Сборка «Пакса» как преодоление эдипального хаоса

Глава 1

— Андрей, — сказала Марго, глядя на дверцу платяного шкафа, которая третий день не закрывалась, обнажая выпадающие рубашки, — ты понимаешь, что этот шкаф — метафора твоего бессознательного?

Андрей Петрович, доцент философии и муж с пятидесятидвухлетним стажем смирения, оторвался от газеты. Дверца шкафа скрипнула и сама собой отъехала ещё на сантиметр.

— Бессознательное, — продолжала Марго, — пытается вырваться наружу. Сопротивление материала сломлено. Вытеснение больше не работает. Нам нужен новый шкаф.

— Хорошо, — сказал Андрей Петрович и сложил газету. За последние полгода он усвоил: спорить с Марго, когда она в фрейдистском раже, — всё равно что объяснять кошке, зачем ей ошейник. Можно, но бессмысленно.

Так они оказались в «ИКЕА».

Жёлто-синий лабиринт встретил их эскалатором. Марго, встав на ступеньку, глубокомысленно заметила:

— Эскалатор движется вверх, но мы спускаемся. Это возвращение в вытесненное. Путь в бессознательное всегда идёт через подъём, за которым следует падение.

— Мы просто заехали на второй этаж, чтобы спуститься в отдел самообслуживания, — устало сказал Андрей Петрович. — Так спроектировано.

— Кем? — прищурилась Марго. — Архитекторами, которые не осознают своей тяги к материнской утробе? Лабиринт, из которого нет прямого выхода... Ты заметил, что мы идём по стрелочкам, как по невротическому сценарию?

Андрей Петрович взял тележку.

— Тележка, — немедленно прокомментировала Марго. — Ёмкость на колёсах. Ты катишь перед собой символ материнства. Хочешь наполнить её предметами — объектными отношениями.

— Я хочу положить в неё шкаф.

— Сублимация.

В отделе гардеробов Марго остановилась перед высоким узким шкафом со стеклянными дверцами. На ценнике значилось «Пакс».

— Высокий и прозрачный, — задумчиво произнесла она. — Фаллический символ с элементами эксгибиционизма. Ты хочешь, чтобы твои вещи были видны всем. Это прогресс, Андрей. Ты перестаёшь прятаться.

— Я хочу, чтобы рубашки не мялись.

— Рубашки — вторая кожа. Ты хочешь выставить напоказ свои социальные маски. Это честно.

Андрей Петрович молча взял плоскую коробку со шкафом «Пакс» и положил в тележку. Марго заглянула внутрь коробки через щель:

— Там детали. Разрозненные части целого. Как фрагменты воспоминаний о первичной сцене.

— Там ДСП и фурнитура, — сказал Андрей Петрович, толкая тележку к кассам.

— «ДСП», — повторила Марго с удовольствием. — Древесно-стружечная плита. Прессованные опилки, склеенные формальдегидной смолой. Ты знаешь, на что это похоже? На структуру эго. Разрозненные частицы «Я», скреплённые токсичной защитой.

— Марго...

— Я молчу.

Она замолчала ровно до отдела осветительных приборов, где назвала торшер «эрегированным источником инсайта», а люстру — «мандалой, символизирующей единство эго и суперэго в акте иллюминации». Андрей Петрович купил лампочку для коридора и ускорил шаг.

Дома, распаковав коробку, они разложили детали на полу. Двадцать три деревянных прямоугольника, пакет с шурупами, металлические штырьки и толстая инструкция без единого слова — только картинки с человечками.

Марго подняла инструкцию:

— Ты видишь? Ни слова. Чистый визуальный ряд. Создатели этой инструкции регрессировали на довербальную стадию. Первичный процесс мышления. Сновидение.

— Это чтобы понимали во всех странах, — объяснил Андрей Петрович, вооружаясь отвёрткой.

— Отвёртка, — вздохнула Марго. — Опять.

— Отвернись.

— Отрицание.

Андрей Петрович начал сборку. Первым делом нужно было вставить деревянные шканты в отверстия. Он взял шкант, примерился и аккуратно загнал его в дырку.

— Коитус, — спокойно сказала Марго, попивая чай.

Рука у Андрея Петровича дрогнула, и шкант вошёл криво.

— Видишь? — оживилась Марго. — Как только я назвала это действие, у тебя возникла тревога. Ты не можешь совершать символический половой акт под наблюдением суперэго.

— Я могу. Но ты мешаешь.

— Я — твоё суперэго, — охотно пояснила Марго. — Интериоризированная родительская фигура. Продолжай. Я буду молчать.

Она замолчала, но выразительно смотрела. Андрей Петрович вогнал ещё три шканта. Четвёртый никак не лез — отверстие было чуть уже.

— Сопротивление, — прошептала Марго. — Вагинизм на уровне ДСП.

— Это брак! — Андрей Петрович взял молоток.

— Молоток. Инструмент принуждения. Ты переходишь от эроса к танатосу. От нежности — к агрессии. Это регресс.

— Это сборка мебели!

Он стукнул молотком. Шкант вошёл, но боковая панель треснула. По лакированной поверхности побежала тонкая, как волос, трещина.

Марго встала и подошла ближе:

— Трещина. Симптом. Твоя агрессия оставила след на объекте. Теперь этот шкаф навсегда будет нести на себе отметину твоего гнева. Как детская травма.

Андрей Петрович сел на пол и закрыл лицо руками.

— Ты устал, — констатировала Марго. — Либидо иссякло. Тебе нужен помощник.

— Мне нужен психиатр.

— Я вызову дядю Колю.

Дядя Коля, сантехник и неожиданный адепт практической психологии, явился через полчаса с собственным набором инструментов и бутылкой кефира.

— Шкаф собираем? — он оглядел поле боя. — «Пакс»? Хорошая модель. У меня такой же, только поуже. По Фрейду, кстати, узкий шкаф — это попытка кастрировать пространство.

Марго посмотрела на дядю Колю с восхищением:

— Вы читали?

— Зачем? Я жизнь читаю. — Дядя Коля присел на корточки и осмотрел трещину. — Так, панель лопнула. Это потому, что вы шкант без клея сажали. А шкант без клея — это, извините, коитус без либидо. Сухое проникновение. Всегда травма.

— Без либидо? — переспросила Марго и потянулась за блокнотом.

— Ну да. Клей — это же смазка. Без неё — фрустрация. — Дядя Коля выдавил из тюбика каплю ПВА на шкант. — Видите? Теперь скользит. И фиксация будет крепкая. Это вам любой психолог скажет.

— Скажет, — эхом повторила Марго и записала: «Фрустрация = недостаток клея».

Вдвоём они быстро собрали каркас. Андрей Петрович, несколько приободрённый, взялся за дверцы. Нужно было прикрутить петли.

— Петля, — задумчиво сказал дядя Коля, закручивая шуруп. — Это же амбивалентность. И открывает, и закрывает. И держит, и отпускает. Диалектика.

— Эрос и Танатос! — радостно подхватила Марго. — Петля — это компромисс между влечением к жизни и влечением к смерти. Дверь можно открыть — и войти. А можно закрыть — и уйти.

— А можно пальцы прищемить, — проворчал Андрей Петрович. — Это будет чистой воды танатос.

— Не каркай, — остановил его дядя Коля. — Мысль материальна. По Фрейду, оговорка — это прорыв бессознательного. Ты сейчас накаркаешь себе палец.

Андрей Петрович прикусил язык и продолжил закручивать петли в гробовой тишине. Через сорок минут шкаф был собран. Он стоял у стены — высокий, белый, с ровными дверцами и одной едва заметной трещиной на боку.

Марго отошла к двери, чтобы оценить композицию:

— Шкаф стоит. Но он наклонён влево.

— Это пол кривой, — сказал Андрей Петрович. — Я уже сто лет говорю — надо менять лаги.

— Пол — это базовое доверие к миру, — задумчиво произнесла Марго. — А базовое доверие к миру у тебя кривое. Ты стоишь на кривом основании. Шкаф накренился влево — туда же, куда и твои политические взгляды. Это не может быть совпадением.

— У меня нет политических взглядов, — возразил Андрей Петрович. — Я философ. Мне всё равно.

— Вот именно. — Марго кивнула с таким видом, будто это всё объясняло. — Равнодушие — это латентная агрессия. Агрессия — это страх. Страх — это кастрационный комплекс. Твой шкаф накренился, потому что ты боишься кастрации.

— Шкаф накренился, — вмешался дядя Коля, — потому что под него попал носок. — Он нагнулся и вытащил из-под днища серый махровый комок. — Вот. Но с точки зрения Фрейда, носок — это, конечно, символ. Тёплый, растянутый, с дыркой на пятке...

— Дырка на пятке! — воскликнула Марго. — Ахиллесова травма!

Андрей Петрович молча взял носок, бросил его в корзину для белья и начал загружать в шкаф рубашки. Вешалки тихо звякали. Пиджак занял своё место. Плащ повис ровно. Свитер лёг на полку.

Марго смотрела, как вещи исчезают за дверцами, и лицо её светлело.

— Ты заполняешь шкаф, — сказала она наконец. — Не хаотично, а по системе. Рубашки к рубашкам. Брюки к брюкам. Это структурирование психического пространства. Ты наводишь порядок в своём бессознательном. Ты интегрируешь свои объектные отношения.

— Я просто хочу, чтобы вещи не валялись на стуле, — сказал Андрей Петрович, закрывая последнюю дверцу.

Дверца закрылась мягко, с тихим щелчком магнита. Шкаф стоял ровно — носок больше не мешал. Трещина на боку была почти незаметна, если не знать, куда смотреть. Белая поверхность отражала свет лампочки, купленной в отделе осветительных приборов.

— Красиво, — признала Марго и вдруг всхлипнула. — Андрей, ты... ты завершил гештальт. Шкаф собран. Вещи на местах. Ты принял свой страх кастрации и превратил его в гардероб. Это терапия. Настоящая терапия.

Дядя Коля тем временем допил кефир и поднялся:

— Ну, я пойду. Если что — зовите. Мебель, сантехника, ну и... — он понизил голос, — экзистенциальные кризисы. У меня на всё один подход: где подкрутить, где подмазать, а где и просто принять как есть.

— Принять как есть? — Марго подняла на него глаза. — Вы проповедуете смирение?

— Я проповедую кефир и прямые руки. Фрейд, знаете ли, тоже говорил: иногда сигара — это просто сигара.

— Он не говорил этого! — вскинулась Марго.

— Значит, зря, — улыбнулся дядя Коля, помахал рукой и вышел.

Вечером Андрей Петрович сидел на диване и смотрел на новый шкаф. В квартире было тихо. Марго на кухне мыла посуду — судя по звукам, особенно тщательно. Он знал, что сейчас она интерпретирует тарелки как мандалы, губку — как амбивалентный объект (и моет, и пачкает), а пену — как океаническое чувство. Но она хотя бы молчала.

— Андрей, — донеслось из кухни, — ты знаешь, что посуда — это символ домашнего очага, а мытьё — очищение от чувства вины?

— Знаю, — ответил он, не оборачиваясь.

— А то, что ты сейчас смотришь на шкаф, — это сублимированный вуайеризм?

— Знаю.

— А то, что...

— Марго, — он повернул голову, — я знаю. Я всё знаю. Я знаю про шкаф, про посуду, про диван, на котором сижу. Диван — это материнская утроба. Телевизор — эдипальный треугольник: я смотрю на него, ты смотришь на меня, а он смотрит на нас обоих. Пульт — это фаллический...

— Пульт? — перебила Марго, выглядывая из кухни. — Почему пульт?

— Длинный, твёрдый, им тыкают. Классика.

Марго замерла. На её лице отразилась сложная гамма чувств — от удивления до восторга.

— Андрей Петрович, — прошептала она, — ты... ты сам начал интерпретировать?

— Да. Чтобы ты перестала.

— Но ты не можешь перестать! — она вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — Это как Фрейд говорил: осознание проблемы — первый шаг к её решению, но не само решение. Ты осознал, что пульт — фаллический символ, но продолжаешь им пользоваться. Ты на стадии инсайта без катарсиса.

Андрей Петрович взял пульт и переключил канал.

— Вот, — сказал он. — Я переключил. С одного эдипального треугольника на другой.

— Это называется промискуитет в выборе объектов, — автоматически заметила Марго, усаживаясь рядом. — Но я не буду развивать эту тему. Ты устал. У тебя сегодня была сборка шкафа. Это тяжелая психическая работа.

— Это была просто сборка шкафа.

— Просто? — она положила голову ему на плечо. — Ты вставлял шканты в отверстия, Андрей. Ты прикручивал петли. Ты повесил дверцы. Ты структурировал хаос и принял кривизну пола как данность. Если это не психоаналитический прорыв, то я не знаю, что это.

Он промолчал. На экране телевизора диктор рассказывал о падении курса валют. Марго перевела взгляд на график и тихо сказала:

— Падающая кривая... Это страх кастрации на макроэкономическом уровне...

Андрей Петрович прибавил громкость.

За окном темнело. Шкаф «Пакс» стоял у стены — высокий, белый, с едва заметной трещиной на боку. Он хранил в себе рубашки, пиджак и один носок без пары. И если верить Марго, также — интегрированную тень, принятую аниму и преодолённый эдипов комплекс. Но это, разумеется, требовало дополнительных интерпретаций. А их, как известно, всегда больше, чем носков.