Сборная окрошка от Джу

Картофельный жрец

У Тихомиры был отец. Она знала, что некоторые мужчины крайне консервативны. Что они носят футболку до тех пор, пока та не начнет распадаться на лоскуты. Что на завтрак можно всю жизнь есть бутерброд с плавленным сыром, а на обед макароны с сосисками. Что эти священные ритуалы невозможно изменить. Она понимала это. И все же однажды вышла замуж.

Муж питался картошкой. Поначалу казалось, что это очень удобно. Не нужно придумывать, что приготовить. Нет риска услышать «а моя мама готовит это вот так вот…». Ведро с картошкой опустошалось и наполнялось. Картошка важно купалась в раковине. Картошка убегала из рук и весело закатывалась под стол. Картошка разваривалась в кастрюле, булькала и пахла картошкой. Картошка недовольно скворчала на сковородке и брызгалась маслом. Картошку стало невозможно проглотить.

Пальцы все ловчее держали грязные кругляши, а нож все быстрее срезал кожуру. И все же картошки было слишком много, и она издевательски выглядывала из раковины, распространяя вокруг грязные следы.

Чуть позже можно было немного передохнуть. Продолжая помнить о бурлящей на плите картошке. В случае с пюре концовка оставалась даже приятной. Ненавистное бледное яство приходилось давить. И, вымещая всю свою нелюбовь, хозяйка вовсю орудовала толкушкой.

А потом картошка начала прорастать. Тихомира упорно отрывала ее бледные прохладные щупальца. Корешки щекотали пальцы, а разговоры про большой урожай — нервы. Из ведра под столом за хозяйкой следило множество крошечных белых глазков. Однажды Мире приснился сон, что картошка из погреба прорвалась через пол, и ее отростки слепо шарят по дому, отыскивая заточивших их людей… После этого Тихомира поняла — нужно что-то менять. Утром, привычно очищая очередной кругляш, она внезапно остановилась. В ее голове зрело абсолютно безумное решение. Пора восстать. Вспомнить про свои права. И покончить с этим картофельным рабством!

Картошка выпала из разжавшейся ладони. Другая рука крепче сжала заточенный короткий нож. Зловеще усмехнувшись, Тихомира почти бесшумно вошла в комнату и встала в дверях. Ничего не подозревающий муж, увидев ее, сперва беззащитно улыбнулся, а затем озадаченно замер. Еще никогда он не видел такого выражения лица молодой жены. Что-то случится. Что-то очень плохое.

— Сегодня на обед будет гречка! — набравшись смелости, как можно уверенней заявила Тихомира. — А на ужин макароны! С котлетой!

Выговорившись, хозяйка так же стремительно метнулась на кухню. Она очень спешила.

Чтобы ей не успели возразить.

Поганка

Этот маленький постыдный секретик так и остался загадкой для всех участников событий тех далеких времен. Мы собирались на чердаке бани. У подружки. Смотрели запрещенный родителями телевизор, листали некогда модные журналы «Лиза» и писали первые наивные истории про приключения принцесс-самодурш, отважных героев с вычурными именами, про говорящих зверушек. Однажды, бродя по чужому участку в ожидании долго обедающей подружки, я заметила Её.

Она... она была великолепна. С очаровательной пелеринкой, поганка, однако, привлекала внимание своим величественным размером. Я никогда не встречала настолько огромных ядовитых грибов. Мухоморы и мелкие скучные грибочки на пеньках давно не удивляли. Бледность и опасность прекрасно сочетались с изысканной шляпкой. Впрочем в те дни я сказала бы просто «э, зацените, какая здоровенная!».

Зачем я ее сорвала? Понятия не имею. Это был мой трофей, который я собиралась всем показать. Но так как компания на этот раз не собралась полностью, я решила сохранить свою находку. И положила в предбанник, прикрыв старым полотенцем. Чтобы никто не позарился на чужое сокровище.

Время беспощадно. Спустя несколько дней мы наконец-то собрались в своем тайном убежище. Я, разумеется, полезла проверять поганку... и обмерла от ужаса. Вместо красивого гриба осталось нечто гнилое и ужасно вонючее, почти намертво прилипшее к журналу. С трудом стряхнув эту гадость, я перевернула страницу и поняла, что тоже влипла. Жижа просочилась и на следующий лист, и дальше. Похолодев, я продолжила перелистывать. Уродливые зловонные пятна темнели до середины журнала.

Я с трудом представляла ценность данного экземпляра. Нужен ли он хозяевам? Или нет? Не зная, как поступить, я положила журнал обратно на лавку. И поднялась на чердак. Вела себя как обычно. Молчала. Вечером представлялись ужасные картины. Журнал непременно обнаружат. Меня заподозрят. Или того хуже - будут обвинять всех.

История с поганкой мучила меня несколько месяцев. Журнал наконец-то попал наверх, и подружки с брезгливым недоумением гадали, откуда взялись эти странные пятна. Я продолжала молчать. Мне было слишком стыдно. Прошло уже много лет. Никто и не вспомнит про какой-то там испорченный журнал, выкинутый в баню для растопки печки.

Но я-то знаю, что настоящей поганкой была именно я...