Самолётик

Глава 1

Приближение нового, если это не год, чаще пугает, чем радует. Это ощущение осталось после перехода в другую школу и буллинга: чувство щенка, недобитое вырванным листом дневника, попавшегося на глаза маме. Погоняло "кляузник" и "ябеда" с детства шлифовали чувство без вины виноватого. Тогда Гере казалось, что сжигая свои молчаливые откровения на бумаге, он избавится от этого болевого урока. Так советовали знатоки человеческих душ. Повтори тысячу раз аффирмацию прошлого, вспомни, измени. Что-нибудь вытвори в реальности. Огонь не помог, осталась залежалая в подвале памяти злоба. И это снова повторялось, правда, уровнем выше. Два листа резюме, распечатанных в торговом центре, как эмоциональная взятка нанимателю в виде унижений, бесполезно бледнели на кухонном столе. Из одного он сложил самолетик и запустил в холодное декабрьское утро с пятнадцатого этажа своего скворечника. Второй пустил на конфетти, распиная дыроколом нетронутое краской молоко листа. Бумажный снег летел нехотя, разгоняемый легким дыханием ленивого ветра. Не срослось.

Время работы на удаленке сокращало шагрень реальности, шипело утренними глазуньями, выжигая металл копотью неизвестных плит. Зрение садилось, а сезонная депрессия ломилась настойчивее и глубже. Выгорание, как невидимый яд, лизало изнутри. Нужна была работа, где город и люди были рядом, а не на экране. Амитриптилин уже не сдерживал утренних порывов к другим более сговорчивым релаксантам. В воздухе постоянно бродили чужие запахи, меняя звуки скрипящей двери на вариации рингтонов. Для работы курьером, чтобы еще на пару лет отодвинуть кризис, он не подходил, ни возрастом, ни здоровьем. При взгляде на него, менеджеры, скрывая улыбку или переадресовывая ее на уровень дежурного дресс-кода, старались подбирать слова. И в том, с какой скоростью у них это получалось, он уже считывал очередное фиаско.

Сначала, он не сдерживался и после первых слов о "уже приняли" или "опыт работы", рывком обиженного школьника покидал приемную. Желание услышать решение из уст, а не прочитать из электронного письма, оговаривалось заранее. Причина обязательной встречи приправлялась каким-нибудь неестественным поводом отказа от онлайна. И в этом вранье, думал он, крылась та маленькая брешь недоверия, которую он вызывал при встрече. Гера никак не мог решить эту проблему, придумать причину, почему он не может устраиваться без посещения офиса.

Каждая новая попытка, обрастая прежней неудачей, копила обиду и злость. В самом начале поиска он разнес свои резюме в несколько агентств, набиравших почтовых курьеров и официантов на удаленке. После четвертого отказа он немного успокоился и стал сдержанней до того, что просил возвратить резюме с резолюцией. По странному выражению лица, как человек тонкокожий, улавливал едва заметные метания в глазах администраторов после этой просьбы.

В аккуратных рядах папок начиналось броуновское движение. Иногда взгляд, неловко брошенный на соискателя, тормозил, и в нем было что-то вроде просьбы или надежды. Но, Гера не уходил и ждал возврата своих бумаг. Когда ситуация повторилась в очередной раз, он уже почти понимал, что происходит. До нового года оставалось полторы недели. В один день по почте в одинаковых конвертах с праздничным оформлением и обратным несуществующим адресом было отправлено сорок посланий, во все агентства по найму, адреса которых Гера нашел и проверил, вышагав город ногами. Кто-то когда-то сказал ему, что если сутки ходить по городу, можно выжить суку депрессии надолго.

Но бесцельно слоняться не хотелось. Он часто останавливался, рассматривая, как меняется город в ожидании сакрального новогоднего часа. Реклама с елочными и игрушечными наполнителями в отдалении бликовала эффектом боке, напоминающем юзабилити фоторедактора. Гера ловил эти блики, напоминавшие горящие желтки фар далеких машин и чувствовал, как расфокусировка реальности превращает сознание в бессмысленную пелену. Там время из вчера отбивалось в условность никогда однообразием капающей воды. Память дрифтовала на мелочах и не помнила главных событий. И только гололед, где каждый шаг сопряжен со страхом падения, на какое-то время мог тормознуть этот шквал потери себя на белом холоде очередного провала.

Гера знал, что письма обязательно придут до 31 декабря. Оставленный на конверте номер телефона был реальным. Он специально купил для него симку с рук, зарядил на месяц, на большее не планировал. Откопал старую кнопочную соньку эриксон, в пыли и жирных разводах. Старушку реанимировал, качнув аккумулятор по советам умельцев. Сотка с мелким, не больше половины спичечного коробка экраном, дзинькнула и проворно отыскала оператора. Он читал, еще в детстве, что сильнее любви, только желание, неутоленное, важное. Не мечта с глупостями о романах и карьере, а такая, которая граничит с ожиданием кислородной подушки или нашатыря. За пятнадцать минут до двенадцати он обзвонит агентства, куда полетели птицы конвертов. А потом. Потом снова будет ждать, но на этот раз, его ожидание будет черным. На кухонном столе лежали пробитые дыроколом, оставшимся после отца, старые журналы: "Здоровье", "Крестьянка", "Химия и жизнь", — и несколько газет из подшивки "Советского спорта" за 1972 год.

Самодельное конфетти прошлого, вместо резюме, томилось в красных почтовых ящиках в нише нераскрытых конвертов. На улице было сыро и как-то неожиданно потеплело. На столбе, облепленном бахромой объявлений, о продаже старья, скупке старого железа, курсах по просветлению и "срочно требуются" Гера оторвал номер с телефоном, и чему-то улыбаясь внутри себя, медленно побрел домой. Самолетик, пущенный вчера, лежал недалеко от подъезда и был почти незаметен на белом снегу. Он поднял его, протер от инея и положил во внутренний карман куртки. Достал ключи, открыл таблеткой кодовый замок и подошел к лифту. Протяжный скрип напомнил ему звуки, мучавшие по утрам, когда сознание втягивается в тело обреченностью дневного света. Когда он поднимался к своей квартире с закрытыми глазами, ему показалось, что в кабине лифта пошел снег.