Я думал, что – убило. Побежал я к телефону, а нету телефона. И тут как тут – двор Лены Листковой. Сам я звоню, смотрю на нее и думаю – а, не лишен я чувств. А, сколько можно сказать – да то не то – сколько ж можно подумать. Да мыслею я ее окружу и буду в мыслях играть, как кошкой с мышкой. Но в реале – да не, люди не поймут, да ведь и Вахтанг там лежит.

Ну что же. Да ничего же. Я – электроман. Стою я над койкой Вахтанга, открывает он глаза, и я вижу там, в кружках, в черных точках его глаз – блеск. Он улыбается.

Я ревную.

Я ревную.

Я и не могу тут ничего расшифровать, я знаю – он согрешил, и ему лучше с электричеством, чем мне – с ним.

Я вышел на рынок и смотрел на яблоки. Я грустил. Черных семечек насыпи шушукались – я б им что, я всего лишь – слуга на службе, я даже не рабочий на нивах наслаждений и правд. И весь рынок – это сволочные места, и все магазины – это набор низкопрофильных человеческих элементов. Я зашел в кафе-дырку. Это значит – одна дверь у него – с рынка, а другое – с улицы. И там, видать, были какие– то свои люди – они употребляли клейкие слова – кума, брат, сват. Я взял салат из капусты, одну сосиску и полупиво. Тут вот оказался и дядя Саша, виноградник.

– Вы еще там? – спросил я.

– А ты разве не видел?

– Нет, –ответил я грустно, – и там я, и не там.

– Я тебя видел – у нас весь район просматривается на километры через сетчатые заборы – ты курил и матерился, хотя ты человек спокойный.

– У меня отношения я электричеством, – ответил я.

– И у всех оно так. У всех, – ответил он.

Я своё пиво не допил, так как я не любитель алкоголя. Терпеть не могу, когда у людей изо рта пахнет. А как представлю, что и у меня так – так заразно так на душе.

А потом снова зашел к Вахтангу. Он еще был в больнице, но что-то изменилось в его взгляде. Я выбежал в коридорчик и там попытался укусить себя за локоть – ан-фиг. Ревность поднималась по жилам от пяток до ушей. Я настоятельно сказать себе успокоиться и делать вид, что ничего не происходит.

– Принесешь мне апельсинов? – спросил он.

– Ладно, –ответил я.

Я крепился.

– Еще мне нравится газированный напиток, где смешаны сок и молоко.

– Ладно.

Я скрипел зубами, но делать было нечего.

– Еще шоколадку.

– Ты ешь шоколад? – возмутился я.

– Не я, но она, –ответил я.

При этих словах из-за ширмы вышла прекрасная медсестра, волосы которой пахли морем и духом синей марсианской бутылки.

– Что же, –сказал я себе, – у меня есть шанс. И нет его, и есть он. Это наподобие того, как сильный уходит, оставляя дорогу для чемпионства другим. Пусть она. Прекрасная, острогрудая. Хотя – ложь. Я хочу быть первым по достоинству!

Ах, что мне до Вахтанга. Мне есть что выбирать. Я люблю электроны. Я думал – я думал, я думал, я думал. А ведь на закате еще 80-х был,например, Почитатель Извести. Он дал мне наказы:

1) Свет – это свет

2) Тьма – это тьма

3) Забирает – не сопротивляйся

4) Щекотность отдается в низ живота

5) Ты не умрешь

6) Дари радость

7) Не убий, но защищай

8) Женщина – не человек

9) Не пей

10) Не кури

С того времени я и не пью, и не курю, и мне 42 года, и я – электроман. Нет, мне хорошо. Электричество выбрало меня, а я – его. Не хочу так дешево ложиться под каток банальностей. Иду в магазин. Куплю Вахтангу всё, что он там хочет.

А…

А-а-а-а….

Ведь лживо так сразу надеяться, что ты один. Кот так же надеется. Если у вас два кота, то каждый втихаря думает, что он – главный, что он – один в мире. И бог – он один. А больше нет. И правильно. Я б лелеял своих подопечных, но я не могу нести на себе столь тяжкий груз. Я – электроман, и этим все сказано.

– Ну и, – говорю я, наконец, Вахтангу.

– Я сделал свой выбор, – говорит он.

– Кто?

– Не ты.

– Кто же?

– Она!

Я обзавидовался. И ночью – она пришла ко мне в сон, она теребила мою плоть, и я вскочил, мокрый от нахлынувших мыслительных дождей, я бежал на кухню, забыв о своем призвании. Тень медсестры преследовала меня, я укрылся подле бочка и там, слушая, как капля лялякает, прыгая на брусок мыла, осознал – здесь и сейчас.

У меня есть розетка в ванной. Она – моя. Она – двойная. Она – ноздря. Я прослезился, чувствуя, как счастья тыкает меня пальцем в пупок. Только ты и я.

Несколько дней мы не были вместе…

– Пожалуйста, ответь мне, – сказал я, – ведь иногда так хочется слышать слова. Я, конечно, не девица красная, чтобы мои уши питали меня, будто бы они – мониторы счастья. Но – совсем немного….

Я прильнул щекой к розетке. Я запел. Музыка, тихая, нежная, слабая лилась в ответ…

Ребята

В 11 классе нас было 32 человека, и все мы занимались одним делом.

Все – как один.

Точно солдаты.

Это в других классах все были разные, типа пуговицы с одежды разных фасонов. А мы – нет. Нас иногда еще в шутку называли китайцами, хотя и не было у нас в классе китайцев. Да, впрочем, и не надо людей понапрасну равнять. Если дело одно, то можно и так сказать – Вася – он колесики конвейера, а Петя – сам конвейер, а Юра – электрическая проводка, а все три Сережи – это выключатели и предохранители, девочек относим к элементам автоматики, а всех вундеркиндов – к самому, что ни есть, вычислительному устройству. Но, если все это не выдавать наружу – покажется, что мы некие новые люди – наподобие люденов, за которыми Тойво Глумов гонялся, но все бесполезно – они точно маслом смазаны были.Ни поймать он их не мог, ни поговорить. Им с ним не интересно было.

Впрочем, если и было тут что-то китайское, то пусть оно и было. Здесь бы еще употребить какой-нибудь сравнительный термин – ну, например, отряд сверхразумных насекомых. Все – как один. В наш узкий круг не каждый попадал….

А то был четверг. Мы вышли из электрички. Прошли через лес. Шли полем. Но – наивно полагать – что мы все шли. Ибо – это что ж – если нас тут накроют – то ведь всех накроют. А потому, все задачи у нас были строго поделены. Я, Света Коробкина, Света Чуйкова, Надя Воронина, Саша Плетнев и Гена Мясов – это мы были курьерами.

В рюкзаках наших – груз.

Поле было холодным, осенним. По нему бродили тени хлебов и отражения вышедших из закромов времени комбайнеров.

В руках у меня был GPS-навигатор…..

Поле за лесом, точно поле жизни. За ним – пункт назначения.

Мы – нет, мы не распространители. Мы – и распространители, и производители. Часть нашего класса работает на плантациях. Трава там – ох, ребята, голландцам бы такую траву. Мой дедушка, Степан Лаврович, зайдя в оранжерею, такую фразу произнес: «ох, ебуть того за ногу».

Дима Низкий, наш технолог, отличник, полиглот, спросил (очень вежливо, точно самый вежливый человек солнечной системы):

– Степан Лаврович, а какая травы была в ваши годы?

– Чего?

– Я хотел бы поинтерисоваться, а в период вашей молодости….

– Ась??????

Напрямую к нам никто не приходил. Единственно, за забором, там, уже почти под стенами университетского дендрария, жила бабушка, и мы ее звали Пифией. Ей регулярно насыпалось. Она вещала.

– Баб Тань, а сколько голов «Барселона» «Рубину» насует?

– Не выиграет, внучики, ваша барселонка.

– Это почему же?

– Да я по чем знаю.

– Ничья?

– Да хрен вам, милые мои.

– Баб Тань, а как они дома сыграет.

– А по бублику.

В оранжерее все было автоматически. Камеры, что следили за всеми проходящими по улице людьми и проезжающими машинами, передавали информацию на компьютер, который анализировал и проверял – если бы появились какие-нибудь представители спецслужб или менты, оранжерея бы тотчас провалилась под землю, а поверх бы расстелился зеленый ковер. В один момент все бы было опрыскано специальной жидкостью, которая действовала наобоняние собак. Также, неподалеку включался низкочастотный генератор, звук которого пугал животных.

Впрочем, до сего момента ничего такого не требовалось.

Мы же шли.

Лес ушел, да. Поле – оно тоже живое. Оно слушало наши юные речи. Судьбы – это не так уж сложно. Вы скажите – в падлу, да? Заподло клубок разматывать? Нет, помотайте. Это он с первого взгляда – толстый. А там может и три витка, а все остальное – муляж….

– А они там как, со стволами будут? – спросила Света Коробкина.

– По ходу, – ответил я.

– Если что не так, сразу валить, –произнесла Света Чуйкова.

– Без команды не стрелять, –ответил я.

– Я не люблю только команды, –отозвался Гена Мясов, – 70 лет наш народ приучали к командной дисциплине, но в итоге, выбрав западный образ жизни, он сломался.

– Рабы Запада, – произнес Саша Плетнев.

– Это не продлится вечно, –заметила Надя Воронина, – у любой нации есть внутренняя глубина, и эта сила вынесет нас на поверхность. Помните, что было при Минине и Пожарском?

– Не знаю, – сказал я, – я не верю в возрождение нации. Мне кажется, все уже позади. Навсегда позади. Ведь были татаро-монголы, но что теперь? История? Чингисхан? И все, ребята. Историческая справка. Так и мы. Мы тоже превратимся в элемент истории.

– Народы уйдут, – произнесла Света Коробкина, – будет человечество. – Ничего не будет, – ответил я, – всех нас ждет небытие. Нас не касается то, что мы не увидим.

– Чистый фихтианец, –отозвалась Надя, – мне такие не нравятся.

Мы миновали поле. У нас на пути был небольшой поселок – одна центральная улица с трассой из черного асфальта и ларьками по всему пути, в каждой – по фейсу. Почти в каждом ларьке, в любой стране, есть фейс. Если два фейса – то это, возможно, в ларьке также есть и кот.

– Смотрите, вон они, – сказал Гена Мясов, – в переулке. Три машины.

– Многовато, – ответила Надя Воронина, – чую я что-то недоброе.

Денег у нас много. Мы – очень богатый класс. Если бы кто знал – то, может, и целую бы армию ментов прислали, чтобы деньги наши отобрать. Вы думаете, просто так в прошлом году самолет с миллиардером упал? А помните еще – один губернатор полетел на оленей охотится, а олени вдруг начали рогами бросаться и сбили вертолет? Во! Это же касается и многих других вещей. Человек ведь простой что думает? Если о некоем событии сообщили – значит, это есмь вещь центровая, центральная. Ну вот и думайте. Сена много, сено цветное, запрятанное среди кабелей и осциллограмм – оно ваше. Что же касается недавней катастрофы поезда, в которой погиб один важный милицейский чиновник, то мы к этому никакого отношения не имеем.

– Что-то мне не нравится, – сказала Надя Воронина.

– Ага, – ответил я.

Я снял пистолет с предохранителя.

Поселок – что поселок. Он, точно шашлык, нанизан на трассу. Здесь никто ни на кого не обращает внимание. Две 99-е и одна синяя, грязная – небось год не мыли – «беха». Я знаю, что именно это – покупатели, однако, я давно научился верить в себя. В каждом человеке находится это – знание о каждом его шаге. Далеко не все знают об этом. Одни хотят, но у них не получается, другие сначала познают голос глупости – а потом они уже ничего не познают. У них есть любимая игрушка для мысленных мастурбаций. Третьих убивает мироздание –чтобы они не передали знание другим. Оно вовремя срабатывает. Слышали, как пробки вылетают при перегрузках в электросети.

Щелк.

Вот так и вылетает.

У большинства же нет сил, они подаются пить водку и писать стихи, и у кого-то получается, но это все равно не имеет значения.

– Я подойду, – сказал Саша Плетнев.

Он идет навстречу вышедшему из темной «бехи» небритому нерусскому парню. И тут оно начинается. Я знал это – за секунду. И лицо – два глаза-луча, которые пришли в этот мир, чтобы проткнуть нас, точно Георгий Победоносец – змея – это ее лицо.

Это Ирина Сергеевна.

Это наша классная.

– Ребята, шухер! – кричит Саша Плетнев.

Многие люди прогорают из-за сомнений. А многие – просто так прогорают. Вот спичку возьмем – какой у нее шанс выжить?

Собственно, а вдруг – ее короткий миг горения и есть жизнь?

Я вижу ее глаза. Они – как будто заняли воздух. Все молекулы и есть глаза – правый кислород, а левый – водород.

– Саша, лежи! – кричит Надя.

У нее – короткий дробовой обрез. Вы представляете, как быстро нужно действовать, чтобы люди, которые находятся со всех сторон и цель которых – броситься вперед, повалить и отобрать оружие, не успели.

Надя делает два выстрела. Звучит очередь. И с этого момента все уже смешано – наступает эффект ощущения собаки на собачьих боях. Кровь, инстинкт, и ни одной мысли. Я вытаскиваю свой ТТ – очень быстро – чтобы были еще секунды, и это лишь приветствие.

Ирина Сергеевна стоит, как стояла. Я попал семь раз, а восьмой – в молоко. Он предназначался ей, но ей хоть бы что. Может быть, противоположный магнит?

Пространство горит. Я не знаю, кто – где. У всех встречавших нас машин выбиты стекла. Саша Плетнев лежит лицом вниз, в луже крови. Несколько очередей прошили его рюкзачок – товар, сухой, хорошо переработанный, рассыпан новогодним конфетти. Труп Нади Ворониной – неподалеку. Я знаю, что она рядом. Она летает, точно птица, белым облаком – я слышу ее мысли. Недаром, мы были близки.

Может быть, это было так неожиданно, так странно.

Подсобка.

Тусклый свет.

Я привлек ее к себе, и мы слились в страстном поцелуе.

Я знаю, что Ирина Сергеевна следила за нами. Она ревновала меня к ней. Она бы убила ее тогда, он Наде повезло – это был прекрасный бросок. Наша классная улетела в угол – там были сложены ведра и швабры, и ей крепко досталось. Я видел, как она вылезала – и– все тот же взгляд.

Может быть, она меня пасла?

Или – всего лишь – страсть к молодому телу?

Нет, теперь уже не узнать. Я отполз за бампер 99-й. Жуткая боль в лодыжке. Смогу ли снова ходить?

Или – не важно?

Зачем теперь жить?

Я поменял обойму. Вдалеке, в переулке, я увидел, как ведут Гену Мясова и Свету Коробкину. Они были в крови. Их подгоняли ударами прикладов. Я прицелился – я хорошо стреляю на дальнюю дистанцию – и завалил одно комуфлированного бойца. В ответ посыпался град. Мне прострелили и вторую ногу, но я ничего не чувствовал. Наверняка, я бы полег тут же – если бы не Света Чуйкова. Она работала коротко и точечно – даже не имея в наличии автомата, она могла валить соперников – точно лиса – кур в курятнике. Новая волна нападения была задушена.

Мы переглянулись.

Света напоминала демона. Она уже была готова уйти в небо. Я помахал ей рукой.

У Светы всегда были проблемы по русскому языку и литературе, зато она была блестящим математиком. Я думаю, из нее бы вышел настоящий профессор. Но теперь уже не выйдет. Я знаю – она не отдастся живой. И ведь – какие шансы? Сейчас нас обойду сзади, и все будет кончено.

Ведь они не знают, что мы – класс.

Что мы – все вместе.

32 минус 4 – это 28. Нас еще много. Нас не убить одним разом. Если бы мы были все вместе, мы бы положили всю эту мордатую и дубоголовую десантуру за пять минут.

Но – безопасность прежде всего.

Наше дерево должно жить. Несколько упавших плодов – что с того? Это урожай. Пусть они не знают.

Пусть они думают, пусть они сообщат, что уничтожены террористы. Я подался назад, чтобы перезарядить обойму. Последние патроны. Так скоро развязка.

Мы переглянулись.

И снова – ее глаза.

Это – жидкость из выделений, она меня хочет. Я знаю, она думает обо мне каждую ночь. Когда она занимается любовью с утомившим ее мужем, она ощущает меня на себе.

Ирина Сергеевна.

Мы смотрели друг другу в глаза. Ни одна черточка на ее лице не дрогнула. Она понимала, что я сейчас умру. Она чувствовала, что это – не просто смерть. Это – поглощение меня своим лоном. И это – тоже не смерть. Я там не умру. Она будет меня мучить, много, много лет, много веков.

Я прицелился.

У нее хватило ума спрятаться за подъехавший уазик, но патрон не был израсходован напрасно – я попал в лицо мощного и сильного бойца. Так-то. Думаете, бронежилет? Это смотря как стрелять.

– Уходи! – крикнула Света Чуйкова.

Я посмотрел на нее. Две гранаты. Что она собирается делать?

– Уходи, – повторила она, – нельзя, чтобы взяли всех! Кто-то должен уйти.

Я рванул сразу после взрыва – через частные дворы, расшвыривая собак. Выстрелы вслед не было. Был еще один взрыв – и острые лучи ее взгляда.

Это было один раз – в кабинете химии. Мы остались наедине, и я не мог с собой совладать.

Ирина Сергеевна!

Нет, не я ее соблазнил, и не она меня взяла – это ее порочный дух, что витал вокруг, заставил меня быть с ней. Все происходило молча. Я не мог сопротивляться. Она, она была сильнее всех, и мы знали, что наступит день, этот день.

– Делай со мной все, что хочешь, – сказала она тогда.

Мы начинали стоя. Еще бы. Где бы нам было прилечь. Мы изучили все звериные позы, но страсть не иссякала. Что-то ворвалось в меня, владело мной…..

…..Я проскочил три двора. Рынок. Где-то там, за крюком дороги, должны были выставить оцепление, но не факт. Не факт. Должно быть, рассчитывали взять нас одним разом, точно зайцев, замечтавшихся при заточке капусты. Не получилось. Слишком много крови и трупов. И я еще не пойман.

Я выбежал к припаркованным к обочине «Камазам» – здесь обычно обедали дальнобойщики – усталые мужики, позитивные армяне, фильдеперсовые водилы больших траков, прочие. Я отобрал ключи у одного незадачливого водителя и завел мотор. Дизель захохотал. Быть может, он давно знал меня – этот мощный, злой двигатель. Он мечтал о встрече со мной, и вот – эта встреча состоялась.

Вперед.

Я прекрасно понимал, что шансов уйти не так уж много. Однако, теоретически – дорога за поселком была в два ряда, сплюснутая с двух сторон ранними покатыми горами, и здесь можно было что– то предпринять. Ведь я должен. Все мы–класс. Ребята. И пусть, в моей душе – частичка ее, пусть даже ее яд виноват в том, что случилось – я должен во что бы то ни стало уйти. Я должен хотя бы предупредить. Вот сейчас – третья. Давай, дизель. Хохочи, смейся над окружающим миром. 60– 70, 80, 90. Пока они соображают. Аварийный номер.

Тревога, ребята.

Ребята……

Она - паук

Я не скрываю, что сборники 2000-го года, а также 2001, это те самые, из– за которых большая группа людей вдруг села на воздушные шары и улетела неизвестно я, написали Hunter 812 и Логран, и теперь не секрет, что первый – это я.

Так вот, о ней. О них. О пауках. Помните:

Она – паук Она – сосёт.

Так вот, ребята! Мой рассказ будет типа школьного треугольника.

Пауки лишены, такого органа обоняния, как усики, которые имеют все насекомые, челюсть у них так же отсутствует. Тело их состоит из двух основных частей – брюшка и смежной части, так называемой, головогруди. В головогруди очень часто находятся встроенные металлические предметы. Раньше это называли камнем (вспомним Ганса Гольбейна Младшего). Теперь – уже редко – пуля. Все чаще – снаряд. Иногда – целая артиллеристская установка. «Град».

– Милая, что важнее всего? – Ах, любовь? – Что же ты делаешь? – Ищу любовь? – Что что? – Ищу искать? – У тебя же есть муж? – У любви нет границ! Ах. – Но что же конкретно ты хочешь? – Любовь, любовь! – Разве тебе мало меня? – Уйди! Хочу любви, хочу любви! – Давай займемся любовью! – Не дам! – Чего? – Не дам никогда!

В районе головы у паука, как и у любого иного живого существа, находятся глаза, их размер зависит от разновидности паука. Но есть и одна отличительная особенность, довольно часто у пауков встречается по четыре пары глаз. Кроме того, количество конечностей пауков не меньше впечатляет, их чаще всего целых шесть пар. Самое поразительное, что первая пара конечностей, выполняющая функции челюсти находится в районе головы, отличается от остальных она наличием очень острых когтей. Именно на них и расположены ядовитые железы паука, которые в случае необходимости или опасности открываются.

Следующая пара конечностей называется педипальпы, они призваны выполнять хватательные движения, их паук использует вместо рук. Однако это лишь в "юном" возрасте, взрослые же самцы используют данные органы при спаривании. Что поразительно, так это место расположение рта у пауков, он находится между данными конечностями. Далее следуют целых четыре пары ног, предназначенных для ходьбы.

– Дорогая, может, ляжем спать? – Хочу мороженного! – Что, что? – Хочу пироженного! – Уже час ночи. – Ну и что! Хочу, хочу, хочу! – Слушай! Ты высасываешь мне мозг! – Хочу, хочу, хочу! – Убери хобот! – Сволочь! – Да что с тобой! – Не мужик! – Черт! – Не мужик, не мужик, не мужик! – Сейчас ты получишь! – Не мужик, не мужик, не мужик, не мужик, не мужик! – Так…. Не мужик, не мужик, не мужик, не мужик, не мужик!

Многих обывателей интересует вопрос, откуда же берется паутина. Паутину паук вырабатывает с помощью специальных желез, которые находятся непосредственно на его брюшке. Внешне данные органы паука выглядят, как небольшие паутинные бородавки. Дышит паук с помощью специальных отверстий –стигм, которые располагаются здесь же, на самом брюшке, между "бородавками". Органы пищеварения пауков не приспособлены к перевариванию твердой пищи, собственно именно поэтому пауки не поглощают своих жертв полностью, они просто высасывают из них всю жидкость, оставляя лишь оболочку. Мозг паука до сих пор полностью не исследован, он довольно сложен, причем у каждой разновидности свое строение. Пауки кусаются, но не смертельно, они выпускают в свою добычу яд, тем самым парализуя ее, и потом убивают, высасывая жидкость.

– Привет, милая. Что с тобой? – Я ухожу!

– Куда же ты? – Я нашла любовь! – И что же это за любовь! – Любовь, любовь, любовь! – Кого же ты нашла! – Он – настоящий мужик. – У него машина лучше, чем у меня? – Нет. Ты же не согласился делить свою квартиру! – Но смысл? Разве в этом счастье? – Дурак! Осел! Придурок! Любовь! Любовь! Любовь!

Ротовое отверстие паука находится между ног, и оно слишком мало для того, чтобы поглощать пищу. Поэтому паук выпускает внутрь свое жертвы секрет (пищеварительный сок), который разъедает все ее внутренности, затем высасывает образовавшуюся жидкость. По этой же причине у паука нет необходимости в кишечнике, ведь вся его пища переваривается, еще находясь внутри его добычи, а в его организм поступает уже в разжиженном виде. Подобную пищеварительную систему называют внекишечной.

Танюша Бич. Гон-ёлочка

Том 1

День рождения Танюши Бич. Кто такая Танюша Бич? Я не знаю. Зачем я тогда отмечаю. Слова в столбик – стихи. Еще есть Интернет восклицания и Интернет-война, это когда человек вставляет себе в ухо клавиатуру и радуется, что летит, и играет буллет-фор-май-валентайн - это через вставленную в ухо клавиатуру проходит воздух звуков. -Почему ты проснулась? -Не знаю. -Я знаю. Это нелегкая. -Нет. -Тогда объясни. -Ты думаешь, я – Танюша Бич? -Нет. -Тогда кто она? -Мне кажется, надо быть осторожней – а что, если сейчас ты – не она, но утром будешь она. -Она вселится в меня? -Да. Точно. Танюша Бич. -Какой ужас. Я боюсь. -И я.

Том 2

В юности мы составляли хит-парады. И вместе с нами была Танюша Бич. Конечно, ее рядом не было, но она была. Она… Как вам сказать, какая она? Губы красные, аж светятся. Однажды я видел пробку – это автомобилисты перепутали свет от губ Танюши Бич и стояли, а зеленый все не загорался. Танюша… Я думаю, надо хранить это в тайне, я боюсь ревности. Я – идущий через коридор, образованный любовь прекрасных дам – да, если вдруг на пути окажется Танюша Бич, я все брошу и побегу. Только зачем? Кто она? Никто не знает, ты не знаю, он не знаю, она не знаю, они не знаю… Что делать?

Том3

Знаете, что такое гон-ёлочка? Это жанр. Но Танюша Бич не дает мне расслабиться. Я вижу, как шевелится одеяло. Там кто-то есть! Опасность! Дангер! Я поднимаю, но там никого нет, видимо, Танюша успела спрыгнуть и спрятаться под кроватью. Я смотрю туда – но там никого нет. Танюша Бич! Она соскочила. Она обманула меня! Я выбегаю в пропитанную лунным спиртом ночь, и я тут же пьянею – потому что воздух пропитался - да, это пьянство, а нормальными поисками надо заниматься на трезвую голову. Чёрт, она снова ушла, Танюша Бич, это поражения. -Всё, - крикнула из окна подушка, - всё, пошло добавочное время… Да, за затяжку иногда дают карточки. Но кому? Я даже не знаю. Нет, пойду. Тайна не раскрыта. Я стою на берегу моря неизвестности, обреченно вздыхая – есть вечный поиск, а что – если я так и пойму – что ей надо, Танюше? Тут я закруглюсь. Угол закругления – 10 градусов. Нормально же?

Приведение Пушкина. Гон-ёлочка

В библиотеке № 7 видели приведение Пушкина. Гриша, татуировщик, принёс курительную рыбу. Это был сом золотистый, пермский. Курили глазами, говорили о выборах, о том, что «как хорошо, что Фобос не полетел». Парень по имени Волга предложил создать сайт концептов. Я пошел за пивом. Пока ходил, понял, что мне уже месяц каждый день снится место, где есть кран с выходом природного пива на поверхность. Тогда я и озвучил данное.

– Как может быть природное пиво? – возразил Волга.

Пришла Сашечка, актриска, которая играла сама в себя в театре самой себя. Решили продолжить разговор о природном пиве.

– Не, я знаю, не вы, – сказал Гриша.

Он чистил курительную трубку ножичком.

– Почему ты? – осведомился Волга.

– Вот смотри. Всё дело в происхождении Земли, как планеты. Откуда мы знаем, что было в начале?

– Протопланетное облако, –сказала Сашечка.

– Нет, это тебе сказали. Ты же сама не видела? Нет. Ладно, допустим, протопланетное облако. Хорошо. Но ты видишь, Серому снится тайное место, а так как он практически определил правдивость данного видения, стало быть – среди всех пивзаводов мира надо искать тот, который пиво на самом деле не производит. Люди прохавали! Они просто подключились к естественному источнику!

– Практически идеальная жизнь, –предположил я.

О чем людям говорить?

Зачем говорить?

Давайте молчать. Надо найти точку и смотреть туда. На улице – холодно. Капельки во льду – это звезды деревьев. У них всё свое, а ворона – это их станция «Фобос-грунт», только более неуязвимая, с особенным чувством. Кстати, если вы любите пострелять по птицам, то стреляйте всегда в сорок. Ворон сбить сложно, они бронированные. Это вам любой охотник скажет.

– Источник пива находится в Лхасе, – предположил Гриша.

– Нет, – возразил Волга, – Лхаса – это где? Там что, пивной край? Много пиво пьют в Европе.

– В Мюнхене.

– Нефиг делать. Футболисты «Баварии» пьют пиво перед выходом.

– Как же они играют?

– Это же природное пиво. С ним можно.

– О.

Потом приходит Слава-Вовчик Деревянкин.

– Я тоже слышал, – сказал Славик-Вовчик.

– О чем?

– В Сибири нашли таинственный кран. Говорят, нашел его Ленин.

– Лично?

– Да. Чисто лично. Чисто Ленин.

– Разве Ленин ездил в Сибирь?

– По ходу да. А чего ему не ездить. Он же в Шушенском был.

– А, точно.

– Нет, нет, послушайте, –сказал я, – всё это здорово, но мне кажется, там есть море.

– Где море?

– Там, где источник пива.

– А вдруг – это обманный ход. Чтобы ты на нашел.

– По любому, Ильич, – решила Сашечка, – я вам говорю. В ту пору ж все добро было народное. Решили этот кран просто закрыть. Поставили вентиль. А во времена капитализма продали его иностранцам. Они заливают пиво в бочки и везут к себе, там и продают.

– Это не выгодно, – возразил Гриша, – правда, можно протянуть пивопровод через Берингов пролив.

– У нас продают, – сказал Волга, – просто разбавляют. Какие заводы есть в Сибири? Там же пива много, а откуда ему там взяться? Пиво тепло любит. Я вам говорю, источник – там. А кто даст гарантию, что это – не техническое пиво? Например, в доисторическую эпоху в Сибири жили гиперборейцы. И были у них, например, роботы. А роботам наливали – в виде премии. Так им работалось лучше. Как раз – техническое пиво.

– А что тогда пили сами гиперборейцы?

– Вино. Как что?

– Откуда ты знаешь, что у них было вино?

– Это же самый древний напиток.

– Нет, самый древний – это вода. Не будь воды, люди бы давно вымерли от сушняка.

А на улице вроде бы мороз. Хотя у нас бывает, что по нескольку лет мороза нет. Но лучше бы был. Скоро будет ёлочка, кстати. Это серьезное событие. Надо определить, что дарить – если вам неохота ничего дарить друзьям, или, например – вы ощущаете внутренний стыд – надо взять листочек бумаги и нарисовать несуществующих друзей. Вот им и дарите.

– Ладно, – сказал Гриша, – что у нас по плану?

– По плану? – спросил Волга.

Пришло приведение Пушкина. Село рядом.

– В интернете нашло стихотворение о сигаретах, – произнесло оно, – хотите прочту?

– Ага, – все согласились.

– Автор – graphoman-tinin.

Как ты богат, мир сигарет!

Насколько ты многообразен!

Ты так раскрашиваешь свет,

Что без тебя он несуразен!

Как много в мире сигарет Различных запахов и красок! Каких сокровищ только нет В его блистательных запасах!

Различны вкус и аромат, Не говоря уже о цвете! Мир данный свойствами богат – Как интересны свойства эти!

Какие яркие цвета Имеют место в мире этом, А потому и красота Присуща многим сигаретам!

Легко в том мире разглядеть Такие разные оттенки, Что можно просто обалдеть И встать от удивленья к стенке!

Как изумительный кристалл, Что дивным мастером исправлен И в свете Солнца заблистал, Мир сигарет так многогранен!

Есть в чудном мире сигарет Такие знатные шедевры, Дивят которые весь свет Как детищ мастеров примеры!

Стремясь познать мир сигарет, Его, как книгу, мы читаем! Конца познанию всё нет... Пожалуй, он неисчерпаем!..

– Вы его прямо увековечили, –заметил Гриша.

– Нет, я же приведение, –ответило приведение, – Это написал Дмитрий Тинин, я ж сказал в начале. Куда уж мне. Пойду я.

– Куда это вы?

– Пойду, про меж книг позалегаю. По кайфу это.

Разговор же об источнике пива мы закончили – так как надо уже как-то на самом деле собраться – в экспедицию, с планом действия, с четкими мыслями, да и подготовиться же надо. Допустим, таинственное техническое пиво гиперборейцев – это «Сибирская Корона». Приезжаем в Омск, но что дальше?

Ведь нам надо проникнуть на завод, а как это сделать?

Вот тут – вопрос наиболее сложный. Но я уверен, структурный подход, алгоритмизация – это наши друзья. Мы ж должны как– то справиться. Кстати, мы забыли про курительную рыбу. Золотистый сом, пермский. Ну да черт с ней. В следующий раз поговорим.

Щенок

Проведем краткий урок созерцания абсолютной темноты в картинках и диалогах, и я начну с того, выскажу свое мнение:

– Какой бы абсолютной не казалась тьма, есть что-то, что еще темнее. Мы еще это не трогали. Прежде всего, надо помнить – мы всё трогаем руками, но рук у нас нет. Всё это – лишь эмуляция. И, если бы не регулярные случаи со смертельным исходом, никто бы и не понял – правда это иливымысел. Любой, кто знает, о чем я говорю, знает, что человек, который трогает тьму, ощущает себя подвешенным. Это замедленная виселица.

– Разве вы не знаете, что из тьмы может кто-нибудь прийти?

– Кто-нибудь кроме дьявола?

– А дьявол не приходит. Он занят. Я могу рассказать про Щенка.

–Рассказывай.

– Щенка я видел во время грозы, хотя – это были и часть грозы. Потом я даже сомневался – играла ли погода струнами (у нее обычно свой инструмент, и название его люди не знают), или же это была сухая гроза – такие вещи бывают, например, в некоторых приморских районах. Было, должно быть, и то, и другое, и третье. Но – молния, что разбила дерево надвое, распотрошив внутренности, вынув опилки – была не молнией.Поутру было не совсем ясно. Тут можно было всё это собрать и сделать одну плиту дсп. Однако, я быстро понял, что дело вовсе не в огненной стреле бородатого дедушки, который так иногда любит пошутить. Еще, я знаю, иногда он теряет вилки и ножи. Он же старый. Тогда вообще не понять, что было – то ли та самая сухая гроза, то ли падение огненного шара. А суть же – она как раз именно такая. Ножики и вилки иногда попадают в человека, но никакие зависимости тут не выявлены.

Щенок же, спрыгнув откуда-то с верхотуры, разодрал дерева. Он прикидывался молнией, и это его веселило. Люди, конечно же, не видят щенка. Меня же он распознал, прикинувшись черным шаром. Я подошел к нему, потрогал. Он распрямился – голова больше туловища, зубы – это если зубы щуки увеличить во много раз, создав невероятный игольчатый рот, то будет примерно то же самое. У нас тут же завязался разговор. Я, как человек в статусе, тотчас опросил непрошенного гостя.

– Зачем ты разодрал дерево? – спросил я.

– Играюсь.

– Ты придерживаешься каким-либо правилам?

– Не знаю. Будет хозяин – он мне даст правила. А не будет – буду дальше веселиться.

– Откуда ты родом?

– У нас там нет имён. И не бывает. И не будет.

– А здесь?

– Пусть мне кто-нибудь даст имя, тогда я буду с именем, и буду отзываться. Пока же можешь крикнуть мне «Э!».

– «Э! кричат обычно собакам породы боксёр, так это тайное имя этой породы, а известно – любое существо отзывается на тайное имя. Даже если вы окликнете дьявола. Даже если и его и не будет.

– Я про дьявола слышал, – ответил он, –мы далеко от него. Мы там – масса. Это я сейчас стал таким, отделился. У вас в магазине видел пластилин. Сбегаю, украду пару пачек.

– Лепить любишь? – спросил я.

– Не. Я тогда тебе покажу суть. Берешь пачек сто пластилина и вместе смешиваешь, и потом еще его нагреваешь и заливаешь, например, в ямку в земле. Вот это – мы. И в земле мы живём, и под землей, yj можем и в небе летать, и где-нибудь в ядре планеты, астероида – чего хочешь. Если человек встанет на этот пластилин, то его может засосать. А может статься – он нам понравится. Тогда… Я же тоже на кого-то позарился. Отделился, выскочил – смотрю, никого. Может, это ты и был?

– А зачем это тебе?

– Откуда ж я знаю. Дашь мне имя?

– А ты себя кем чувствуешь?

– Ну, я видел собак. И я на них похож. Но большие собаки бывают сильно усталые, и сильно добрые – нехорошо быть такими добрыми. А еще бывают собаки подранные – они злые. А чистого зла в них нет, а вот я – наверное – чистое. Зато щенята понимают. И щенята меня и видят. А взрослые – нет. И у людей так же – дети возрастом до 2 лет все меня видят, уже после трех – никто. И находятся отдельные друзья, которые, как я чувствую, и правда мне друзья, даже товарищи.

– Значит, ты чувствуешь себя как раз щенком?

– Наверное. Больше ж я ни на кого не похож. Ну может я на акулу какую похож, но плавать не хочу, хотя могу, и ныряю я быстро, так как когда я плыву, я прохожу как бы мимо воды – это ведь у воды есть свой временной слой. Если быть правее или левее – ты тоже в воде, но она тебе не мешает, и ты можешь дышать. Но лучше я буду собакой. Дашь мне имя?

– Шарик?

– Не знаю.

– Тузик?

– Тузик – имя чрезмерно актерское, а я ж не такой – я плоть от плоти путешественник, авантюрист.

– Бельчик?

– Бельчики все белые.

– Давай будешь просто – Щенок.

– Давай.

Прошли мы по улице, двигаясь в том же стиле, что и путник, который обходит субстанцию правее или левее. Именно поэтому такие друзья – а мы тотчас стали друзьями, а также – товарищи, еще можно сказать – амиго, камрады – они делают всё, что им в голову придет, но чаще всего следы этой деятельности никто не замечает. И причина тут проста – две параллельные прямые не пересекаются. Но если идет, например, по одной прямой мужик с ведром краски, а краска капает – то она может попасть на голову другого мужика, который идёт без краски. Он голову поднимает – а никто нет. Это называется принципом одностороннего проникновения. Нет, если прямые находятся не выше или ниже, а как– то еще, то ничего такого и не будет.

Но вот, допустим, идёт по одной нитке паровоз. Идёт себе и идёт. А дым, что распространяется вокруг него, по ходу движения трансформируется в некие потусторонние концепты.

Человек класса 1 – он ест, спит. Человек класса 2 – бежит, хватает, Человек класса 3 – он не живет, но предполагает. Человек класса 4 дыма нюхнул – словно покурил. Его колбасит, он пишет стихи, хотя сам не знает – чего это с ним. И всё. Класс, который способен идентифицировать процесс и сказать, что виною всему не время и не тенденции в области поэтического воображения – он к людям не относится.

Даже если встретите человека такого, ну, мало ли. Если встретите – значит, это ложь. Люди таких вещей не знают.

Если кто-то знает – я ж и говорю – он к классам людей не относится, более того – он свои истины рассказывает именно представителям своего множества.

– Знаешь, – проговорил Щенок, – хочу наиграться.

– Потом наиграешься, устанешь.

– Тогда пойду назад. В массу. Сольюсь, буду вместе.

– Будем вместе – правильнее.

– Нет, буду вместе. А еще, может, надоест мне – притворюсь человеком. Попробую я понять – вот все эти занятия, все эти дела, знания – это интересно или нет? Ничего понять не могу. Давай бабахнем?

– Кого бабахнем?

– Да не знаю. Просто бабахнем. Чтобы громко было!

И пошли мы.

Но с того времени уже много утекло протонов и нейтронов, может – и прочего вещества. Щенок приходил раз в несколько лет. Потом перестал. Я пробовал его вызывать – в ответ что-то доносилось. Это, конечно же, занятие возможное. Это дело, предположительно, не остановленное, не замороженное, не твердь – он ведь, конечно, из массы, из тверди, но и сейчас, наверное, где– то идет или бежит, или спит. Я думаю, Щенок дорастет до человека. И тогда родится такой человек – сначала будет ребенком малым, потом достигнет расцвета, и будут все удивляться – откуда это в голове столько всего? Ну кто бы всё это дал ему? Родители – как родители. Детский сад, школа, Спту, Вуз, еще чего, хоть академия – это если знания в формате единичном, которые будто бы с неба упали…

Но это я рассуждаю. Я ж не знаю – захочет ли Щенок быть человеком? Может, он на дне морском. Вот зубы у него – нет им равных. Он может запросто прогрызть корпус подводной лодки. Даже и не подумает – хорошо ли, плохо. Да и мотивация же у него своя – мол, смерть – да ну и что, смерть – потом жизнь. Реинкарнация. Раньше выйдешь – раньше снова сядешь.

Я же еще раз попробую – а используют для связи как умственные способности, так и телефоны, что в кабинках, что на берегу, что на реке – а сама река эта на границе жизни и небытия, там неплохо – спокойно. Только затягивает. Туман сладенький. Мысли наркотическое. Таска. Звезды – яркие, и голос их слышен, и всё что есть вот здесь – игра головастиков, посаженных в зеленую эмалированную кастрюлю.

Чай

Чай, черный – дужки, стружка особенных полей – а черен он потому что он отчасти мех беса – и его и пьют, и курят, а кто никогда не чифирил – тот не всё в этой жизни знает. Может, или скорее всего – вы индифферентны. Вы – корм солнца. И чай вы не попробуете.

Чай слабым не пьют. Сильным. Зеленый – густой, с водяной толщиной, с каплей лица чертовой бабушки, и кружка – широченная, такое вогнутое зеркало, телескоп. Так уж и представим себя, например, Гершелем, или нет – Ньютоном. Только вместо смотрящего в небо глаза – наша кружка с чаем.

Когда чай давно остыл – он переходит в формацию «эй, налей». Это отдельная полка для понятий, вопросов и ответов. В категорию «эй, налей» входит очень много вещей. Футбол, например – это тоже «эй, налей». И рассказы бывают такие. Например, по рукам идут улитки. Может быть, одна, может быть – очень мало, или – толпы больших улиток, поглощающих личность. Пусть и съест. Лишь это была не Свинцовая Бабочка.

Я могу отдельные страницы сделать как бы бумажными – но без как бы бумаги, без как бы компьютера, и еще дело в том, что есть вещи помимо воображения – есть такая палочка-мысль. Она – метод создания листа. Мы заворачиваем в лист, в страницу, чай.

И вот теперь, начиная курить, думаем – что человеку надо?

Да много.

А что, если нужно, например, только в вечер покурить чаю и поожидать того, что скоро уже станет бесполезным. Я что – я не знаю. Допустим, приходит Машона Вашингтон. Мы берем ракетки и играем ни во что. Еще есть разные песенки. Песенка-мотоцикл, например. Бывает, например, что человеку надо поменять совсем немного, и он уже идеален, он уже просто птица. Но этого немного нет. И не будет. И вообще – вся жизнь – это дыхание Свинцовой Бабочки.

Впрочем, этот набор текста и сентенций, этот с виду как бы абсурд, на самом деле – рассказ-изгиб.

У книжки есть изгиб. На одной стороне – одна половина лица, на другой – вторая. Привет. Пока. Едем. Плывем. Торчим. Сидим. Вам бывает так нехорошо, что кажется, что лучше не жить? Точно. Несколько раз я замечал у посторонних людей такое состояние. Я жутко переживаю. Я могу даже помочь – если только достучусь. Со стороны кажется, что выход есть. Просто – откройся ракушка, не сиди в глухоте. Всё равно это лучше, чем со Свинцовой Бабочкой играть в якобы жизнь, а самому тонуть, слушая чудесные признания в том, что есть свет и мир.

У каждого человека есть главный минус. У меня главный минус – что я кого-то слушаю. Я всё и так знаю. Сам по себе. Все чужие советы – они тоже могут полезными. Но, на самом деле, конечно, важно не слушать женщин, и не рубить топором, и вообще не спешить, и вообще и вообще… Чай ждет. Это только начало чая. Еще не было чая.

Чай есть – особо подтянутый, палочно-папирусный, стихотворный. С него и начнём. И листок – с ребром поворотным – он тоже – инструмент в этой опере важный. Нельзя же писать всё время одно и то же. Пора бы уже и пластинку поменять. Нет, оно если разобраться – что было для никого, что и осталось для никого, но тогда играет с Машоной в Вашингтон в теннис, курим, пьём чай и ожидаем, как разверзнет рот телевизионный футбольное жерло. Даже если всё вокруг не имеет смысла – надо насыпать в трубку чаю. Прикурить. Стать примерным паровозом. Написать советы – как курить чай, как его сушить, как хранить, да и всё остальное. Человек на отдельном этапе – это лишь колышек. Сегодня он тута вбит, а завтра – тама. Завтра может не в том месте чо будет – привяжут к колышку козу. Бее-е-е-е. Или отвяжут. Не, правда, не надо. Не надо, пусть так, козы будут проходящие, белые. С молоком. Как раз в чай можно добавлять. Но чай с молоком – это другое вообще дело. Да и пластинка другая. Но я пока пластинку не переставлял. Пока еще шипит, трещит, винил.

Свет

Свет таков, что могут быть чемпионы по свету. Есть свет, который далеко, и который – еще дальше. При чем, тот свет, о котором говорят – что его видят при медитации – это вторичный свет. Чемпионы по свету должны сделать дыры, и свет оттуда бьет так – что и описывать не нужно, потому что нельзя описать.

Допустим, вы пришли в большой дом, и там – полным-полно людей. И – этажи. И – люди. И снова этажи. И – кактусы покачивают головами, хотя и нет никаких голов.

Тут вы понимаете – что все вокруг – они давно умерли. Вам же надо доказать, что вы еще существуете. Вот тут – самый момент стать чемпионом по свету.

Делаем дыры.

Если это тот самый свет, то с ним надо поаккуратней. Если долго воздействовать им на живого человека, он испарится. Это ж дилетанты думают – свет, дух, бог (ну или Бог). А как гореть – так бумага так не горит. Пшик, и всё.

А вот тени не сразу сгорают. А ежели вообще они сгорать не будут, то значит, свет не тот. Тут может оказаться – что и вы не живёте. И тени, и вы. А зачем тогда, спрашивается, становится чемпионом по свету? А незачем. Но, когда дыры сделаны, следите, чтобы вокруг ничего не загорелось. Свет, он хотя и дает жизнь, он ее еще и стирает. Предположим, найдется такой чемпион, который не совладает со своим упражнением – и все, апокалипсис. А потом уже некому будет вспоминать. Всё сотрется. Новая жизни начнется на пустом месте, и, опять же – от света.

Что тут еще сказать?

Вдоль рынка стоят кафе-шары. Каждое вмещает одного человека. Вы заходите в него и сидите. Но это раньше было модно сказать – посидеть. Сейчас как– то еще говорят. Я уже и сам не знаю.

Почему человек там один?

А потому что в кафе – шару тоже неизвестно – жив он или нет. Быть может, там происходит некий обмен. Вы назавтра открываете глаза – и вы не знаете, что к чему. А просто был обмен. И вы поменялись сами с собой. Ничего другого.

– Кто я? – будет вопрос.

А может и не будет.

Так вот, чтобы быть чемпионом по свету, нужно поставить себя в такие условия, когда не известно – живёте вы или нет.

Ни грамма не ясно.

Ведь вы пришли в здание, где этажи и тени. И вроде и живы они, но если они тени – то почему они живы? Кто может ответить на этот вопрос. Именно поэтому нужно взять нож.

Нож – взгляд.

Режут вообще… Ну, вообще… Вот что-то такое, о чем и сказать нечего – и вы это режете, и свет льется – он столь ярок, что нет более яркого света. Его много, он переливаются. Вместе с ним в мир проскакивают какие-нибудь шары. Но о говорящих шарах можно говорить позже.

Тут могут быть такие варианты – спустится сетка, вы сядете в сетку, и всё. А что там дальше, я и сам не знаю. А может и не сядете – тогда вы чемпион по свету. Оно вроде бы вы и в первом случае чемпион, но вы ж уже не вернетесь, а к такой штуке нет никакой дефиниции. Значит, надо остаться, получить золотую медаль, после чего начинать мировой тур – показывать людям эту медаль, учить их искусству вынимать свет из ничего, чтобы побольше вокруг нас было чемпионов. Да пусть и не все будут чемпионы, но – хотя бы мастера. Ведь хорошо общаться не с тенями, но с людьми. То– то и оно, в этом и суть этого спорта.

Рука времени

Если вы думаете, что вы – бес, значит, для этого есть некие основание. Вы мерили свой хвост? Если нет, то надо срочно померить. Взять линейку, сантиметр, рулетку.

Одно я время я работал мерщиком. Ко мне то и дело кто-то приходил. Я делал свое дело, выписывал справку о длине хвоста, мы пили вино и говорили о странностях пространств.

Люблю постоянство.

Люблю работать с расстояниями. Я постоянно куда-то попадаю – сам не знаю, куда. Почему? Отчего?

Я не мячик, который уронила в речку Таня. Но все как раз и напоминает это. Я уже слышал об одном человеке, с ним было тоже самое с той разницей, что он считал себя не мячиком, а бубновой семеркой в некоей неизвестной колоде, и он упорно пытался эту колоду обнаружить. Ему говорили:

– Да, ищи, ищи, она где-то лежит.

– Наверняка, где-нибудь в кармане.

– Да нет же, ей, скорее всего, играют.

– А мне кажется, эта колода вообще лежит где-нибудь в магазине, и ее до сих пор не купили.

Потом этот человек выбросил свою оболочку и отправился в Улей. Он, должно быть, и сейчас там.

Я же, как-то, сидел без дела. Кругом сновали люди, летали какие-то птицы, и мне нравился эфир. Надо сказать, что эфир не всегда нравится – эфир – это не зефир. Здесь есть разница – чем старше время, тем он вкуснее. А в будущем вообще делать нечего – это я уже давно установил.

– Здравствуйте, – сказал я прохожему на улице.

– Здравствуйте, – ответил он.

Мне очень хотелось говорить. Это бывает. Наверное, что-то пытается выпрыгнуть из груди – нужно его выпустить, чтобы оно не разорвало грудную клетку. Для таких ситуаций очень подходит бар.

Бар бару рознь, конечно. Но в тот момент мне вдруг стало ясно, что я разговариваю по-немецки. Я осмотрелся. Обстановка была явно другой. Я замечтался. Такие эффекты иногда случаются на фоне необдуманной игры воображением. Сидишь и крутишь свои рога, свои дурацкие рожки, а пространством за окном кто-то играет, и ты сам не знаешь – что же это такое.

В первый раз, впрочем, я удивился и даже испугался, но потом мне сказали, что это – вещь обыденная, и только ленивый не играет реальностями. При чем, все это спонтанно. Я как-то пошел на футбол. Я болею за «ФК Москва». Но я шел и думал о «Зените». И на трибуне…. Да, все верно. Я хотел встать и закричать: судью на мыло! И в этот момент оказалось, что я наблюдаю за матчем «Зенит»– «Торпедо» в Ленинграде. Не в Петербурге.

После матча я украл газету в киоске – купить бы я ее не смог, так как денег у меня не было. Оказалось, что на дворе был 1967 год.

Я почесал голову, повертел хвостом, который, впрочем, для простых людей невидим и подумал: что же мне делать в этом далеком году? Политикой я заниматься не люблю. Игровых автоматов нет, все кабаки – не кабаки, а так. Впрочем, можно пойти, покрутить роман с какой-нибудь студенткой, энтузиасткой.

Но то было тогда. Теперь же все было как-то иначе, как-то еще. Я осведомился, какой сейчас год и оказалось, что 1918-й.

Я встал у стены, рядом с продуктовой лавкой, закурил и посмотрел в дым. Это полезно смотреть в дым, ребята. В него можно просунуть руку и взять, например, книжку из своего шкафа.

– Здравствуйте, – сказали мне на улице.

– Здравствуйте, – ответил я.

Я просунул руку и погладил кота.

– Сволочь, – сказал я, – опять спишь на клавиатуре! Сколько можно говорить.

Я дернул его за ухо и согнал на пол. Дело в том, что компьютер у меня всегда включен – я помногу качаю с трекер-торрентов. Поставлю на закачку фильмы, музыку, и так – на следующую неделю.

Моя бабушка, кстати, постоянно напоминает мне, что чрезвычайное увлечение людским – дело плохое, затягивающее. Она сама качает с бесовского бит-торрента, который находится где извне, в извращенном космосе. Но это не мое.

После сгона кота я взял со стола тетрадь и ручку, чтобы на досуге писать алгоритмические стихи. Я прыгнул на крышу ближайшего дома, влез на чердак исочинял там.

– Испишу тетрадку, прочту ее на консилиуме Северной Федерации Чертей, –сказал я сам себе, – пора уже становиться хорошим поэтом.

Надо сказать, что бесы неплохо справляются со стихосложением. Более того, человеку такое не дано. Любой рядовой черт может писать лучше, чем Пушкин. Что же касается подлинных высот жанра, то тут много классиков.

Их просто миллион, классиков этих. Просто мы не зацикливаемся. В мире всего много. Слава, богатство – это для humans being. Тут все верно – живут они мало, надо в течение века своего хоть что-то схватил. Но цапнуть- то ты цапнешь, человек, а? А потом – в ад.

Но на счет ада – это у них свое. И черти там свои. Я их не знаю. Мы, все те, что живем среди людей, вышли из Улья.

Мы – как осы.

Или пчелы.

Кому как больше нравится.

На следующий день я устроился на работу к одному инвалиду – он ремонтировал обувь, а я был у него на подхвате. Впрочем, к концу дня я сумел разобраться, в чем суть этого мастерства и уже сам уверенно работал молотком.

– Почему тебя не забрали на фронт? – спрашивал хозяин.

Он спрашивал это много раз, и я отвечал, что и сам я инвалид, хоть этого и не видно. Дней через пять я вот так сидел и стучал молотком. Я был один. Начальник мой, не важно, как его звали, пошел обедать. Я же курил и смотрел в дым, и там было видно другое время. Слышался вой сирен. Тарахтели зенитки. Бомбардировщики шли высоко, и от них исходил страх – это летчикам было страшно. Мне даже понравилось, как они боятся, до того, что я едва не запустил в небо башмаком. А ведь знаете, мог бы и достать. Если его, башмак, хорошо разогнать, то можно запросто повредить двигатель самолета. Правда, моторов там четыре. А вот руль высоты – это в самый раз. Я подразогнал дым, и тут снова оказалось, что У спит на клавиатуре.

– У! – крикнул я ему.

У приподнял голову. Хоть бы хны.

– Иди, иди, – услышал я голос бабушки, – ишь, улегся. Сейчас понажимаешь тут, а мне оправдывайся потом. Иди. Мышей пора ловить. Воробьев, вон, развелось, а ты бока отлеживаешь.

Дым рассеялся. Вечером я вышел на площадь, прошел улицами, и оказалось, что неподалеку находится госпиталь, и там много хорошеньких медсестер. Между рог моих проскочила искра. Почувствовал запах плоти. Вечером мы лежали на кушетке в подсобном помещении. Как ее звали, не важно. Говорили ни о чем. Я не знаю, что она думала – может, то, что я тут лечусь, а может – еще что.

Вообще, то, что думает женщина, не имеет никакого значения. Если брать в голову слишком много, то можно эту голову сломать. На свете очень много вещей, которые не поддаются анализу.

– Раньше мы жили в Эншеде и делали колбасу, – сказал я.

– А почему вы уехали из Голландии?

– Да чего тут ехать? – отвечал я.

– Ну не знаю.

– А ты хорошая, – сказал я, – трогать тебя приятно.

Потом, выяснилось, что в госпитале много опиума, и я очень быстро пристрастился. Я пролазил в выходные – через стенку. Для беса стенка лучше, чем двери. Это чтоб вы знали.

Вечерами было особенно хорошо. Я смотрел на звезды, ощущая сладкий яд. Несколько раз я приглашал медсестер прямо на крышу, и здесь мы радовались друг другом. Я вообще считаю, что секс – это что-то вроде обеда или ужина. Но готовить надо хорошо, со вкусом. Иначе это уже общепит, а это, как вы понимаете, вещь спорная.

– А ты хороший, – говорила она.

– И ты хорошая.

– А может….

– Чего?

– Может, мы поженимся?

– Ну, может.

– А ты правда этого хочешь?

– Ну, ты просто нравишься мне, и все.

– Да?

– Да, знаешь, точно.

– Точно, точно?

– Да.

На следующий день я как-то ушел. Как-то случайно. Говорят, это только специалисты перемещаются по своему желанию, но их обычно нет. Некого спросить. Едва ему-то приходит в голову, что он чем-то особенен, он тотчас возвращается в Улей и там залегает в длительную спячку. Это какая-та нехорошая традиция, если честно. Хотя не знаю – может, и сам я такой.

В городе был праздник, и повсюду разливали пиво. И вот, пивко… Я как- то так промахнулся и понял, что бегу под бомбами, и кругом – этот ненужный дым.

И вот.

Это у него заходы бывают – я даже не знаю – это он от любви или чего еще? У выпрыгнул прямо из дыма и пролез когтями по моей спине.

– У! – закричал я. – По спине, а-а-а, гад!

Невдалеке разорвалась бомба, мы упали и покатились. Когда я пришел в себя, кота уже не было – он вернулся, паразит. Я лежал возле шоссе. Вдалеке за деревьями виднелись многоэтажки.

– Москва! – сказал я торжественно.

Я присел. Рядом был монумент.

– Воины, – сказал я, – здравствуйте. Вы в камне. И я вижу, как вы там идете, в вечной тьме. День без света. Ночь без Луны.

Воины услышали меня. Их было много. Когда-то тут была настоящая мясорубка.

– Вас помнят, –сказал я.

Один из них поднял голову. У него были смазанные черты лица. Тени мало знают о себе.

Но речь не об этом.

Я вышел на шоссе и поднял руку.

– Куда едем? – спросил меня водитель новой «пятерки».

– В Москву!

Я хотел спросить у него, какой сейчас год, однако, радио оповестило меня раньше.

– Гласность! – услышал я.

Здорово! 85-й. Эх, прямо сейчас – и на пивняк. Жигулевского с пересушенной воблой! Прожектор перестройки – свети!

Давай!

Я курил. Я много курю. Чем крепче сигареты, тем лучше. Я даже сигары в затяжку курю.

– Импортные? – спросил водитель.

– Не, Виталь, наши.

– Чо-то таких не видел.

– А это новые.

– А мне кум из Австрии привез блок «Мальборо». Ух, знаешь, как они там живут! Эх, а мы тут.

– Я в ГДР был недавно, – сказал я.

Я хотел добавить, в 77-м, но не решился.

– Да и там хорошо живут. Немцы молодцы.

– Ага.

– Как ты думаешь, «спартачи» порвут сегодня.

– Черт его знает.

– Чо, не болеешь?

– Да так.

Я хотел сказать «ФК Москва»…. Впрочем, и скажу. Не, не скажу. Пива не попил, теперь надо попить.

– Слушай, по пути будет пивняк, ага? – спросил я.

– Ага.

И вот, я сдувал пену. Жигулевское, свежее. Кругом полно пропитых довольно мужиков. Чистится рыба. Водитель же тот, небось, до сих пор офигевает. Я и сам не подумал – время-то я по мобильнику смотрел. А мобила у меня – что надо. Бесы с дешевыми не ходят.

– Будешь ерша? – спросили у меня.

– Ага, давай.

– Ваня.

– Сергей.

Откуда ни возьмись, в руках у Вани появилась бутылка водки.

– На хлебушку, закуси.

– Эх, хорошо, – сказал я, – какое время. Никаких тебе гипермаркетов, никакого тебе рынка и частной собственности. Никаких пробок! Счастье. Эх, к чему идете, друзья.

– Частная собственность необходима, –ответили мне из толпы.

– Ты это парторгу скажи.

– Да по рогам ему надо.

– А я на шириково-подшипниковом работаю, – сказал я, –душевно.

– Чего ж там душевного?

– Да бухают они там, нихрена делают, –сказал еще кто-то, – еще и зарплату платят.

– Мне бы так.

– А пиво, ребята, кажысь разбавленное.

– Нет, хорошее, – сказал я, – ничо не разбавленное. Хорошее, натуральное. Не порошковое.

Я пошел повторять, и меня выкинуло. Но все ж неплохо было то, что я- то повторил. Я шел назад сразу с тремя бокалами, и все они остались у меня в руках.

– И где это ты так затарился? – спросила бабушка.

– С мужиками тер о житье-бытье. Знаешь, народ сам не знает, когда живет.

– Давай мне один бокал. Мне один, тебе – два. Хотя и этот не осилю.

– А давай.

Потом я сходил и купил еще. Я так не люблю, когда мало. Пиво – дело такое. Хотя и качество тут важно.

– У! – позвал я.

Он прибежал. С воробьем. Свершилось! Победив свою сизую лень, он наконец-то занялся охотой.

– Он начал прыгать на спину, – сказал я бабушке, – это плохая привычка. Спина-то у меня не деревянная. А он этого не понимает.

Я курил.

Дым был хорошо прорисован. В нем было немало поэтичных моментов. Начнем с… О, дым. Нет. О рука, как кисть, налитая соком из виноградин, время прорвавшая…. Нет, не идет. Тетрадь, вот та самая, что обычно валялась на системном блоке, теперь исписана донельзя. Почерк мелкий. Здесь на пару томов, если разобраться.

Бабушка курила «Приму».

– Накатал?

– Ага.

Она взмахнула хвостом.

– А ты издай это.

– Не.

– Чего. Придумай себе псевдоним. А то у них все Пушкин да Пушкин. Мне уж и самой надоело. Слушай, что-то ты мало пивка-то купил. И рыбки бы….

Сейчас. Жигулевского.

Я сделал затяжку и выпустил из себя большое облако.

Еще кружечку. Нет, две. У них там никто не считает. Будет не хватать, водой разбавят. Все равно они своего счастья не понимает.

Я поставил кружки с пивом на стол.

– Знаешь, – сказала бабушка, – когда я была молодой….. Дым рассеивался. У попытался сунуть туда свою усатую морду, но я его оттащил. Пусть знает свое место. Я понимаю, что он уже не просто кот – его посетила высокая пыльца, и он теперь другой, он ведь я за него волнуюсь.

Он должен это понимать.

Забрасыватели змей

Если солнце поутру поет, то я не знаю эту песню. Раньше я спал. Спал много, сдаваясь бесконечным лентам. Я всегда смотрел фильмы. Их было много. Таких сцен, таких цветов, не бывает в жизни. Но теперь все по-другому. Я прищуриваюсь. Лишь один человек из миллиона, глядя на солнце, говорит ему:

-Ты – газовый шар.

В этом общении очень много. Пока двигатель рычит, прогреваясь, я ощущаю, как в синем космосе летят предметы. Солнце. Все те частицы, что удерживает оно в плену своего притяжения. Все те газы, что наивно думают, что живут, плавают, сами по себе.

Змеи едут.

Я не держу дома змей.

Мы сразу об этой договорились.

Змей держит Иван.

Нас восемь.

Мы – забрасыватели змей.

Я знаю – множество людей, вернувшись из тьмы на свет, думает, что они возвращаются навсегда. Хотя, настанет один день, когда пружина не сработает, и механизм жизни останется там, внизу. Но все кажется обыденным. Воздух. Прохлада. Кто-то ругает лето. У него нет в машине кондиционера. Кто-то и вовсе не спал, изучая свой пот. Я бы сказал, что лучшее занятие – это нацеленное наблюдение иных миров, но мы не будем сейчас говорить об этом.

-Алло, ты где?

-Я курю, - отвечаю я.

-Ты готов.

-Да. Ты везешь змей?

-Да. Ты кому-нибудь звонил?

-Нет.

-Почему?

-Не знаю. Я видел много снов. Я сейчас думаю об этом.

Я знаю, как оно смотрит, плавя асфальт. Концентрическое, сосущее по центру, но расплескивающее по краям, гениальное или ужасное – это в зависимости от того, как посмотреть. Кого-то уже забрала смерть, и он там, во тьме, курит свою сигарету, без него.

Прочь.

Верно?

Но всегда, почему-то, был по душе сакральный дождь, и я прятался в жидких облаках, и даже уже тогда, когда у меня были они, змеи, я предпочитал сырую тьму. Я боготворил облакам.

Эмбарго.

Стон, печаль. И мне никогда не понять хмурь людей. Они добираются до собственных внутренностей, чтобы попытаться прожить за так, на халяву, и даже весь трэш – он взялся именно оттуда, от той поры, когда один бежал за мамонтом, наточив зубы о дерево, а другой лежал под тем самым деревом, собирая дань.

Радиатор хохочет. Азот. И вообще, под капотом – сплошная проточка, превратившая автомобиль в настоящего доктора Зло. Но я как-то не дорос до искусственности. Главное – модель, а второе – это грамотный подход, совсем немного. Хотя, конечно, нам не догнать его до bf-109, но он, все же, хорош.

Это Марк – он умеет разобраться с хилым, поджавшим хвост, железным существом так, что из шланга рождается материя.

-Пс-с-с-с-с-с-с.

-Они ждут, - говорит Иван.

Я прислоняюсь к мешку, и мы общаемся через ментальные карманы. Все очень просто – мысль блуждает в мировых волнах, и пена, этот главный шум, что делает чтение мыслей невозможным. Все не что, чтобы смешивается. Просто мысли располагаются слоями, и, пытаясь дослышаться, мы попадаем не на то, что надо. Но карманы – это как дно души.

Шоссе прямое, насыщенное, поджигаемое солнцем и суетой. Я не люблю такое утро, но я приучил себя к обратному. Иван проверяет азот. Иван молча курит, подергивая правой рукой ручку коробки передач. Мы все не любим автоматы. Я уже и забыл, что когда-то в моей жизни жили эти ленивые, урбанистические, конфигурации.

Каждый человек что-либо исполняет. Он может вытачивать из себя абсолютную вещь, и путь этот бесконечен. Каждая новая форма сначала радует его. Но вскоре она начинает досаждать. И тогда – вновь на станок. Мы выжигаем в себе сорняки, сеем новые травы, и они растут, пока актуальны.

Но перманентная форма! В ней нет ничего замечательного. И даже набитый мусором мешок, мозг, прозмеившийся к успеху, ни разу не видевший собственной стружки.

Он скажет:

-Революции временны.

-Революция – не настоявшееся вино.

-Существует множество примеров….

-Всему свое время….

Прогресс уже остановился, и больше не будет ничего нового. Интернет подарил глупцам бесплатный сыр. Дуализм крайне расплывчат. Хотя, если спросить у Ивана, то он заметит, что дуализм – это два ствола, или, вернее, в два ствола, и это верно.

-Я на двадцать втором километре, - звонит Марк.

-Ладно, - отвечаю я, - все, едем. Звони, когда будешь готов.

-Я и так готов.

-Ладно.

Мы едем по подпаленному шоссе. Там, у развилки, всегда стоят мусора, и можно проскочить через двойную сплошную прямо у них перед носом, чтобы показать, что такое расточенный двигатель. Азот. Зато Марк часто делал шедевр из какой-нибудь «ноль-первой», доводя ее до совершенства. И я нисколько не удивился, когда он продал один такой экземпляр за 12 000 $.

Мы тронулись, и он ехал где-то там впереди, навстречу, разрывая трассу. Мы же потянулись в длинной, как колбаса, колонне, чтобы, миновав развилку и мусоров, дать жару.

Змеи молчат.

Змеи ждут.

Да и там, у Марка, на сидении водителей, тоже ждут змеи. Они приготовились к мысленному гипепрыжку, к подъему флага, к спуску на воду. Можно добавить что-нибудь еще, но это не имеет значения.

Неотточенные формы. Неточенные никогда. Никаких признаков жизнедеятельности, кроме отходов и первичных, фрейдистских, снов, зачастую – черно-белых, иногда – нарочно цветных, выкрашенных пищевыми красителями. У меня в руках – напильник. Я пытаюсь сделать что-то вручную, хотя понятно, как это не просто.

Проходим развилку, и Иван давит на газ, и на азоте мы проскакиваем всю колонну по встречке, выскакивает на свободное пространство, уклоняясь от встречи с пышущим смертью длинномером.

Я открываю мешок.

Змеи молча смотрят мне в глаза, и мы обмениваемся эмоциями.

У всякого существа есть свой единственный мотив, единственный рассказ, который можно разбить на множество составляющих. Но все это будет одни и тем же, сначала – новым и неожиданным, а после – с запахом пережеванного салата и колбасы. Это сказано лишь для того, чтобы не искать в мире прекрасного.

Не берясь за инструмент, вы никогда не увидите свет.

Марк дает гудок, и я принимаю это за сигнал готовности.

Мы – забрасыватели змей.

Мы растачиваем все, от двигателя до человека, решившего, что время хранит его на своем маршруте.

Мы приближаемся к красной «Хонде», в которой едет на свою звездную работу накрашенная красотка. Это – то, что надо. Я хочу проощущать весь момент приближения, но в эфире всегда много пены, она смывает мысли, и потому я мыслю один, и мне отвечает лишь воображение.

-Десятый километр, - сообщаю я,- мы едем за красной «Хондой».

Я чувствую, как в ее голове роятся идеи. Их цвета ровные и четкие. Без вариантов, как фломастеры. Не случайно, художники не используют фломастеры, так как это – противоестественно.

Новое ожидание.

Ожидание обладания и дешевых сюрпризов.

Очередной раз – та же халява, разрезанная на лоскутки.

Мы – забрасыватели змей.

Мы действуем дуплетом, чтобы достичь максимального эффекта. Иван обгоняет «Хонду» слева. Утро еще не разгорелось. Кондиционер не включен, и окна открыты.

Она поворачивается к нам – надменно удивленная, закрученная в спираль, грешная. Я знаю таких женщин. Их много, и все они одинаковы. Я подаю Ивану змею.

-П-с-с-с-с-с-с!

-Мы встретимся с тобой во сне, - говорю я ей, прежде, чем Иван отправляет ее в полет.

Марку сложнее. Проскакивая встречным ходом, он должен умудриться забросить змею в водительское окно. Однако, у него высокий класс, и мы действуем почти одновременно.

Это – встречный дуплет, когда идеи горячи, и просто так их не остановить.

Иван включает азот, и мы уходим в разгорающуюся даль утра, слушая уверенный говор мотора. Даль проясняется. Я знаю, что человек живет вечно, и каждый его шаг – это попытка проснуться, чтобы узнать себя. Мы вытачиваем новые формы, чтобы суметь приоткрыть эту дверь при жизни. Мы несем в своих руках инструменты, чтобы, наряду с моторами, обточить этот мир и получить стружку, которую после можно будет бросить в печь.

Мы – забрасыватели змей.

Газовый шар уже высоко. Мы въезжаем в соседний город, полный иллюзий и ложных скоростей. У нас еще остались змеи, и мы должны передать их товарищам…..

Любовь к соснам

Сосны. Край– дуга. Душа волшебства. Особенный склон, который словно бы часть сцены – занавес открыт, и вы видите даль.

Важно знать, что сосны, видя ваш напряженный взгляд, понимают вас. Они вместе с вами.

Я часто тут стою.

Например, могут спросить – где он? Видели его? И если вам скажут – да там он, стоит возле сосен – то это будет верно. Правда, многие полагают, что есть занятия более правильные, вернее сказать, важные.

Если бы сосны могли говорить просто так, как человек – это было бы здорово.

На душе у человека может быть сосново. Слово это сложное – сосново – это и хорошо, и плохо. Слово это – с особым космосом. Скажите сами себе:

– Мне – сосново!

Каково? Согласитесь, только сказали вы это, что– то изменилось!

Ивановы, кстати, отпилили часть сосны, потому что это любовь. Воскресенье как наступает – человек выбирается из мхов своей жизни к телеэкрану и самонадеянно ржёт. Чем больше программочек, тем больше сахару в чае. А есть же такие любители сахара, что ложка колом стоит. Юноши сидят в сетях, надеясь на то, что ни на что не надеясь можно знать особеннейший торч. Это предложение надо прочесть несколько раз, чтобы понять – правда, вышедшая на свет, иногда сложна и для самого алхимика слова – а уж таковым я и являюсь.

Ивановы уважают сосны.

Кору она размельчили, очень мелко, такой соснопесочек. Бабушка Варя рассказывает:

– Сосна, она разная. Надо подойти и послушать сосенку ухом. С детства это не дано. Батюшка наш, Григорий, наоборот утверждает, что в детстве дети чище. Но многие дети сразу же с голосом беса рождаются. Поэтому, их надо воспитывать. А уж как воспитаешь – и чист человек. Прослушав сосну, ты поймешь – близок ли ты к ней, любишь ли? Тогда посмотри – всё дерево рубят лишь в редком случае, и то – с обоюдного согласия. Сосна может человека не знать, даже если растёт рядом. Но и люди так. Два человека живут рядом. Один другого не понимает. Обычно такие разногласия случаются в личной жизни. Вот поэт был, Коля Рубцов, почему всё так вышло? Здесь есть общий принцип.

А потом она рассказала про соснопесочек:

– Надо сделать очень мелкий, высушить, и мы потом кладем на крышку для закатки банок на газ, огонь надо очень маленький сделать. Выберите маленькую конфорку. А у нас, в наших краях, говорят не конфорка, а камфорка.

Я видел, как Александр Иванович Веревкин пришел на склон. Сосны там сами выросли. Стоят они по– людски. Бывает же густой сосняк. Если вы туда пойдете, то много чего услышите. Сосны в густых местах – они все там без доли воспитания. Нет, конечно, вы можете выбрать одну единственную, но это не то.

А со склона видна синяя даль. Она закругляется, что подтверждает теорию о форме нашей планеты. Сам горизонт представляет из себя великолепный ободок. Его можно сравнить, кстати, с краем железной кружки – особенно, если край этот окрашен в светлые тона. Потому и горизонт – не однородный, и не просто полоса. Но многие люди вообще никогда не видели горизонта, так как жизнь каменного леса предлагает им массу заменителей – в том числе, и просмотр фотографий. В принципе, и правильно. Вот вам соцсеточка. Вышел, позырил, поел.

И еще – иногда люди выезжают в разную египтотурцию, там вроде бы на море есть горизонт…

А Александр Иванович Веревкин стоял и вкушал чистейший воздух. Сосны смотрели на него с некоторой задумчивостью. Это – начало диалога. Никуда не надо спешить. Надо просто дождаться того момента, когда к вам придет понимание – какая из сосен вас любит, а какую – вы.

Он смотрел. Потом он курил крепкие сигареты. Наконец, в воздухе появился запах – это был зов. Александр Иванович вынул ножовку, смело отпилили одну из веток и пошел домой. Там он изготовил мелкие сосновые опилки, дышал и радовался.

Кстати, у нас многие идут, чтобы возлюбить сосны, а еще потому, что у нас нет милиции, хотя сейчас полиция, но суть не поменялась. Но рассказ не про них. Ведь они тоже нужны. Господь же, например, и паразитов создал и дал им место в круговороте живых вещей.

А какое место в этом мире у человека?

Это ж мы чего-то себе возомнили. А что оно есть?

И я тоже вышел сюда. Но у меня нет любви к соснам, я просто так посижу. Хорошая погода! Знаете, как выразить утро, когда вроде бы мороз? Принято вздохнуть и громко сказать: свежо!

Самая великая свежесть – в вакууме. На орбите. Если откроют, что есть еще более холодные места, это будет означать, что там еще свежее.

Но мне хватает и этой свежести.

Я стою и вижу горизонт. Некоторые из сосен слегка покачиваются, надеясь на мою ответную реакцию. Но возможно ли это?

Ментальная ночь

Наступает ментальная ночь. Я вижу странную тень у обрыва, и мысль – она просто клейкая лента, скотч. Один раз приклеишь – и хорошо. На второй раз она отлетит. Потому и не надо трогать два раза.

Я думаю, тени там и раньше ходили. Они напоминали штуки в масляной лампе – какие-то неясные сгустки, которые вроде клеток в организме. Больше не с чем сравнить. А, ну можно сделать подобные тени в домашних условиях на основе бензина. Можно потом всё поджечь, выбрав нужную марку спичек.

Очень мутная ночь, звезды оскудели, осыпались, нет ни одной. Это не облака. Это просто звезд нет.

Мне нечего больше делать, как играть в красную кнопку.

Ментальная ночь.

Удар – гол.

Нет, я не увлекаюсь. Просто – настроение и ножик. Прихожу – нарываюсь – попадаю в бан – и начинаю дергать сайт и смотреть – ну, что ж ты, сколько ты проживёшь? Нет, ножик не в сердце. Давайте почикаем.

Кожица.

Волосок.

Ментальная ночь, и господа огурцы выросли, наросли, собрались – это совместный сбор огуречного сока.

– Мы все такие гении, – говорят огурцы.

Иду курить.

Про обрыв: там не было теней 25 лет. Потом они вернулись. Я думал в детстве, что это люди. Но было страшно на них смотреть. Я спрашивал у всех – оказывается, их никто не видел, и это было загадкой. Я как-то решился их рассмотреть – они бегали друг другу, хорошо различимые на фоне далеких огней. При приближении они рассеивались.

– Я вас предупреждаю! – кричит мне модератор.

– Ха-ха-ха, – отвечаю я.

– Второе предупреждение.

– Подними себя за волосы!

– У нас собираются достойнейшие. У нас– первые места осени! Такие имена. Кто вы?

– Я мечтаю сделать салат.

– Какой еще салат?

– Салат огуречный! А майонез – я куплю сам.

– Не понял?

– Гоните чмо! – кричат со стороны.

– Ладно, дятлы, – отвечаю я, – приговор подписан.

Начнем с мелкого. Sqlmap обязательно находит какой-нибудь залежалый артефакт, хозяева которого полагают – пусть себе лежит, никому не мешает, 0777.

Я подошел к обрыву. Одна из теней не ушла. Я понял, что это – моя тень.

– Ты чего? – спросил я.

– Смотри, я собираю на бухло, –ответила она.

– Страшно ж.

– Нет. Помогай.

Оказывается, ментальная ночь – штука такая. Вот именно сейчас, внутри одной секунды, между палочек делений на секундомере, и собирают что-то, из чего потом и будет составлен напиток. Бутылка высокая. Очень зеленая.

– А она была, бутылка?

– Не знаю, – ответила тень.

– А пытаюсь понять – я знаю о бутылке, или мне это кажется?

– Всмотрись мне в лицо. Тень приходит только в ментальную ночь. Это не то, что редко, это если и бывает, то один раз. Нет, есть крупные, маститые отщепенцы, но они уже расстались со статусом человека. Внешне-то может быть они и люди, но ты этого не узнаешь, а на нет и суда нет.

– Ну звезд же нет, – сказал я, – как можно собрать выпивку из ничего. Я понимаю, когда из лучей звезд стекает спирт, то рано или поздно наберется сколько нужно.

– А мы будем воровать, –ответила тень, – где-то в неопределенной точке находится мифический склад. Мы к нему присоединим трубку и нальем.

– А пить завтра будем?

– Ты будешь. И пей, и думай обо мне – вдруг еще раз будет ментальная ночь. Второй раз тоже бывает, при чем, бывает– они по парам идут. Одна рядышком с другой. Пара ментальных ночей сейчас, потом – лет через 20.

– А что, если я не доживу?

– Потому и ценят ментальную ночь, так как никто не знает, что записано у него в техпаспорте. Что за модель. Двигатель. Кузов. Салон. Магнитофон. Всё заранее, на заводе ставят. А там, потом, и самомнение, и понты, и мечты, и еще что-то .

– Ну да, – ответил я, – на гоночной машине – гоняют, на малолитражке – телепаются. Лишь бы не наоборот, роли не поменять.

После ментальной ночи – большая бутылка. Спирт вроде. Но я вообще знаю спирт. И еще я синий спирт видел в первый раз после математического доказательства возможности его существования, при чем, математика внутри стиля «панк» –это практически идеально.

Мне сообщают:

– Слушай, там говорят про убитые сайты!

– Какие?

– Ты же обещал?

– Да не, я только тестировал. Может, при тестировании свалил там чего-то. Да я забыл. Я не злопамятный. Я пьян был, вот! Сильно пьян! Больше ничего.

И мне снится, что Женя воровал, а Женя и так ворует. И сели мы на «Волгу» Газ-31, и едем, и кругом – тысячи трамваев. Просто ужас – плоское, прилизанное пространство, и пути трамвайные вшиты, вбиты швейной машинкой, какая-та невозможная домохозяйка – бог ошиблась номером и сотворила это. Они наезжают. Нам некуда деться. Мы убегаем, и дома, в коробке, лежит хрустальный череп.

– Там! – вдруг становится мне ясно.

И я зову, зову, и Оно выходит, но я не знаю, что это.

Ментальная ночь прошла. Но, как и сказала тень, тотчас может идти вторая, парная. И я выхожу к обрыву, но там уже ничего нет.

Немного обидно. Еще, хочется поэтизировать странные, рубленые, опять же – концепты панк. Иногда говорят «пацанское», но это позднее слово, оно ничего не отражает, просто – выражение, спичка, вставленная в выключатель, когда тот западает.

Тени нет, я сам прикидываюсь тенью.

И звезды нет, но спирт с неба иногда прорывается сквозь облака. И так, наполняю бутылку.

Про битые порталы мне напоминают, и это – ненужное в ментальную ночь занудство, мусор полузнания.

– Ладно, – говорю я, –потом добью.

– Зачем?

– Просто так! Злодействуют всегда просто так. Без причины.

Затем, в ходе ментальной ночи, достают сигареты из разноцветных пачек. Несколько сигарет раздают духам воображения. Личность в этот момент теряет свою целостность – оказывается, есть целая череда лиц. Откуда им взяться? Внутри у человека – они все висят, как на вешалке. Даже и нет тут особого цветозадающего фактора. И вот, в ментальную ночь – открытие…

Опыление

Многие в свое время пытались опылиться, да и сейчас пробуют. Даже Женя, Женя… Да уж дело не в то, что после крутого пике, воткнувшись в землю, наш самолёт может начать подъем – обратный, правда – не в этой сфере. Ну и что, что деградируем. Живы? Живы. И дети живы. Правда, дети могут с самого детства выдавать заявления типа:

- Бабушка, когда же ты умрешь!

Или:

-А моя мама – бля.

Ну и вопрос от старших:

-Ромочка, кто же тебе сказал об этом?

-О сём?

-О маме.

-А я знаю.

Процесс деградации ни к чему не приводит – это вот если бы человек был так сделан, чтобы он мог менять форму, то да, другое дело. А так – немного виду, немного пеночек, еще чего-нибудь – есть же всякие поведенческие факторы – которые и вовсе не факторы.

Во времена, когда еще мы жили и росли, было можно перестать быть русским. Женя, к примеру, тотчас отыскал у себя еврейские корни. Однако, ведь я помню, еврейские корни вдруг обнаружились и у Сережи – я вдруг понял – это переопыление.

-Ты знаешь, - сказал мне Сережа воровскую правду, - все лохи. Мы не лохи. Мы – русские.

Конечно, подразумевалось, что в Чехии лохи живут и работают, а все в нашей семье воровали, обманывали, а кто-то даже и чего похуже делал. Собственно, для чего нам переопыляться? Мы и так хороши. Но нет – мы ищем корни – а хотя нет корней. Вот Саша, который, прости господи, Глистов – он чистый жид, не полужид. И тут же всем становится интересно – вот твой брат – чистый жид, не полужид, а ты кто? А я – я может хачик – с маленькой буквы – говорю я. Я еду на автобусе, и я сплю. И я еду, и я бухаю – у меня 0.25 коньяку. Машину я продал. И еду я в той дали времени – для меня несколько лет - даль. Я проживаю больше жизней, чем обычный человек. Но тут я слышу – у меня что-то спрашивают по-армянски. Нет, я просто учил армянский – так как этому скоро будет объяснение – когда я расскажу о ранних прозаических сагах. Тут и всё дело.

-Меня зовут Марина, - сказала Марина.

-А я – Петя, - ответил я.

И так, я достаю книжку и читаю, а я ей чего-то хочется – и я думаю – милая моя, открути минус 10. Минус 10… 10 лет, да. И дальше, читать, спать…

-Будешь коньяк?

-Буду.

Мы тотчас находим общий язык. Я говорю – я знаю мало слов, не надо со мной общаться на твоем родном языке – я может уже вообще страус эму, чисто страус по понятиям. Бывает еще страусс. Это тоже страус. Еще делают яичницу из яиц страуса. И есть также – не забывайте – яичница из яиц страусса. Это разные вещи. Есть есть Стросс Кан. Тоже по ходу страус. Еще Михаил, экс-солнце, Прохоров, наш ренессатор биатлона, тоже ведь похож на страуса.

Ну и что же.

А говорим мы о кабаках.

-Я работаю в кабаке А.

-Я жил возле кабака А!

-А ты туда ходишь?

-Ну, я в этом городе уже не живу.

-А сколько не живешь?

-Два года.

-А я пол года работаю.

-Я там был. Там же типа казино. Только армянское. А я и простое казино не люблю. Мне нравится, чтобы кабак был простой. И чтобы кружки были большие, советские. И чтобы, наливая водку, человек говорил – вот как – именно от словосочетания «вот как» и произошла водка – это придумал Менделеев.До него всё иначе было. Он – один из главных людей. Если бы не было Менделеева, не было бы нации.

- У нас постоянно менты ловят несовершеннолетних.

-Много наловили?

-Много. Еще - они сами заманивают, а потом стараются сделать провокации.

-Это я знаю. У меня есть друг – мент. Нет, он уже ушел. Он такой хлипкий, такой вязкий, похож на жидкость. Представь себе, парень – жидкость. И характер – жидкость. Вот есть каменные характеры. Есть бугристые – горные. Есть характер – уголь. А вот что такое жидкость? Нашел он себе жену-гречанку. А так как живём мы в стране, где все ценности – это хватай, тащи, ищи, обманывай – то есть типичные идеалы нации воров – она стала искать у себя еврейские корни – ну, чтобы соответствовать званию гражданина. Нет, есть разумеется, другие образы – честность, скрипка. Нью-Йорк, Брайтон Бич. Но зачем нам всё это? Давайте быть самими собой. И вот, мне уже кажется, что я и не говорю. Я просто подумал. А автобус себе гудит – да еще и плохой автобус, с рыхлым звуком. Икарусы – у них был богатый хохот двигателя. А еще – в звуке Икарусов есть космос, и жизнь, и смерть. А это- камазовский движок, и самый жуткий автобус – «Лайнер-9». Нет ничего хуже. Нет, еще есть «Лайнер-6». Еще хуже.Как будто существует большой рот, и он жует камни. И это всё слышат пассажиры.

-На, - говорю, -глотни.

-Спасыбо.

И её телефон так и остался в какой-то сим-карте. Для меня же всякий человек чем-то важен. Например, есть женщины с особенными ногами. Впрочем, пора делать повороты, а потому – про Алёшу, мента. Людей как бы и не воспитывают. Им говорят – если ты сегодня подпрыгиваешь, то не завтра ты начнешь ползать. Чуть позже. Но, как начнешь – будет уже только ползать. И, если сразу не поднять – то уже всё, никто тебя не поднимает. И что был ты мент популярный, и даже немного недалеко от кормушки – то и это уже не важно. Жена его, гречанка, доказала сама себе, что она уже другая, она еврейка – ну мол, соответствую я девизам времени. Тут уж и Алёша, мент жидкий, тонкокожий, тоже в себе корни жидовские нашел. А потом – происходит приход. Это слово современное, бытовое, даже немного менеджерское, а также – школьное. Оно потом уйдет. И произведения, в которых оно использовалось, тоже уйдет. И песни уйдут. Мы кое-что из этого еще застенем.

Переопыление в жиды надолго у Алёши не задержалось. Но после ментовки он еще некоторое время был успешным менеджером, и даже кое- что ему перепало и на халяву – но рассказ вообще не о силе халяв, так как такие дела описывают в книгах особо больших, трудных, вязких – словно дегтярное болото. Но сравнение с дегтем – не в сторону темных миров. Оно просто так.

Надо помнить – есть истина в вине, и истина в труде. Еще есть одна всего заповедь – возлюби ближнего своего. Даже на счет «не убий» я не уверен.

После чего жена-темпорери-жидовка Алёшу бросила, потом вернулась в греки. Она и сейчас гречанка, а период – когда производилась попытка быть ближе к нахватавшей касте – прошёл. И пора ведь. Нельзя, во-первых, перекрашиваться. Во-вторых, немножко можно перекрашиваться. Совсем немножко. Но надо ж знать – если летишь – это значит тебя пнули – и ты полетел.

На автобусах не люблю ездить. Нет, оно, когда привыкаешь, что всё время за рулем – оно хорошо, но ни коньяку тебе, ни вина, ничего. Еще, помню, не было у меня ни магнитофона, ни CD, ни радио – думаю – как будто кто-то мешает мне поставить радио. Словно неведомая сила.И я пел сам себе песни – думаю, и фиг с ней, с музыкой. Буду ехать, буду петь.

-Знаете, какая лучшая музыка? – спрашиваю я у девушки, которую попросили отвезти в Порт-Кавказ.

-Какая?

-Петь.

-Хочу откусить мак! – вдруг закричала она.

Ну, ничего не оставалось сделать, как остановится. Она выскочила в поле, там росли маки. Утолив жажду, она вернулась.

- Человек один раз на своем пути встречает бога, - сказала она, - нет ни одного человека, который бы его не встретил. 99.999999999999 процентов не заметили, что рядом с ними был бог. Зато - очень часто видя очистки от нихрена, снабженные пафосом, они считают, что это – музагет подъема на свет. Давайте остановимся вот здесь, возле этого кафе. Хочу есть!

Точка

Точка. Помню, как пес Чёрный убежал в точку. Я так и сказал – смотрите, он убежит в точку. В офисе у нас была дырка в карте – туда выстрелил Витя. Витя, он спросонья. Патрон был литой, я не знаю, сколько миллиметров у дробовика.

Выносили мы их кучей. Но это вам не автомат – фиг разберешь и соберешь, хотя и проще. Потому я этим и занимался. А все говорили, вставляя палец в дырку:

-Витя, а? Витя, а?

Весь этот кусок слов – лишь о том, как бежать в точку. Так вот, в одном фильме, с Чеви Чейзом, собака убежала в точку. А это значит – старт, бег. Остановки нет.

И через год, вроде бы, показали, как собака снова пробежала. Она, наверное, обогнула земной шар и продолжала.

Вот и Черный.

И кормили его, и купать водили на пляж, а день настал – и стартанул. Мы – ребята все спортивные в том времени, не то, что сейчас, следом бежали – да хорошо, энергично. Нет, не поймали. Дальше он затерялся среди многоэтажек. Данный случай правильно иллюстрирует суть движения точки, как пути в один конец.

Из людей в точку могут идти лишь самые смелые. Но это не значит, что если ты не пошел, то ты трус. Просто что-то должно быть такое. Ну, например, ты взял нож и кого-то замочил. Еще заранее предупреждал – слы, аккуратней, почикаю – а не слушал парень. А потом, допустим, ты сидишь и думаешь – ну, можно сразу пойти сдаться. Можно и не сразу. А правда – зачем так слабо. Нет, ну к мусорам всегда можно успеть. Вообще, должен быть план. Например, явочная квартира, синий дым, и гёрл, которая взялась за это дело – то есть, прикрывать (не от слова прикрывалово – то совсем другое).

Ну, это уже тоже движение в точку. В одном фильме японского друга ловили, ловили, а ему ж всё хер – никак не возьмут. Как раз его там гёрл и прикрывала. А потом – потом когда его брали, он выскочил в трусах, с пистолетом. Этот фильм, кстати, называется «Якудза, кладбище чести», я его смотрел по глубокой синеве. Взяли мы – стало быть – два литра водки на четверых – но это не повод, чтобы лежать, обняв ножку стола. Было вино, пиво, еще что-то. Мы говорили вообще о Японии – это ж знаете, нет ничего лучше – нажраться и говорить о Японии. Но это мы. А вот у кого есть баба – те говорят о том, как бы отдыхать так, чтобы муж работал, а жена ездила, задом вертела. Это повально. Потому, все мы типа ламповых радиоприемников – скрипучие такие ребята, такие все муторные, баб не уважаем, цветочки не дарим. Нет, ну если там – по случаю, если ж по съему – то оно и надо. Как же съем без цветочков. Особо тут у кого как - а у меня по магазинам – как новые продавщицы…. А негде больше… Так вот – Япония. Водка.

Речь же о пистолетах. Но, если пистолета нет – много ж вообще вещей. А когда ты думаешь – что у тебя планка отлетела, то какая разница, что делать. Я вот советую купить метр пластиковой трубы. Потом – вставляют туда железку. И бац – по чайнику. И летят по свету кусочки зги. Нет, ну можно на две части порезать… Раньше мы такие делали – куски такие арматуры, сверху резинка. Последняя, правда, такая разборка была 17 летназад. Я помню, мы даже нычковались с братом Женей, думали, привалили пацана. Нет, живой оказался. А потом меня встречают на улице – слы, мол, кто Чана по голове засадил? Где он? Я говорю – слы, мол, чо, давайте как бы встретимся, порешаем. Ну, потом мы эту всю компанию разогнали, они больше по обломам и не собирались.

Так вот, а человек не мясо, но суть не в самоуважении. Всякая шерсть тоже себя уважает. Особо сильно – примитивно-узкие экспонаты. И тут вопрос – какая штука способна сгенерировать в человеке яркий энергетический порыв.

Вот один человек, допустим, сразу пойдет сдаваться. Мол – преступление. А другой вдруг подумает – черт, какое наслаждение, будто краник открыли. Я свободен! Я никого не боюсь!

Нет, конечно, самое страшное – это психика. Совести нет. Это просто неверный взгляд на вещи. Раньше человек ходил себе по улицам с ножом. Еще Моисей сыну сказал – не выходи, сын, на улицу без ножа, иначе ты и не сын.

Но и все эти слова – лишь обходной маневр – чтобы поговорить о том, что такое Точка, то есть, дорога в один конец.

Я думаю, в один конец может двигаться и шахматист во время матча – это символизирует невероятную энергию статики. Если посмотреть на шахматиста с точки зрения индивида, который не знает, что такое шахматы- то вопрос – что это за человек? Что он там делает? А он идёт куда. И игры могут быть разные, и среди них такая, которая быть может – Точка. А вот кто даёт билеты – я не знаю. Нет, конечно же, билет вы сами себе даёте. Никто не даст. Никакого ни голоса не будет, ни указания. Но что должно произойти, чтобы человек лежащий вдруг встал и пошёл. Хотя он может и хорошо лежать. Даже концептуально лежать. Ну, к примеру, есть бочка с протухшей водой, хотя сама бочка – такая вся никелированная. А может быть болото со свежим пивом.

Дербанём?И рыбка плавает. И на ветках висят колбасы. И хлеба. И еще – тут рядом горы, и растут сталактиты, а всё это бутылки с водкой. Ну, и конечно же, все мы здоровы и радостны, и девы с плакатов сопровождают путь.

Иногда, я думаю, высовывая нос из пива, можно видеть, как пробегает пёс Черный. Эй! Стоять! А он в ответ – гах, гах, и дальше погнал. И хрен же его знает, да когда же он остановится. Словом, энергия моего рассказа тут иссякает. Его так и оставлю, на этом моменте. Сделаю вид, что я забыл, с чего начинал. Пусть это будет остановка автобуса номер 5.

Храм Смерти. Интервью Виталика П.

У смерти есть храм – там она на работе. С передка, значит, заходить нельзя – туда, конечно, входят, но не живые.А еще есть дверь для тех, кто пришел на экскурсию – тут сложно представить себе такую штуку, чтобы человек сюда попал, да еще и не просто так, а приехал значит на автобусе, вышел, осмотрелся, фотоаппарат достал, пощелкал – не щелкает – не те широты. Конечно, вокруг должна быть некая даль, может – ширь, узь. Узь – она тоже ведь не пустое, даже если как в трубе. Одни едут, например, по сочам шастать – а кто не был там, думают – это один такой город – яркий, желтый, чай-кофе-сигареты, сэмочки, пара палочек чая и всё прочее – а сочей на самом деле много, вот так вот.

Я видел как московский человек – средний который – отдыхает – да лучше на пустырь выйти, на корточках выпить и волосами товарищами занюхать, чем так отдыхать. Но это вообще. Еще едут кто по египетам, кто по красным морям. Это кажись одно и то же. Сэмочки там нет, зато в графе _______________ лох или нет, можно смело написать «нет» – ну еще бы, на красное море съездил, и всё, и умный в один заход, и некоторое время инерция этой победой над действительностью движет тобой.

Нет, ну сейчас не 99 там годок, один раз съездил – не диско супер диджей, надо снова ехать. Фотоаппарат берем. Еще б форму физическую. Еще б свежачка фейсу, да хер из рыбьей чешуи – где взять?

Но это предисловие. В храм смерти тоже люди ездят – и, при чем, не вперед ногами. Ну, я тоже там был, а раз пишу – значит, нормально, можно ездить. Но, на деле, оно не колбасу спиртом протирать в рабочее время – тут надо немного задержать воздух и не дышать. Ибо, вот, группа наша – они люди все нормальные. Один правда едва не умер, когда решил съесть много мёда. Оказывается, что есть вопрос– вопросов, такая игла. Торчит, воткнутая. А есть – много таких вопросов– вопросов. Это типа быть или не быть, только человечнее. И про мёд. Говорили товарищу – мёд на ночь не ешь большой ложкой. Но ел он, конечно, по зову. Спустилось к нему. Сел он, давай трескать. Аж на улице слышали, как он ел. А там улица, я вам скажу, не то что у нас – тут если собака лает, слышно за пять километров. А там, среди машин да заблудших троллейбусов – что ты услышишь? Но, как говорится, люби медок, люби и холодок. А потому и хорошо, что приехали мы сюда автобусом. А – если б мы были туристы, а он – жених в свадебном зале – ничего бы не изменилось. Но я честно скажу – вот почему нельзя, например, не в храм смерти попасть, а, например, умереть на луне.

Откуда там такое?

Нет там такого. Может и смерти там нет, не – ну я не проверю никак. Пустые слова всё это, череда воды без смысла – это наподобие как дети рисуют. Смотришь – смотришь – и никто не знает, что это. Они сказать не могут. А когда вырастают – забывают.

И вот – обошел же я таки, и – через главный вход. Вижу – зал большой, вот если церковь и загс совместить, будет немножко вот так, за исключением, что у нас нет ни воздуха такого, ни полёта мысли, сюда же плюсуем дополнительные чувства.

Сколько чувств? Штук пять, кажись. Добавьте еще пять. Десять. Понятное дело что это не победимо. Это даже отчасти некое ХЗ, но – там я понял, что понял. Ясность – тоже девочка. Любите девочек? Ну, хорошие, свежие – и вот сама просветленная материя – она вам являет особый принцип – и в вас все это прописывается и остается. После этого проще радиацию выгнать из места захоронения отходов, чем из вас – знания о смерти и о ее храме

Шло венчание. Я видел мужчину и женщину. Было много белых цветов. Были какие-то люди и очень много ликов. Я таких нигде больше не видел, но и вспоминать не хочу – холодно, душа начинает превращаться в облако, из которого моросит такая сухая, такая белая и острая крупа.

Я не знаю. Вот когда по тем залам, где можно ходить, мы идём – там всё в общем логичнее. Хотя, хотя да, без равных. Но я подумал – они же не умерли вместе? Значит, один человек – хотя бы в прошлом человек. А рядом – роль, символ. Но это предположение. Смерть же, она именно там такая, как ее и рисуют – и зубы стучат у нее громко, будто она писатель 30-х годов при машинке печатающей. Так – бац, бац, бац. Увидела она меня, вынимает шпагу и – вперед. Мне, конечно же, ничего не оставалось делать, как снять со стены какой– то венок и защищаться. Я отступаю, она – следом. Покинули мы зал, там она вдруг отступила и вернулась – надо ж было обряд свой проводить. Я же в коридоре стал смотреть портреты – оно, если подумать, всеми умершими стену не завесишь. Но, если, например, совместить ум, некую проекцию воображения и эту стенку, но будет и ничего – информация будет идти слоями. Это очень удобнее. Человек изобрел книги, но они слишком много места занимают. Оказывается, можно проще. И тут – вот все практически люди, которые когда-либо жили. Я разволновался, думаю – тут же и не один этаж! А если он один, то и не важно – принцип проекции замещает расстояние и объем.

Вообще, оно и в жизни – чем человек уверенней в своей вечности, тем больше он напоминает какую-нибудь птицу. Впрочем ведь и кот не думает о смерти. И пёс. Значит, знание даётся для того, чтобы предпринять попытку смерть избежать. И, хотя никогда и никому этого не удавалось, само выступление, сама подготовка к походу, даёт недюжинные баллы.

Потом я встретил экскурсионную группу. Шли мы всей толпой. После обряда своего и смерть к нам вышла. Она, правда, сделал вид, что ничего о том недавнем инциденте и не знает. И правильно – мелко ж это, по всякой мелочи эмоции транжирить. Ну, мало ли кто может, зазевавшись, увидеть, как проходит обряд венчания. Была она такая же – зубами стучала, говорила невнятно, одни слова были понятны, но и другие были понятны, хотя это всё был первоязык. Наверное, в том месте многое что понятнее.

Кто хотел сфотографировать чего, конечно же, не смог этого сделать. Зато зарисовал. Это разрешается. А уж с полученными впечатлениями каждый волен делать, что он считает нужным. Ну и можно потом и по сочам. Правда, оно потом иначе загораешь – вроде и солнце светит, а смотришь ты на него и видишь – есть и белый свет, и черный свет, и вон тот – золотистый – он течет маленькими ручейками, напоминаю живую музыку – вот если бы кто-то играл на дудочке. Правда это другое всё. И услышать в жизни всё это нельзя. Ну и есть конечно варианты. Всегда ж есть варианты? Как я уже сказал – один этаж в храме смерти может вмещать фотографии всех когда-либо живших людей. С точки зрения физики и осязания – это более чем невозможно,но мышление позволяет искривлять пространство. Ну, есть и люди без воображения. Ну что сделаешь. Ну нет его, и всё. И взять негде. И не родишь. И не выкопаешь. Но тут уж кто угодно бессилен. Просто – выхода нет. У кота есть воображение? Теоретически. Практически – есть хвост. Так и тут. Так и тут. Человек с хвостом бывает, и без воображения бывает, а раз так – то не всем оно и надо.

Кто поймет – мало ли, может он и дальше будет жить, просто никто о том знать не будет. Но это уже потом мы узнаем. Во всяком случае, после экскурсии все выглядит не так уж и страшно – ну, что же, ожидает тебя, стало быть, свадьба. Потом, наверное, первая брачная ночь. Потом еще что– то… Что там? Ну, в следующий раз бы надо уже и спросить. Но это если поедем.

Часы

Часы.

Точка.

Глаз – прямая – часы. Стол. Стены, как обоймы. Я живу в библиотеке, но это лишь метафора. Книжные полки – стены. Есть, вот, Белые Стены. Люди думают, что Земля круглая. Это неверно. Земля плоская, немного пухлая – вот если бы не было вообще вина, то не было бы и закругления. А форму эту земля приобрела еще давно – когда ей налили. А если бы у земли были бы руки – вот тогда бы она и была круглой – так как рано или поздно вино бы облагородило ее до такого вот, якобы уже существующего, состояния. Тут надо сделать развод мыслей, пунктов, глав по углам.

Первое – космонавты летят в космос и видят круглую землю. Как так? Отвечаю – это обман зрения. На той высоте, где летят корабли, воздух холоден, и в нем содержится пыльца, а также дым. Они, именно они вызывают этот эффект.

Все это я сказал для того, чтобы обосновать бытие.

Второе – земля, которая на самом деле плоская, сделана так для того, чтобы размножаться. И двери между отдельными пунктами множеств находятся у человека в голове. Больше нигде.

Нет, вы можете стать, например, мелким фантастиком, бегать, змеится в парчовых мыслях в полете к рубежам морально тупика – к вам может прийти белая дева – но осторожней – она приходит к правильным, непьющим, дурным - если она пришла, она может не уйти. Бойся! Ты – с ней. Она – твоя любовь! Скоро свадьба. Белая дева – твоя жена.

Нет, если ты сразу же – основателен, если бог у тебя – царь – то ты сам разберешься.

Теперь, закончив разговор о белых стенах, возвращаемся под стены библиотеки. Книги стоят до потолка. У них есть и суб-измерение. И ведь еще и поэтому я сказал про плоскую землю.

Нет, ладно. Еще немного о Белых Стенах.

Мы приходим в парк. Я беру с собой девушку – любую – простую, сложную, хотящую, или нет, холодную, а может – я ее нарисовал, она ожила и идет – значит, рядом со мной – призрак. Да и вообще кого волнует – может и нет никого рядом, я разговариваю с плодом своего воображения. Нет, конечно же, кто-то есть. На нас смотрят. Мне завидуют. Мы садимся и едем, едем, колесо поднимает нас в ту часть, что пропитана средним ветром. Что такое средний ветер?

Я не знаю. Но как-то же надо сказать об этом. И вот отсюда мы смотрим – вот там были маленькие дома – еще недавно. А теперь уже нет маленьких домов – там воткнули синие, высокие, которые вроде бы и чем-то хороши. Зато они перекрывают нам взор, и становится ясно, что всё это сделано специально. Нет, это не попытка догнать западные страны, сделав втыкание домов в почву. Нет. Кто-то, а возможно, и не человек, а может – это был я в будущем – решил – вот будет день – мы придем сюда, сядем в колесо-обозрение и поедем, и, чтобы мы не увидели белые стены, будет стоять этот вроде как стеклянный дом-офис.

-Всё равно мы их увидим, - говорю я.

Про девушку давайте не говорить. Есть она – уже хорошо. Кто она, зачем она, что будет делать – давайте это вообще не трогать. Чтобы увидеть Белые Стены, надо самому быть отчасти кирпичом. Уж и не знаю, что еще сказать, но и нечего сказать. Кирпич, и кирпич.

-Вот они, - говорю я.

Плавают же они за краем земли. Между ними – туман, огонь, плавающие острова.

Про часы – есть такое бесовское упражнение - отсылать часы куда попало. Сами, то есть, часы – пластмассовую коробочку с механизмом. Если же часы механические, они могут вызвать резонанс. Выглядит все так – лежите вы на диване. Со всех сторон – стенки – полки. Нет, ну и окно есть.

Изменение:

Допустим: Бесовские упражнение по отсылки часов куда попало, то есть даже и рандомно, имеет довольно веселые очертания.

А все остальное – книги, книги. Еще тут, понятное дело, есть аналоговые звуковые носители. Разные там флеш-накопители, CD – всё это отпускают – пусть идут отдельным строем куда-нибудь. Но всё это лишь обстановка.

Я запускаю часы.

Да, механические. Они могут вызвать настоящее кораблекрушение, они могут и луну сбросить на землю. Поэтому, берем пластмассовые. Батареечка, стрелочка, будильничек. Между мной и диваном – два метра. Я запускаю часы.

Вообще, прежде всего, запускать часы начали бесы. В былые эпохи была только механика. Бесами приходилось покупать цифровые часы у энолонавтов – а иначе никак. Это если один мир перевернуть, то следом и другие падать начнут.

Вот такая штука с часами.

По возвращении виден сдвиг. Его собирают в чашечку, потом перекладывают в пробирку. Сдвиги хранят в темном месте, без допуска кота. В окончании остается сказать о девушке, которая то ли настоящая, то ли это продавщица из магазина, то ли я ее нарисовал, то ли вообще она просто так появилась – для совершения обряда просмотра Белых Стен. Она никуда не делась. Пока я занимаюсь часами, она готовит обед. Туда-то я и собираюсь.

Синяя бездна

Рассказы иногда надоедают. Любому автору сложно избежать самоповторения. О когнитивных повторениях вообще говорить не стоит –это раньше, чем начало, это восход до восхода, который может произойти без света. Будет вечная тьма. Конечно, вас могут обмануть и сказать, что вроде как светит что-то, но это ложь. Ничего не светит.

Ночь разума – вещь очень большая, широкая. Больше не хочется говорить. Кажется, что я уже всё написал. Нужно завязывать. Возможно, что так будет честнее всего.

Помимо этого есть абсолютная ночь, и я не знаю людей, которые бы, выбрав свой путь, сумели ее обойти. Возможно, и существует такие дороги, а также люди, которые о них знают. Но, может статься, в процентном отношении это будет пол человека в сто лет, а потому, ничего не останется, как всё выяснять самостоятельно.

Теперь рассмотрим наборы тем, которые пробегают между людьми, точно тени больших въедливых насекомых.

Секс.

Постомодерн.

Домохозяйковские резонансы.

Жизнь.

Смерть.

Любовь к себе.

Наши руки не для скуки.

Фантастика с выкриками (первое слово обычно в таком рассказе –междометие).

Самовыражение без темы.

Фантастика без выкриков, с широким набором резиновых сегментов.

Тем, в общем-то больше, но от этого не легче. Любой автор может исписаться. Это слово немного похоже на изношенность. Очень много писателей с одной единственной темой. По сути, они способны написать один единственный рассказ, а всё остальное – его повторение. С романами немного лучше –количество тем не увеличивается, однако есть объем. Потому, мы имеет множество авторов, физически многотомных, но ментально – однотемных. Что касается раскрутки, то это не так уж важно. Существует корабль, который идёт в вечность. Сколько на нём мест, никто не знает. Как вы думаете, вас на него возьмут?

Даже если вы издаетесь тиражом в миллион экземпляров, это не гарантирует вам попадание.

Говоря проще – давайте переместимся на сто лет вперед. Поищите себя в истории? Вы есть?

Вы – песок!

Пока живы родственники, вы – часть небольшой семейной символики. Сто лет – это многовато, хотя для корабля это не расстояние. Осмотритесь, где его паруса?

Время быстро тает. Пока вы живы, вы вроде бы держите его в холодильнике, словно брусок масла, чтобы оно не растекалось. Когда вас нет первые пять лет, масло лежит где попало, но издатели и торгаши следят, чтобы на него не попадали прямые солнечные лучи.

10 лет порой не переживают и гранды, коим нет числа, пока идёт накачка. 20 лет – расстояние. Возможно, и не нужен корабль. Сядьте в небольшую барку, которую ведет через ночь богиня смерти. Переплывите хотя бы 20 лет.

Вы возразите – чем же мыслить, когда вас нет? Конечно же, ничем. Это смерть. Пустота. Синяя бездна.

Но, если небольшие лодки и достигают недалёких берегов, то навряд ли кто-то из сегодняшних литературных грандов поплывёт дальше.

Возможно, среди переживших столетие лиц будет люди, о которых мы сейчас не догадываемся. Они сейчас вокруг нас. Но открывать глаза во всю ширь мешает субъективизм. Так хочется что-то успеть получить, обладать некими эфемерными вещами, которые бы подогревали мечты, самолюбие, ощущение значимости.

Человек всегда стоит на краю. Но – кому-то падать, рассыпаясь, на ходу превращаясь в песок. Когда будет дно, то уже не будет и песка. Пыль разлетится в вакууме.

Но слышишь, он где-то там, наверху. Этот корабль. Попытайся не испугаться. Быть может, у тебя есть шанс.

– Мы и так поэты, – скажут поэты.

Это так.

Еще хуже, когда вас хвалят, а вы –никто. Но понимание смерти – вещь за гранью диалектики. Метафизический смысл ее тем сильнее, чем более вы прощаетесь с мирским. Но мало лишь хотеть. Еще хуже, когда вы просто заявляете – мол, я иной. Да, вы можете это сказать себе, другу, любимому человеку, лику Господа на стене, но это будут лишь слова.

Мало говорить – я умею. Ведь одноногому не прыгнуть на два метра, слепому не увидеть рассвет, глухому –не услышать прекрасную музыку. Но это определение. Выкручивайтесь как хотите.

Слышать надо, даже если нет ушей.

Иначе – никуда.

Нет, возможно, вам там делать нечего. Вам здесь хорошо. Оставайтесь. Ведь почти все останутся. Прах к праху. Миллиарды тонн перегноя. Биомасса цивилизации. Видите, корабль пришёл из тысячелетнего прошлого. Спросите себя –кто на нём? Ведь наверняка, здесь есть имена, многие из которых светятся ярче любых алмазов.

Теперь еще немного о самоповторении. О том, что у вас в голове всего одна тема, людям будущего всё равно. Запомните это. Попробуйте сделать что-нибудь без вранья. И не обязательно сразу же стреляться. Если нужно, смерть вас найдёт сама. Скорее она предварительно не сообщит о своем визите. Но есть и те, кого она предупреждает. Это может быть неожиданный телефонный звонок:

– Привет.

– Привет, а кто это?

– Ты меня знаешь, но ты меня еще не видел.

– Зачем ты звонишь?

– Я еду. Ты ждёшь?

– Да. Я догадался. Что будем пить?

– Сам смотри.

– Может, в кабак?

– Да. Давай. На секунду впереди по времени есть кабак. Сначала я заеду, а в кабаке можно сидеть сколько хочешь.

– Там дорого?

– Да, но ты оплачиваешь на много лет вперёд.

Да, возможно ты не задержишься в кабаке.

– Тебе пора, – скажет она.

– А ты?

– Нет, у меня дела.

– Ты так хороша...

– Я чувствую дрожь, когда ты так говоришь.

– Может быть, это любовь с первого взгляда?

– Да. Но меня наказали – я люблю всех. Даже самые потерянные люди – мои самые близкие любовники. Когда– нибудь меня освободят, и я тоже... Видишь корабль?

– Да. Но тут много кораблей.

– Нет, вон тот. Это твой. Так вот, когда меня освободят, я тоже сяду на корабль.

– Мы встретимся?

– Точно. Но сейчас мне пора. Поцелуемся.

– Ага.

– О, клёво.

Тут она молодая и хорошая, вроде какой-нибудь клубной девочки в кедах. Корабль стоит в порту среди прочих судов, и нужно спешить. Впрочем, здесь уже нет никакой разницы. Успеешь ты в любом случае. Синяя бездна разворачивается, заставляя бесконечное море играть безвременьем. Горизонт широк и прекрасен. Капитан курит трубку.

Сакральные стаканы

Марафон разума. Интерсубъективность. Никаких пролегомен. Никакого введения в изучение. Схватите предмет, которого нет. Нет, ладно. Этот предмет можно и придумать. Никаких семиотических ошибок. Тут можно подумать, что есть – лучше, чем не есть. А эмоциональный человек меня поправит – а чего это вы, мол, тут же о еде. Так вот – мы живем, чтобы есть. И мы этого не видим. Хотя почти всех животных на этой планете мы уже съели. Но говорить об этом как бы зачем?

Как бы вопросы.

Как бы ответы.

Все числа равны

Возьмём два разных числа, такие что:

a < b

Тогда существует такое c > 0, что:

a + c = b

Умножим обе части на (a − b), имеем:

(a + c)(a − b) = b(a − b)

Раскрываем скобки, имеем:

a2 + ca − ab − cb = ba − b2

cb переносим вправо, имеем:

a2 + ca − ab = ba − b2 + cb

a(a + c − b) = b(a − b + c)

a = b

Неточность:

По определению : a + c = b

Значит,

a + c − b = 0

И выражение

a(a + c − b) = b(a + c − b)

тождественно

a * 0 = b * 0.

Теперь – общение через стакан. Я – очень серьезно, ибо все, кто читал мои рассказы, знают, что я всегда говорю серьезно. На земле всегда живет дежурное число ведьм, которые, говоря современным языком, являются промежуточными серверами на пути в общее земное поле. А все это делается потому, что общаться напрямую почти невозможно. Ежели каждый, кому ни попади, будет лезть в область системной памяти, то – мало ли, что может произойти. Впрочем, складывается порой ощущение, что кто-то все- таки влазит, но это не так. Это я – об экстрасенсах. Нет, это – общение через беса, голос солнца, духов и прочее – а здесь весь этот набор штучек выступает в роли буфера.

Так вот, знайте: у всех дежурных ведьм есть граненый стакан. А потому, отправляясь ко сну, налейте стакан полней, пейте залпом, помните!

Важно желать и помнить!

Во сне они к вам придут и начнут предлагать свои услуги.

Вы, например, можете спросить:

– Вот я – в командировке. А я не знаю, а чем это там в мое отсутствие занимается моя жена. Как узнать?

Здесь вы должны точно осознать – это не сон, а канал. В вашем распоряжении больше количество мысленных буферов. Все это – дежурные ведьмы, и вам никогда не узнать – что это за люди и где они живут. Порой, эти люди и сами не знают, что ментальный колпак планеты использует их таким образом. Это – чистый априоризм. Если же вы хотите апостериори – то обращайтесь к кому-нибудь еще – у меня опыта мало. Я что знаю, то и говорю. В конце концов, почитайте Лейбница.

Так вот.

Вот так.

– Давайте сейчас попробуем, – говорит тогда дежурная ведьма, – смотрите внимательно мне в лицо. И мое лицо будет постепенно превращаться в изображение. В сюжет. Очень внимательно смотрите. Анализируйте. Если сюжет вдруг начнет дробиться на множество кадров, говорите. Это значит, что нужно искать кого– нибудь еще. В ходе сеанса можно перебирать множество ведьм до тех пор, пока вы не найдете нужную.

– О, хорошо, – скажете вы, –давайте все-таки узнаем.

И вот, телевизор. Нет, не телевизор. Хотя – и телевизор. А как еще сказать? Экран. Трансляция. Лицо реальности. Орган передачи визуальных образов, отличный от глаз. В-общем, вы вдруг оказываетесь у себя дома, и тут выясняется – что все хорошо. Все просто отлично. И вы даже видите мысли человека – о котором думаете.

Теперь же, отвлечемся, ибо начинали мы не с этого.

Полупустое и полуполное

«Полупустое есть то же, что и полуполное. Если равны половины, значит равны и целые. Следовательно, пустое есть то же, что и полное».

Чётное и нечётное

«5 есть 2 + 3 („два и три“). Два — число чётное, три — нечётное, выходит, что пять — число и чётное и нечётное. Пять не делится на два, также, как и 2 + 3, значит, оба числа не чётные!»

Не знаешь то, что знаешь

«Знаешь ли ты, о чём я хочу тебя спросить?» — «Нет». — «Знаешь ли ты, что добродетель есть добро?» — «Знаю». — «Об этом я и хотел тебя спросить. А ты, выходит, не знаешь то, что знаешь».

Отец — собака

«Эта собака имеет детей, значит, она — отец. Но это твоя собака. Значит, она твой отец. Ты её бьёшь, значит, ты бьёшь своего отца и ты — брат щенят».

Возвращаемся к сакральным стаканам. Поговорим о том, как они важны, и что они могут. Если вы хотите всерьез заниматься просмотром информации через серверных существ, всегда держите дома ровный набор стаканов. Граненых. По 250 грамм. Ровный – это не значит, что – четный. Просто ощутите, что он – таков. Пить из них можно. И даже – желательно. И вообще, хорошо, если вы ощущаете, что ваш дом и полон, и добр, и, если это действительно так – это хорошо.

Если вы связываетесь через сакральный стакан как бы спонтанно, как бы не ведая о том, что делаете, вы можете увидеть сюжеты из прошлой жизни. Тут нет ничего такого, ничего необычного. Это – практика. Всю жизнь, что была до этого, вы все равно не увидите. Это слишком сложно, хотя и возможно. Но отдельные образцы, сэмплы, доступны.

Смотрите, радуйтесь, удивляйтесь.

О напитках. Ежели не пьете спиртного, используйте дистиллированную воду, предварительно настоянную на звездном небе. Для этого наберите воду эту в стеклянный сосуд, закройте обязательно крышкой, чтобы никакая мошка или ночная бабочка не залетела, поставьте на всю ночь под звездное небо. И не забудьте подумать о том, что звезды – это существа, которые умеют звать.

Вы помните о них, они знают о вас.

На этом я не заканчиваю. Но это – не сеанс спонтанного учительства, тут все попроще. Познание может достаточно сильно отличаться от предшествующего познания, а также – от последующего познания. Об этом говорил еще Ибн Рушд. Вы должны быть готовыми к этому.

Вещи могут быть, а могут – и не быть.

То же самое касается и терминов. Если звучание каких-то слов особенно будоражат ваш ум, не перепутайте реальность и вымысел.

Об остальном – потом.

Stop

Смысл огромен, тревожен. Если человек свой мозг не тренировал, то уже не важно, что он тренировал еще – мышцы, волю, память, умение летать во сне.

Истина бывает как книжка, и как стенка – два вида.

Чаще как стенка.

Первый метод познания – экстенсивный – с разбега.

Второе – горох. Бросали горох? Надо покупать нелущеный. Другой не подходит. Нет, сейчас всякий горох продают, особенно – в вертикальных, подкаченных упаковках – долой его. Бросайте нормальный. Лучше на рынке, на развес – где для каких-нибудь домашних животных его продают.

Третье – разбегаться и биться о стенку. Со всего маху – бабах! Потом смотрят на тебя люди – побитый же человек! Это что с тобой случилось? Как что – истину искал, путь был трудный, в очередной раз упал, сломал кости. По пункту 3 можно еще применить такие эпитеты – жизнь сгибает, жизнь пробует на зуб, иду тернистою тропой…

Нет, надо остановиться – вы сами прыгаете на стенку. Если от вас останется лепешка – никто не виноват. Стенку же еще никто не разбивал – просто некоторые отбили от нее большие куски, взяли их, носят туда-сюда, да еще и песенки поют – то осанна, то аллилуйя, то эврика, то просто – рок, панк, поп, классика, еще тысяча прочих причиндал.

Теперь перейдем к книге. Сами вы ее, скорее всего, не откроете. Я таких примеров сам не знаю – тут надо еще учесть, что я много знаю, чего другим не ведомо.

Книга может долго стоять – она словно бы зависшая программа. Вы уже рядом с ней, от нее идёт пар, попадает в голову, приводя к полуобморочному, практически наркотическому, опьянению – вам кажется, что вы взобрались на вершине.

Оно вроде бы так.

Очень плохо, если книга так и не откроется. Было немало странных людей, которые стояли рядом, вдыхая все эти испарения – они создавали самые невероятные произведения, и люди считали их гениями. Они и пели, и рисовали, и писали, и строили – они просто питались блаженным воздухом – и очень часто они рано заканчивали, так как этот воздух производил эффект бумаги и спички.

Но, возможно, первая же страницы сбила бы с них творческую спесь.

Почему?

Нет, надо открыть – тогда станет ясно, и тогда мир станет немного меньше, но и возникнет некий новый горизонт. Это сравнимо с особенной покупкой. Допустим, вы хотите купить очень дорогой автомобиль. Это сверхидея. И вот – вы его приобретаете, и вам становится больше не к чему стремиться… Значит, нужен новый автомобиль. А значит, после первой страницы надо открывать вторую. Так что же, спросите вы, написано там, на первой странице? Да, написано.Написано, и этого хватает, чтобы успокоиться и перестать быть ненормальным искателем правд, достижений и ярких и непонятных высот.

Конечно, этот отчасти кран, а может быть – мост. Первая страница успокаивает относительно жизни и смерти, и вы уже ничего не боитесь – хотя нет, можно же трепетать рефлекторно, даже и деградировать рефлекторно, будучи осведомленным во многих вещах. Так что тут никаких поблажек. Здесь можно продолжить – если разобраться, то человек живёт, в общем-то, напрасно. Что был ты бог, что был ты бес – всё сгорит, только пыль на ветру. И пока ты первую страницу не прочтешь, всё будешь думать – все же – пыль или не пыль.Может быть, в системах есть некая конкретика. Да, всё же, человеку есть что поставить на полку – не обязательно книгу, но лучше всё же и не фигу. Может быть, потом вы станете животным – да, и зачем тогда книга? Какая разница. Счастье, рассвет в простоте. Всё это многословие. Но простыми словами нельзя говорить об этом – нужен хотя бы некий процент поэтики, описывающий вещи, которые чаще всего закрыты. Если покопаться, об этом кто-то еще сказал, не только я. Словом, кто ищет – особенно если он занят не бросанием гороха о стенку – тот найдет.

Белая точка

В осени есть каналы – они как каналы на Марсе. Вообще, напрасно люди туда стремятся. Это не интересно. Это – потеря очков в пользу натуралистического реализма. Сначала нам суют приборы, потом – сверхприборы, потом мы начинаем есть пластмассу, радуясь в карман. Еще не вечер.

Нет, конечно, человек, у которого в крови течет жидкий айфон – это не ново. Но и ведь какая разница – что именно течет. Осень забирает, передает, потом – буфер обмена осени. Сама смерть – это момент, а вот пребывание человека в буфере осени и являет, хотя и на короткий момент, особенное состояние материи.

После буфера этого уже ничего нет.

Но пока он есть – осень продолжается. Она полна золота.

Если хотите, это – сверхжизнь. У нее также есть три точки – рождение, жизнь, смерть – просто всё это коротко.

В этот период сознание существа (отчасти не совсем материального) особенно четко, правда – это мир несколько иных категорий. Но всё это лишь вступление.

Теперь же я перейду к тому, как изменились улицы. Как было хорошо, и как теперь – хорошо лишь внутри тех стен, которые ты себе насильно выставляешь.

Это теперь тут проложена дорога. А помню, как я шел пьяный, и меня шатало – от одного края – до другого. Я напоминал шарик в стеклянном узене спортлото.

Вправо – влево.

Странно, но в прежние годы похмелье вызывало эйфорию. Потом – был переход от раннего цинизма к зрелым оценкам.

Вы смотрите на женщин, как на коней? Рост, вес, порода, зубы, хвост? А в этом есть некоторая прелесть, хотя рассказ и не об этом. Он вообще – ни о чем. Просто – осень сходна короткому проживанию разума после смерти – перед совершенным распадом – когда слух души особенно утончен. Потому и рассказы рождаются в это время.

Писатели после смерти тоже сочиняют рассказы. У них есть примерно две недели. Распад на первом этапе наполнен творческим усилением – это шок с переливом через край. Никто, разумеется, этих рассказов не читал. Это невозможно. Разве что – построят какой– нибудь необычный аппарат, который сможет вести дешифровку слоёв статического гомеостазиса.

Про Белую Точку первым сказал Андрэй (Andray)

Нет, я теперь редко вижу пьяных людей, и редко вижу себя пьяным – видимо, это уже закат, так как есть первородная ментальность, отброс теней, падение теней бога вина в сторону человеческого жилища.

Что, если винный луч был вашим первым лучом? Ну а массы… Но мы массы не трогаем – мы и сами части масс. Я не хочу принимать мучительный путь к здоровой смерти, а например, Поль Брег был счастлив без еды. В конце концов, сухиt духи пустыни пришли за ним, чтобы изготовить из праха сознания бамбук, камыш и сухостой. Ну и что же? Это тоже путь.

– Привет, – он казался вроде бы нормальным.

– Привет.

– Посмотри на меня.

– Смотрю.

Он поставил стул в центре пустой комнаты, сидел, смотрел в пол и говорил:

– Я вижу, пойми!

– Что же?

– Белая точка!

Человек по пьяне – особенный акванавт. Он практически – ихтиандр. Практически – Одиссей. Вино же пьют, продвигаясь по разным дорогам – есть голос бога вина. Он его разворачивает, словно коврик. По нему и идут, и такое пьянство может продолжаться вечно.

Есть пьянство без бога.

Это грех.

Это вообще грех страшный, земной, и за него расплачиваются тут же, не отходя от кассы. Пьяниц таких в ад могут и не взять – так как ежели они уже заплатили, то зачем снова платить? Это, получается, лохотрон. Впрочем, нам ведь то неведомо.

Женщины по дороге бога вина ходить не умеют. Именно поэтому среди не бывает художников, писателей и музыкантов – есть лишь жалкие перетянутые струнки. Дёрнешь ее – слышится грохот. Будто бы сотни тракторов проснулись, затарахтели, ожили, кинулись вперед – чтобы месить все у себя на пути. Хотя лично я бы хотел, чтобы всё было лучше. Чтобы были исключения. Я даже воспитывал трёх девочек вином и любовью, надеясь, что у меня получится – нет, ничего не получилось. Вообще ничего. Они меня возненавидели, но потом, спустя много лет, вдруг стали возвращаться. Я понял, что попадаю – ведь они будут все вместе.

Я не хочу выбирать какую-то одну. Я вообще – коллекционер. И всё. И не исправишь ничего. Закончим же мои воспоминания о Белой Точке:

– Меня все ненавидят! – сказал Андрэй.

– Ты просто нажрался, – ответил я.

– Да, я как дурак.

– Тебе надо лечь спать.

Тут он выплакался. В те годы мы не ездили на такси, потому он отправился домой глухими закоулками – теми самыми, по которым и меня нередко шатало. Это словно улицы на краю земли – мне постоянно представляется именно такой расклад. Теперь уже нет их. Кругом – асфальт, автомобильный гул, и – жидкий айфон в крови у человеков.

Белая Точка!

Представляю себе, что я вообще никогда в жизни не напьюсь уже до белой точки. Никогда-никогда. Правда, конечно же, бог вина меня не оставит. Он мне давно выдал визитку:

– Звони за час до смерти.

– А чо будет?

– Не промухай. А то в другую часть возьмут.

Это как при заборе в армию – сидишь, ждёшь хрена какого-то, мифического, пафосного. А потому – лучше сразу знать, куда пойдешь. И, конечно же, надо уважать осень, надо говорить «спасибо», получая от нее подарки. Например, соберите листья, приклейте их к стенке, пусть висят. Это респект, уважуха. Ведь не только бог вина выдает визитку или пропуск. Осень тоже так может. Если вы ее любите, то и она – вас. Но а теперь я уже совсем закончу. Рассказ совсем не обязательно должен быть длинным, пусть всяким. Это рассказ для неё. Сейчас она самая хорошая, самая молодая.

10 сент. 2011

В Кубе

-Привет. Я обращаюсь в бесконечность. Со словами на самом деле проще – одна клавиша – одно слово. Я иногда напрягаю мысли в тех направлениях, которые есть false, нисколько не true, иногда это дальше, чем черная кривая глыба, которую астрономы сперва приняли за десятую планету. Мне бы сказали, что это хреново, но все эти люди придуманы. Ограничения функциональности – налицо.

Кванторы толкают к самоотрицанию.

С настоящими людьми мне не интересно. И ты придумана. Начнем с того, что это – замес. А еще я бы вставил сюда клавиши. Китайцы знали, что будут клавиши еще задолго до появления вычислительных машин, отсюда и появились иероглифы. Но здесь нет ничего удивительного – есть такой миф – очень давно в Китае приземлилось яйцо с тремя ножками, а посередине был огонь. Из него вышли три брата. Они подошли к людям и показали им зерна риса. С того момента в Китае стали разводить рис. О том, что они еще рассказали, умалчивается.

Вот так же мы, мы будем когда-нибудь лететь, вращая плазменные пропеллеры. Еще раз – на 180 градусов. Кто первым спел “Helter Scelter”? Фиг вам, верно. Фигушки. Никто не помнит. На форточке сидит кот. Он публикует свой интерфейс. Если его хорошенько толкнуть, он полетит, полетит. А я часто думаю людях. Это такая форма болезни. Такое было в 1998-99 годах у «Спартак (Москва)», а потом – еще пару лет, хотя это немного выбивается из темы. Они постоянно попадали на одни и те же грабли, (бац – по лбу!) и, как потом оказалось, через это им вообще было не переступить, хотя, по логике, они могли это сделать, нефиг делать. Потом, конечно, команду разворовали ростовские пацаны, но это было так давно, что вряд ли кому-то интересно. Это я к тому, что в человеке мало замечательного. Хорошего – хоть отбавляй. Но разум редко используется по назначению. Другое дело, если ты – мега пуппер революционер. Офигенно. Наверное, мне нужно работать врачом. Вскрывать энергетические поля и крутить винтики души. Именно мне. Больше никому. Я слишком честен.

-Сигареты хреновые, - сказала Оля.

-Дорогие сигареты – это понты, - ответил я.

-Нет, но это – совсем же курить нельзя.

-Я и не курю.

-О чем поговорим.

-О сексе.

-Хорошо. Начинай первым.

-Я сказал это произвольно.

-А я – как губка.

-Как же выжать губку?

-Она и не выжимается.

-Куда же это все впитывается?

-Внутрь, наверное.

-Мне кажется, что многие вещи, вообще – идеи, придумал я. А потом вдруг стало так, что люди это переняли подсознательно. Представляешь.

-Я знала одного сумасшедшего, он тоже так говорил.

-Он был полным кретином?

-Нет, он не мычал. Он умел разговаривать. И с первого взгляда его неадекватность не бросалась в глаза. Но опытный человек наверняка бы все понял. Я читала его записки. Это апофеоз.

-Здорово. Как в кино.

-Нет. Но что же ты придумал.

-Я уже передумал об этом говорить?

-О чем же будем говорить?

-Нужно сходить за вином.

-Я не люблю вино. Я люблю таблетки.

-Это – хуже.

-Да, - продолжала Оля, - и еще – мне нравятся женщины. Я давно поняла, что лично мне с женщинами интереснее.

-А у тебя были мужчины до этой нашей встречи?

-Да, - ответила она, - один раз.

-Один раз?

-Да. Всего – один раз. После этого – только женщины.

-А сейчас?

-Мне не позволяют обстоятельства. А у тебя были мысли по поводу однополой любви?

-Нет. Но у моих знакомых было. Я не вижу в этом ничего хорошего.

-А я не вижу ничего плохого. По-моему, это здорово. Мне нравится ходить в гей-клубы.

-Что же ты там делаешь?

-Общаюсь. Это здорово.

-Разум – это два яблока. Одно красное, другое – зеленое. Съешь любое из них. Красное может сгнить, а зеленое всегда будет зеленым. Поэтому, ложный путь зовет, а истинный прячется, и его вообще не существует. Годы идут напрасно. Так вот, я видел во сне твой образ. Я подошел к огромному кубу, который висел в воздухе. Шла какая-та трансляция, и каждое слово было мне понятно, хотя это был какой-то чрезвычайно экзотический язык. Этот куб характеризует личность. Внутри он поделен на несколько кубов, которые расположены несимметрично относительно друг друга, и в каждом из них находится голова, и, с какой бы стороны ты ни подошел к кубу, головы всегда повернуты к тебе какой-нибудь одной стороной. Если ретранслировать свое видение в асинхронное видение, то можно рассмотреть куб снизу. Он такой же, каким и должен быть. Теперь, продолжим тем, о чем постоянно думает человек? Фрейд точно подметил, хотя он всего лишь копался в себе, точно поломанный робот Вертер – в собственном брюхе. Нет, сумейте также. Иногда, особенно интересны кишки, выброшенные повонять из мозгов фальшивых писателей. Я, конечно, не могу вдруг измениться и стать героем в маске. Теперь уже поздно. Сверхчеловечек получается двумя путями. Первый – из пробирки. Второй – это ложь. Второго пути нет. То, что он реализуем, говорит о торжестве лжи и о существовании темных сил и пр. Так вот, пока человек думает о сексе, он живет. Когда его активность угасает, он есть труха. И потому, представляя тебя, я думаю лишь об этом. Фактура, она, безусловно, ляжет снизу, она будет замечательно многослойной.

-Я видел лица в кубе, - сказал я.

-Наяву? – спросила Оля.

-Да. То есть, нет.

-Ты постоянно врешь.

-Нет.

-Я знаю. Для тебя это – нормальное состояние.

-То есть, ложь?

-Нет. Куб.

-Ты думаешь обо мне, когда меня нет?

-Конечно. Как я могу не думать о тебе.

-Может ли быть дружба без секса?

-А ты как думаешь?

-В принципе, нет. То есть, да. Без секса и есть дружба. Для этого нужна точка.

-Куб?

-Вполне.

-Но ведь у нас не может быть секса?

-Даже в теории?

-Почему же. Это не так уж сложно. Но для чего?

-Ни для чего. Но можно обходиться без идей. Это вполне допустимо. Просто абстрагируйся. Представь себя повелителем механизмов.

-Я знаю каждую твою мысль.

-Фигово.

-Нет. Просто я тебя хорошо знаю.

-А это что лежит?

-Колеса.

-Так, так.

-Давай не будем об этом говорить.

-Ладно.

-Потом, когда все будет готово, я буду первым, кто получил инкубуса. Человек с самого начала знает, что его ждет. А потому, находятся и те, кто считывает это ожидание с теней, что отбрасывают контуры лица. Каждый человек потенциально счастлив, но он не умеет правильно есть. «Учитесь есть», - сказал поэт. Он верно сказал. Было грустно видеть настоящих улиток, которые играли в кривое зеркало – вообще, я не люблю предателей. Иногда хорошо, что те, кто вдруг тебя предал, не были друзьями. Они были таковыми лишь в потенциале. Я не беру в расчет тех женщин, с которыми у меня не было секса – ибо назначение женщины достаточно ограничено. Я, безусловно, приемлю тот вариант, когда, встав с правой стороны куба, я вдруг увижу, что положение поменялось, и в мире родилась вещь с внутренней логикой. Но, если вы видите женщину, одаренную творческой суетой, не спешите делать выводы. Если бог дал в одном месте, значит, он забрал в другом. Исключений нет. Нет, конечно, если эта женщина – демон, то все может быть. Но демоны – не люди, с ними лучше дела не иметь.

Но с тобой все будет по-другому.

Может быть, нужна кровь? Если запустить шестой процент мозга, быть может….

-Кто пойдет за вином? – спросила Оля.

-Ты хочешь сходить?

-Почему я?

-Ты же предлагаешь.

-А. Это я так.

-Хорошо. Пойдем вместе.

-Пошли. Ты считаешь, что все неисправимо?

-И да, и нет.

-Но мне, например, совершенно безразлично то, чем живут другие люди. Ты же почему-то забиваешь всем этим голову.

-Я не забиваю. Просто у тебя нет свободных ячеек, и ты считаешь, что и у других их нет. Но это не ты считаешь. Это – взаимодействие двух яблок.

-Каких еще яблок?

-Красного и зеленого.

-Ты сам это установил?

-Нет. Это – истина.

-Хорошо. Я, вот, все смотрю на тебя и никак не могу понять, о чем ты думаешь. У обычных людей совсем другие лица. У тебя же я вижу постоянный налет двусмысленности.

-И это – тоже.

-Хорошо. Может, нам все-таки попытаться?

-Заняться сексом.

-Точно.

-Хорошо. Раздевайся.

-И вот, я сумел перевести себя в самую нижнюю плоскость, чтобы все закрытые области куба были у меня перед глазами. Я раньше и не предполагал, что в этом закрытом и, вместе с тем, бесконечном пространстве, есть свободные области. Но это так. Человек глупее собственной бесконечности. Впрочем, не стоит думать, что каждый человек достоин, если он открыл форточку и сидит на окне точно так же, как вот этот кот. Нет, ничего подобного.

И вот – твое лицо.

К этому нечего добавить.

У меня постоянно вибрирует воздух. Where the streets have no name. Я могу крутить в своей голове одну и ту же шарманку помногу лет, 10, 20, 30. Вообще, я еще в детстве знал, что ты будешь. И тогда все было гораздо честнее. Мы всегда имеем дела с кораллами. Мы их сами растим на своих мозгах. Потом, перенаслаждавшись, переев, ты вдруг понимаешь, что наркотики вредны, и пора заниматься собственным здоровьем….

-Тебе хорошо?

-Да, - ответила Оля.

-Скажи честно.

-Разве ты не чувствуешь?

-Чувствую.

-Почему же спрашиваешь?

-Что же мне еще спрашивать?

-Точно. Ты же можешь сказать, что меня любишь?

-Да. Но ведь и ты не можешь.

-Да. Но дружба интереснее, чем любовь.

-Наверное.

-За вином пойдем?

-Пошли.

-А о каком кубе ты говорил?

-Это слишком серьезно. Давай, сходим за вином, и я тебе расскажу.

Крышка

Под крышкой разума есть много вещей. Это так. Это – не крышка гроба. Но, ежели доберетесь до самых глубин, то, пожалуй, и такую крышку найдете. Вещи, да…. Целый список. Но вам незачем это читать, возьмите материальное, найдите своё место в извечных спорах.

Гвоздодер.

Молоток.

Щипцы.

Круглогубцы.

Пассатижи, в конце концов. Ими тоже можно выдирать гвозди.

Еще в те годы, когда люди не были совращены шмотками, Фалес Милетский полагал, что все вещи происходят из воды, при чем, как выходят они из нее, так и назад и заходят. Можно даже сказать – «входит – выходит», хотя это – неверное сравнение. Гераклит признавал природой вещей огонь. То, чем мы дышим, и есть огонь, только более густой. Сначала же вещество светлой плазмы легче, и идеи в нем – словно большие макроклетки. Земля тоже была огнём, но потом она остыла, но она всё равно огонь, только более тугой и прочный. Сейчас мы ходим по остывшему огню. Но мы об этом не знаем.

Давайте возьмём лопату и накопаем себе огня.

Нет, копать негде. Кругом асфальт, кругом – пластик мысли.

Анаксимен не придумал ничего лучше, как определить первичной субстанцией воздух. Эпикурейцы были более продвинутыми. Их всё более интересовала личность. Но нам личность ни по чём. Мы движемся в обратную сторону. Нас интересует, что такое крышка.

Гвозди.

Тянем-тянем. Ужасный скрип. Пыль поднимается – красноватая, от истлевшего дерева. Точно инверсионный след времени. Только запах другой, и – немного страшно. Но не надо бояться. Строить мосты – не собачку на прогулку водить. Тут многое уметь надо. Я уж не говорю, что надо быть совершенно бесстрашным. Хотя и Бог с ним, с бесстрашием-то. Просто, если он выскочит, точно зверь или птица, набрасывайте на него сеть, и пусть он там барахтается.

Зверь.

Червь.

Тень.

Есть еще одна форма движения назад – ход от человека к обезьяне, но сейчас речь не об этом. Мы говорим о том, что есть нечто более константное, нежели наше бренное бытие.

Неизвестная часть вашего «я», сверхчеловек, к которому вы привязаны нитями. Я уже определял его, как Гипер Эго – нечто, о чем человек может лишь догадываться.

А пока же – немного в сторону. Встает скелет. Встает со скрипом, стуча зубами – зябко ему, бедному, без мяса, без кожи. Голый. Совсем голый. Голее только песок. Он там уже давно лежит. О нем, может, уже и забыли, но вы-то – не забыли. А потому – помните. И вот – он приподнялся и машет вам рукой.

– Здравствуй.

– Здравствуй.

Это дорога, которая нитью соединяет два участка, разнесенные во времени на много веков. Это – встреча с самим с собой. Неизвестно, зачем так устроено. Ведь гораздо проще класть одних существ на склад, а новый мир заселять чистыми клетками. Но, видимо, мы чего-то не знаем. Не все нам дано. Хорошо рассуждать уверенно и громко, пока ты зелен и молод, и до смерти далеко. Но часы идут. Всяк понимает, что он ничего не знает.

Зачем мир устроен, что энергия вращается по колесу, возвращается на круги своя и снова пытается одухотвориться сознанием и искать. Если б взглянуть на это дело со стороны. Поэты много говорят о снах, о биениях квазаров в черных недрах душ, и я тут не буду нов. Впрочем, что касается управляемых видений, то я, пожалуй, кое-что и посоветую.

Сначала – о частоте кадров. Именно этот компонент чаще всего мешает вам сосредоточиться. При чем – кадры здесь даже и не части, а вообще – отдельные картины.

Что тут можно посоветовать?

Очень полезно читать “GonevoGrupp”, это поднимает тонус, очищает кровь, осветляет мысль. Это – своеобразный алхимический реактив, приближающий вас к первому слову.

Современная мысль считает, что Вселенная возникла 13,7 + 0,2 миллиарда лет назад. До этого она находилась в начальном сингулярном состоянии. Температура точки была велика. Плотность – фиг измеришь. С некоего момента она постоянно расширяется. Это момент называется Большой взрыв, но мы можем сказать и – Первое слово. Почему нет? В принципе, наша цивилизация исчезнет раньше, чем мы узнаем, было это или нет.

В физической космогонии принята Лямбда-CDM модель. Впрочем, еще Ицхак Луриа предполагал нечто подобное.

“Gonevo Grupp” не имеет принципиальных различий с тем, к чему пришли ученые. В ней говорится:

« В начале ничего не было, а потом возникло Первое Пальто….»

Важен фактор проникновения в подкорку. Не секрет, что некоторое количество вливаний полезно. Так вот, читайте этот трактат не полностью, чтобы не быть в умате, а так – грамм 250-300. В самый раз. Опьянение уменьшает процентное соотношение посторонних мыслей. Поднимается настроение. Хочется покорять горы.

Вот так, зарядившись, начинаем заново.

Укладываемся, точно мумия. Упорядочиваем дыхание. Пуск.

Пункт отправление – 0.

Мы лежим под крышкой в своей перманентности и ждём, когда мировая цикличность поднимает нас на поверхность.

Согласно белково-коацерватной теории Опарина, жизнь появлялась по такой схеме:

1) Возникновение органических веществ

2) Возникновение белков

3) Возникновение белковых тел

Вся темная вселенная – она у вас в голове, даже если и пуста голова, череп. Там, может, где-то есть и бог, но не надейтесь. Нет, вы его можете встретить. Но это будет встреча с самим собой. Даже если это будет невероятное откровение, свечение, ярче тысяч солнц. Нет, это – все вы. Может быть, и – череп коня. Может быть. Может быть….. Вы просто не знаете, насколько один человек может быть бесконечен.

Читающий Библию найдет упоминание о Слове Божьем, сотворившем мир и поддерживающем его: „В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков" (Иоан. 1,1– 4, см. также Кол.1,15– 20). Иисус Христос есть это Слово и тем самым и источник света и жизни. Он есть творящее Слово. Все сотворено Богом– Отцом (1 Кор. 8,6), в то время как дух Божий витал над водами. В первой главе Библии триединый Бог – Отец, Сын и Дух Святой – творит все сущее.

Вы все ждете, все верите. Думаете, что у вас – две ноги и две руки, а многорукие монстры – это там, в иных вселенных, а все не так. Все они живут в вас, и вы своей жизнью и своими мыслями несете за них ответственность.

Это сегодня утро было нервное.

А завтра – туманное и седое.

А послезавтра…..

А динозавров уже нет. Это когда все коллеги по работе раздражали так, что хотелось их убить, где-то там, изнутри, с неба посыпались астероиды. Однако, о гвоздодере……

Сеанс завершается. Скелету пора назад. Может, и был разговор, может – и не было. Если вы не медитируете, а просто спите, то вычленить информацию из сюжета будет не так уж просто.

Стучит молоток.

Сыплется земля.

Назад.

Завтра – все заново. Попытаемся понять, кто мы есть, и для чего мы есть, и кому это было нужно, чтобы на этой планете в ходе эволюции появились столь странные, столь противоречивые, существа. Ответ, может быть, и будет получен. Но нужен ли он вам в будущем, сквозь толщу времени, в пункте, до которого не дотянуться ни рукой, ни чем бы то ни было.

Попытаемся понять это теперь.

Здесь и сейчас.

* * *

В тот день Сергей Петрович пришел домой. Он горел. Он очень хотел водки. Ему было 55 лет, настроение было – как сбитая с дерева груша – осеннее, мятое. Он несколько дней подряд думал, что неплохо б взять и перестать жить. В петлю лезть не хотелось – как-то уж слишком – дожить до такого возраста и покончить с собой просто от того, что нет настроения.

Суицидильность – это степень.

Вот возьмите плотность. Ну, не степень, не степень, что-то подобное. Есть еще твёрдость. Густота. Откровенная, словно женщина в борделе – вязкость. Вообще, много всего, разного.

Смазка.

Солидол.

Если вы покупали женщину на улице, вы знали о ее вязкости?

И вот, он просто вбежал на кухню – обычно так кот вбегает, если его долго держать вдали от стола и пищи – крича, изнемогая, лопаясь от желудочной жажды. Сергей Петрович налил стакан – выпил. Сел на стул и закурил.

– И вот, –сказал он сам себе, – даже такого нормального человека можно довести до такого состояния, что он начнет говорить сам собой. А говорю. Который день говорю. В принципе, эта заплывшее телом тело – оно мне зачем? С ней даже хуже. Пусть сама себе жирует, пусть тщиться стать миллионершей. Если за всю жизнь не стала, то что, к старости вдруг звезды с неба посыплются? Да я согласен верить в чудо, я и сам верю. Я всю жизнь проверил, что я однажды кем-то стану, и вот и сейчас верю. 10, 20, 30 лет верю. Ну и еще десяточку.

И он налил еще водки.

А кот у него и правда был. И, надо сказать, один раз Сергей Петрович думал себе в рот из ружья выстрелить – тоже от нечего делать. Просто грустно было. Как подумал – наутро – опять воскресенье. Суббота его не пугала. А воскресенье – это день перед понедельником. Плохой день. Целый день проходит в томлении, и некому его занять. Дети – они уж своей жизнью живут, а если им чего и надо, то – что с того. Это с низов, с тех возрастных величин, когда все еще впереди, кажется, что людям ближе к старости ничего не надо. А оно, может, еще и больше надо.Ведь вроде как ума больше, а значит – и возможностей. А тут…. Ну кто виноват? Жизнь так устроена? Мир не тот? Да какая теперь разница.

Так вот, Сергей Петрович был изрядно тогда пьян. В Интернете матерился, всех в гомосексуализме обвинял. Потом решил застрелиться – чтоб всю эту катавасию прекратить. Взял ружье – а тут кот. И ладно – был бы уверен Сергей Петрович, что о коте кто-то позаботится, он бы и не раздумывал. А тут представилось, что кот останется один и будет маяться, бродить по квартире. Сляжет от голода. Потом – будет жалобно подвывать, когда сил ползать уже не будет. И вот, из последних си

, дотянет он до его трупа, ляжет не живот и издохнет вместе с ним. Расплакался тогда Сергей Петрович, отставил ружье, взял кота, и так сидели они возле телевизора, как два старых друга. Он его гладил. Кот мурчал – заливался. Это был высший кайф у него. Хозяин пил, пил, потом так возле телевизора и заснул.

В этот же жар Сергей Петрович стреляться не собирался – перегорело. Но водка радовала. После того, как полегчало, с души свалился типичный будничный камень, он налил еще, сделал несколько глотков. Стакан был большой, мужской, с ребрышками. Тогда он уделил внимание коту.

– Что, Вась, – сказал он, –почему человеку не скучно? Вот что мне не скучно? Еще можно, говоришь, бабу завести? А может и нельзя. Надо захотеть. Это все Интернет, Вась. Давай водочки немножко, а? Чуток. Ух. Не хочешь ты пить на брудершафт, сволочь. Сволота! А так тебя жалко, скотину. Нет, если что, я тебе укол сделаю. Нельзя так. Так в Интернете – Вась – стыдно выходить туда. Стыдно, что такой солидный пожилой человек ведет себя как последний школьник. Я главный инженер, Василий. Меня уже много, много лет все уважают – ни одна скотина не сказала, что я в чем– то виноват, и что я что– то не умею. Эх. Валерьянки тебе. Я вот помню, было мне 40 лет, думал – это ж какой я взрослый – 40 лет! И у нас сосед повесился. Это ж сколько лет, как он повесился? Уже народ новый вырос после него, и уже народ такой – сексуально готовый. Сейчас вот ранние все. А как будто вчера. А чего он повесился – не было у него нихрена, жил он с матерью. Бухарик был. Нет, сначала все у него было, но у него все хуже, чем у меня сложилось. Я хоть бухарик, Вась, но кроме меня, тебя, да каких-то интернетовских сосок об этом никто не знает. А о нем все знали. Говорят – забулдыга. Он до пятидесяти лет дожил – но кому ты нахрен нужен. И мать ему сказала – да нахрен ты Петя кому нужен. И решили тогда родственники евоные квартиру как-то так поменять, чтобы каждому вдруг особо выгодно стало, ну а Петю – Петя он вроде и так по каким-то блатхатам ночевал, не всегда дома был. На водку заработает, приляжет где придется – и то хорошо. Думают – а что он, раз алкаш – то и все равно. А Петя – я еще хорошо помню – с утра в подъезде прокричал – ну если так – то пойду повешусь. А она ему кричит – да иди. Он прямиком до парка пошел, веревку натянул, и висит, колышется, как ишачий хвостик. Вот так. Так что, Вась, я одной своей половиной почти, что мэтр, а другой – тот же Петька. И жалко тебя. А себя не жалко – я думаю, квартиру поделят. Продадут, разменяют. Даже польза будет – Ирке сейчас в самый раз квартира. Они с родителями не дружат, им вот сейчас бы квартиру. А немного позже – у них отношения охладеют, и они начнут выяснять – надо или не надо было вместе жить. А вдруг муж – лузер? А она – она уже сейчас толстовата. Сейчас же как – если мужик работяга, то значит лузер. Если куда просунется – другое дело. А работяги – они не в цене. Смотрят друг на друга, равняются. Да, Вась? А я сам себя уже боюсь. Вот сейчас нажрусь до усрачки и снова буду в интернете – для кого- то просто ужасным, а для кого-то – великим и ужасным. А какая разница? Это, Вась, время такое – всем кажется, что они важнее, чем они есть. Ага?

Он налил полный стакан и ходил с ним, с сигаретой, по кухне – взад и вперед. Огни за окном разрастались. Был средний вечер. Как раз – пятница. Можно было, уподобившись человеку, который напился и уснул в тарелке, упиться перед экраном монитора, наговорить всем гадостей и прямо там же и уснуть – это чтоб к дивану не идти. Или лечь– без простыни, так, накрывшись чем попало. Может даже – курткой какой-нибудь. Ведь все равно никто не видит.

Он прошел в коридор и там застыл. В зале кто-то был. Будь Сергей Петрович помоложе, он бы выпустил стакан, и водка б пролилась на пол. Но безразличие к жизни уже достаточно прочно укоренилось в нем. Он не испугался и тогда, когда девушка, показавшаяся привлекательной со спины, повернулся, и он увидел адский оскал. А вот Васька испугался и зашипел. Кстати, именно эта кошачья реакция была для него впоследствии доказательством, что ему не почудилось, и он спрашивал у кота – Вась, помнишь ее. А кот мурчал, а потом на такой особо довольный мур переходил, и было ясно – он согласен, он знает, он всю дорогу только об этом и говорит.

Так вот, девушка с лицом зверя проследовала мимо него, к двери. Остановилась, обернулась, вновь оскалилась. Вышла. Дверь она открыла, даже не смотря на то, что та была заперта.

В тот момент Сергей Петрович понял, что жизнь его закончилась. На следующий день он снова пил, что-то еще. Ничего не происходило. Он, разговаривая с котом, решил так – жизнь-то закончилась, но убивать его никто не собирается. И если он сам себя не убьет, то ничего и не будет. Но – это же легко сказать. А когда вся твоя душа, если есть конечно душа, говорит тебе – а в лом мне. Не хочу ни смотреть я ни на что, ни думать ни о чем, не интересоваться. Водка? Она вроде да – она не есть хорошо, но немного всю эту вялость сбивает.

И вот – еще больше пил Сергей Петрович. На работе он даже как будто более активным стал – а все потому, что он перестал чего бы то ни было бояться. Он вроде и не радовался – но был радостнее. Это нервное. Это когда человеку ничего не надо, но он сдерживается, чтобы ни в кого стулом не запустить, начинается такая показная душевность. В таком деле и психолог беду не обнаружит. Так если он, психолог, и способен – он же и не поймет, что не так что-то.

Наоборот – человек позитивен. Светел.

Чист.

Он как лист большого дерева.

Приходит Сергей Петрович домой, сел на пол, и кот тут как тут:

– Вот, Вась, год назад, когда ты еще на ладошке у меня рос, я считал, что как это все напрасно – жить с котом, сидеть и материться в Интернете и –перестать мечтать о женщинах. А мужик – он обязан, я понимаю – с течением времени ослабевает страсть, и все меньше и меньше мыслей. Но что-то другое должно быть, а что? Нет ничего, Вась. Ничего взамен, и вот я смотрю сейчас, и вижу я лампочку, так как смотрю я через преломленный водкой луч. Бутылка. И так будет продолжаться сколько угодно времени. Мне на работе сказали, что я – пример для молодежи, и что у меня еще все впереди, что молодые девушки только и делают, что засматриваются на меня, но я знаю – все это рабочие разговоры, полу-комплементы, все это не имеет под собой никакой почвы, если человек ничего не хочет. У меня нет ненависти к жизни, просто та дама, она ясно показала все. И лицо мне ее не противно, хоть и зубы ееные торчат наружу.

И так и шло время.

Неделя, две недели, три, четыре, может – еще больше. Осень ушла, зима прибежала, в белой шубке, со звонким голосом – и в нем все было – и ветер, и обостренные звуки машин, и новая жизнь, и новая смерть, и дымы столбом – к самому подножию серых облаков. Люди двигались как по конвейеру. Но не они это придумали – а потом, ни осудить, ни похвалить. Все продолжало свой бег. Сергей Петрович жил так же. Он думал, что сумеет свыкнуться с отсутствием жизни в нем самом. Вроде как – ну нет судьбы, ну и пусть. Но легче не было, и даже начинало свербить. Пару раз он даже поговорил по телефону с женой.

– А чего ты себе никого не найдешь? – спросила она.

– А не искал.

– А чего?

– А в Интернете нашел.

– Ага. А какая она?

– Не знаю. Может, это вообще не девка – там люди играют не в сами себя.

– А тогда это не считается.

– Да. А ты чего себе никого не найдешь.

– А где я найду?

– Так вокруг мужиков много.

– Много, да.

– И что, ни с кем, ни разу.

– Ну….

– Что, было….

– Нет, не было.

– Что, за два года?

– А куда мне, Сереж.

– Ну и мне ж…..

– Да ты вроде мужик такой….

– Да вроде….

Потом он еще раз поговорил – по телефону, и ему показалось, что он вроде как до конца жизни наговорился. И сначала камень с души немного спал. Дети к нему заезжали, ничего кстати аморального не было – трезв был Сергей Петрович (случайно так вышло), и убрано у него было. Потом – дочь его на свадьбу пригласила, и они даже сходили в какой-то китайский ресторанчик. Сергей Петрович рассказывал всякие веселые истории и был самым что ни есть живым, цветущим, человеком.

Зима крепчала. Если сравнивать зиму со спиртными напитками, то тут нужно хорошенько призадуматься. Это на что такое она похожа? Когда водку изготавливают из спирта, то крепчание разматывается, это – путь по нисходящей, и тогда можно сказать, что зима была реверсом крепчания водки при изготовлении. Сергей Петрович налил себе стакан, сел у телевизора и представлял, что и не телевизор это, а окно в другое измерение. И ничего, что передачи все были сплошь жидкие, подобные разогретым медузам.

– А я знаю, Вась, – сказал он коту, – я за тебя отвечаю.

Кот замурчал, радовался. В мире немало людей, которые убивают кошек. С виду-то оно просто – раз, и смерть. Но разве человек не так умирает? Даже порой и прелюдии никакой. Телевизор, и тот может более пафосно погибнуть – с какой-нибудь струйкой дыма, с треском и последним словом.

– Может быть, ты – всему виной, – сказал он, –может быть – ты – аватар?

Кот накрылся кончиком хвоста.

– Так и пусть, – сказал Сергей Петрович.

Он вышел в магазин. Небо синело, теряя силу. Приходили звезды, смазанные дымом от трубы котельной. Машины шли и шуршали себе. Когда он переходил через дорогу, то увидел ее. Она оскалилась ему из машины. Он остановился и пошел навстречу. Если бы она не улыбалась, он бы никогда не решился сказать, что она – не человек.

Сергей Петрович открыл дверь и сел в салон. Она улыбнулась, не открывая рта.

– Это я, – сказал он.

Она в ответ прошипела.

– Ты меня подождешь? – спросил он. – Я один не поеду. Подожди, ладно? Я схожу за котом.

Никакого волнения у Сергея Петровича не было. Он ощутил холод, который усиливался с каждой секундой. Это была настоящая душа льда, и он сливался с ней всё сильнее. Поднялся на этаж, открыл квартиру.

– Идём, – сказал он спокойно, – едем, едем, Вась. Едем. Нас ждёт долгий путь.

Он засунул Васю за пазуху. Кот не сопротивлялся. Они спустились вниз, прошли на исписанный тремя буквами подъезд и сели на переднее сидение.

– Я готов, – сказал Сергей Петрович, – вот, Васька. Знакомься. Это она.

Он не знал, как ее зовут. Васька же зашипел – точно так же Джонси шипел на Чужого. Только в том случае действия происходили более трагично. Здесь же девушка была ничего даже, вот только лицо ее было выточено в других широтах, а на пальцах имелись острые птичьи когти. Она включила первую передачу, и машина тронулась. Сергей Петрович пытался заговорить, но разговор получался то ли сам с собой, то ли с котом.

– А вам коробка автомат не нравится? – спросил он.

Она повернулась и громко промолчала в ответ.

– Ага. А что за двигатель… А, ладно. Хотя я разбираюсь, знаете. Да же, Вася?

Вася прошипел. Вся эта история ему явно не нравилась.

– А мне даже и нормально, что вы молчите, – продолжал Сергей Петрович, – вы даже и ничего из себя…

Она вновь повернулась и в ответ мигнула большими нечеловеческими глазами.

Ехали они сквозь улицы. Снег с дороги сошел, но по краям чернел – кокаин зимы. Они поворачивали, и каждый такой поворот был словно изгиб судьбы. Сергей Петрович продолжал задавать вопросы, и всякий раз Она не отвечала.

– А там страшно? – спросил он.

Они ехали мимо театра. Театр был полон лиц и предсказаний. Всё это вертелось вокруг здания серпантином. Даже кот это заметил и притих. Видимо, реальность жизни уходила, заменяясь новой, доселе неизвестной.

– Слушай, почему ты не разговариваешь? – спросил Сергей Петрович.

Она повернулась и щелкнула зубами.

– Я понимаю. Наверное, тебе зубы мешают.

Она расширила глаза.

– В целом, если не смотреть на твое лицо…, – проговорил он.

Он произносил эту фразу уже раз десять. Теперь же это звучало как насмешка. Она отпустила газ, остановила машину, повернулась и оскалилась. У нее были длинные, немного желтоватые, клыки – большое количество клыков, настоящий частокол. Она прошипела и потянулась к бардачку. Открыла его и вынула большую медаль на ленточке.

– Что-то не так? – спросил Сергей Петрович.

Он не ждал ответа. Очевидно, с такими зубами она вряд ли была способна на слова. Тем не менее, ответ последовал – она протянула к лобовому стеклу свой коготь и написала на запотевшем крае:

– Ты мне надоел.

Кот снова зашипел. Сергей Петрович засунул его подальше под куртку. Она же вдруг вынула дамскую сумочку и принялась красить губы. Повернувшись к Сергею Петровичу, она оскалилась – это была улыбка. После чего покинула машину и зашагала по пустынному шоссе.

Они стояли в пустынных полях. Машин на дороге не было. Возможно, их вообще не было в этом мире. Сергей Петрович повесил себе на шею медаль и тотчас ощутил, что он уже не такой, как прежде. Произошел обмен. Она сняла с себя должность, отдав ее ему.

– Вот так-то, Вася, – сказал он, –вот только что нам теперь делать? Скажи мне, разве я такой надоедливый? Может быть. Может быть. Я ведь не вижу себя со стороны. А ты видишь, да молчишь. И сказать не может. Бедная. Ты знаешь, она мне что-то стала нравиться. Вот прямо сейчас. Он посмотрел в зеркало и оскалился, выясняя, не выросли ли у него клыки.

– Ладно, – проговорил он, – куда ехать? Вперед или назад? Ты знаешь, я бы двинулся вперед. Но мне кажется, мы с тобой забыли включенным утюг. Я еще помню мне в детстве всегда указывали – делай что хошь, живи как хошь, главное – следи за утюгом! Я не уверен, что он включен, но сдаётся мне, что это так. Поехали.

Он развернул машину, и они двинулись назад. Туман расходился, обнажая окраинные районы города.

Мобильные яблоки

Мы съели по яблоку.

Я и Света.

Теперь мы в течении трех часов могли разговаривать друг с другом с помощью странного окна, которое сияло в правом глазу.

-Это яд какой-то, - сказала Света.

-Нет, не яд, - ответил я.

-По-твоему, нормальные яблоки могут быть такими? -Конечно. Яблоко – оно солнце.

-Ясно. А ты где?

-В магазине.

-А что ты там делаешь?

-У меня приступ клептомании.

Летом воровать труднее, чем зимой. Но и зимой-то оно не просто, так как нынче кругом камеры стоят.

Так. Камера.

Я разжевал жвачку, развернулся и плюнул. Я давно тренируюсь в плевках. Я даже, когда начинал, у меня был верблюд. Мы стояли рядом, я и он. Его звали Яша. Сейчас он в Азии, я его домой отпустил.

-Ну что, начнем, - говорил я.

-Да, - отвечал Яша.

-Спорим, я сегодня сделаю тебя на метр.

-Спорим, что нет.

-На что спорим?

-На коржик.

Я, вообще-то, регулярно проигрывал Яше коржики. Он просто мучил меня. Булочная была неподалеку, в одном квартале. Во всех близлежащих магазах коржиков не было – оно и верно – вещь это любительская, коржик. К тому же, коржик – коржиком, а нужно еще чем-то его запивать. В частности – молоком.

-Давай.

-Раз, два, три.

-Три, два, раз.

До того, как Яша признал, что я плююсь лучше, чем он, у нас были долгие месяцы тренировок. Пару раз мне удавалось выиграть, но это были лишь эпизоды. Все остальные разы….

-Раз!

Я плевал резинкой. Яша – вишневой косточкой.

-Ха! – обрадовался я. – Смари!

-Ты победил, - согласился Яша, - ты и правда стал мастером. Но я все равно очень хочу коржик.

-Хорошо, - сказал я, - сколько тебе?

-Штук десять. Нет, двадцать.

-Ладно. И себе парочку возьму.

И вот, я иду по супермаркету.

-А так хорошо, - сказала Света вдохновенно, - по обычному мобильнику тебя все равно могут вычислить. Если захотят. А есть еще такая система, которая даже выключенные телефоны вычисляет. Выходит, если у тебя есть телефон, то ты постоянно находишься под слежкой.

-Да.

-Да.

-А мы – нет, - сказал я гордо.

Я стал набирать корзинку. Коньяку пару бутылок, колбаска, нарезка, красная рыба, салат, мороженное.

Теперь надо выйти.

Вы думаете, нельзя пройти мимо кассы?

Хм. Вот есть хакеры. А есть касс-спамеры. Даже если на выходе стоит детектор. Но детектор тут не стоит, тут просто толпа, и нужно просто нагло идти.

Сейчас – 2009 год!

Кому придет в голову идти мимо кассы с полной корзинкой.

Я вышел, отправил все содержимое моей добычи в багажник мопедика и повернул ключ.

-А ты как там? – спросила Света.

Было такое ощущение, что у нее под черепной коробкой – еще пару солнц. Впрочем, если на вашей волне что-то появилось, не стоит проходить мимо. Ведь я уже замечал: яблоко – это солнце.

Даже обыкновенное яблоко.

Идешь по саду, человек, остановись! Это не то, что турецкий постиндустриальный шар, который выдают тебе за плод света. Это тебе не отрицания природы во имя нового человека, мысли которого обязаны быть проверенными электроникой и обработанными силиконом. Это нам говорят. Но они и сами себе говорят. Любой царь – это звено в цепи. Просто там есть смазка.

Мобильные яблоки нужно искать в садах. Берете биолокационную рамку, карты таро, зеленые спички, амулеты, что-то еще. Приглашаете какую-нибудь Лилю Хегай. И – подробно, плотно, точно лущение семечек на продажу. За вас этого никто не сделает. А кто не верит – тот постиндустриален. Тот, поедая продукты, сделанные путем распада нефти, считает всех остальных людей лузерами, донорами эстрады, проч.

Если….

Все если – это сколько жира в голове.

-Я – нормально, - ответил я Свете.

-И что ты взял?

-Щас. Я еду.

-Но тебе же не нужно держать трубку.

-Точно. Дурная привычка.

-А презервативы ты взял?

-Они на кассе. Я решил не рисковать.

-Правильно. Я взяла.

-И где?

-В киоске. Я увидела, что продавщица полезла за чем-то вниз, просунула руку и вытянула их.

-Ха.

Так вот, здесь так же – как с мозгом. Вы думаете, он – это вы? Нет, это не так. Это вас просто вместе поселили. То есть, его к вам подселили. Иногда он устает. То сам по себе, то от вас. Нужно иногда хоть прислушиваться. Кстати, без мозга тоже можно жить. Только никто не пробовал. Жизнь – она тогда очень другая. Но тоже – жизнь.

И с яблоками…..

Вообще, разговаривать можно с любым предметом, и даже с его отсутствием. И дырка от бублика – она очень болтливая. А ежели это опять – те самые турецкие яблоки, которые вы покупаете из-за того, что вам указали на то, что более дорогое – более лучшее, то и они вам что-то скажут. И они даже попытаются навязать вам свое мнение.

Но ментал – чист и солнечен.

В прошлый раз мы поехали со Светой куда-то совсем далеко. Ночью шарили с фонариками по саду. Использовали инфразвуковые динамики для подавления собак. Оно как бы нехорошо – ибо собака – тоже собеседник – но кому сейчас легко.

Потом, найдя их, мы вышли к железной дороге. Звезды были рассыпучими. Хотелось любви. Мы занимались любовью прямо на железнодорожном полотне. Потом, когда вдали прокричал локомотив, мы перелезли на другую сторону, туда, где были спрятаны мопедики.

-Яблоки горячие, - сказала Света.

-Да.

-Может, они с vip-функциями?

-Надо проверить.

-В прошлый раз у меня был встроенный японский словарь, но я так и не успела поговорить ни с одним японцем.

-А у меня был фотоальбом любимых насекомых.

-Ага.

Я остановился на перекрестке, когда услышал вызов.

-Да, - ответил я мысленно.

-Это я, я.

-А, привет. Как у тебя, жарко?

-Нет. Мне хорошо. А у тебя холодно.

-Нет, у меня тоже жарко.

-Нет. Это холод.

-А где ты нашел яблоко, Яша?

-Я нашел реликтовое мобильное яблоко в пустыне. Оно само по себе. Оно не растет на ветках.

-Это правда?

-Да. Оно долгоиграющее.

-Это здорово.

Я приехал домой.

-Сломался кондиционер, - сказала Света.

-Это ничего, - ответил я, - у нас все равно холодно.

-С чего ты взял?

-Это Яша сказал.

-Ты видел Яшу?

-Нет. Я с ним говорил. Он нашел реликтовое яблоко.

Мы пили коньяк. Музыка была тяжелая, но медленная. Это потому что бывает драйв в тишине. Вот яблоки – они знают драйв. Это не то, что мы. Собственно, даже не все музыканты чувствуют. Умение – это не только бегать.

И тренировки – это только мышцы. И много поэзии – это занятие для антенщиков. Я не призываю ничего не делать. Но среди них мало любви. Гораздо больше – игра со встроенным серым аппаратом. Это только кажется, что вы кого-нибудь там любите. Нет, это оно, он, эта машины, рождает в вас образ. Понятное дело, что сначала вы ловите его взглядом. И все дальнейшее идет автоматически. Вы играете… Вот так играют колбасой – туда, сюда. Люблю – не люблю. Экран в мозгах вправо, влево. Переставим зеркало. Заметьте, и даже и писателей, поэтом именно из-за этого мало. Так как образ…. А вдруг…. Это потому все домохозяйки пишут про секс и выставляют это в сети. А вы придите к такой одной домохозяйке.

-Родная, это я. Дашь?

Даст? Нет. Ей хорошо с собой. С зеркалом. С теплым сегментом. С ним – и сексы.

Если же однажды понять, что и бог – это тоже зеркало, там, в авоське с черепом, можно идти в сад.

Идите в сад!

Ищите яблоки.

Ищите солнце.

-А и правда – фигня - кондиционер, - сказала Света, - а как люди в Африке живут?

-А вот Яше хорошо, - заметил я, - все у него первично. И даже яблоко он нашел перманентное. Не то, что мы.

День постоял, постоял, и пошел на запад. Он был для каждого – свой.

Света влезла в холодильник.

-Еще два.

-Пойдет.

-Чо делать будем?

-Не знаю. Или нет, знаю. Раздевайся.