С любовью, Гермиона

Глава 1

«Дорогая Ольга Владимировна! Сердечно поздравляю вас с днем рождения. Желаю крепкого здоровья, отличного настроения, бодрости духа и всего самого лучшего!

С любовью, Гермиона»

Ольга Владимировна отложила поздравительную открытку и прикрыла глаза, словно щурясь от яркого солнца. Гермиона! Этого только не хватало! И о чем думают родители, называя детей именами киногероев? Впрочем, радовало то, что эта самая Гермиона, вероятнее всего, пишет ей первый и последний раз, поэтому долго ее нелепое имя Ольге Владимировне докучать не будет. Бедная девочка. Как вообще можно жить с таким именем?

Волонтеры писали в дом престарелых регулярно. Поздравляли с днем рождения, всеми государственными праздниками и иногда даже с Пасхой и Рождеством. Чаще всего, поздравления приходили от совершенно незнакомого человека и были единичными. Во всяком случае, Ольге Владимировне писали все время разные люди. Считалось, что такое внимание в ее возрасте добавляет положительных эмоций, хотя Ольгу Владимировну эта нелепая череда безвкусных поздравлений только раздражала.

Письмо от Гермионы пришло через три недели после поздравительной открытки. Оно было написано от руки, крупными буквами, которые, как чувствовалось, специально долго и тщательно выводили на бумаге, чтобы плохо видящая старушка смогла хоть что-то разобрать. Гермиона писала, что адрес ей дали девочки, которые однажды приезжали в дом престарелых с концертной программой. Рассказывала, что ей тридцать три с половиной года и она работает в какой-то конторе с непроизносимым названием и занимается чем-то, что Ольга Владимировна не смогла разобрать. По ходу повествования почерк становился все менее читаемым, видимо, девушка, охваченная приступом вдохновения, забыла, что нужно писать крупно и разборчиво. Основное угадывалось: она жила в пригороде столицы, между прочим, недалеко от места, где находился дом престарелых, любила цветы, животных и путешествия и, разумеется, очень хотела скрасить одинокие будни несчастной старушенции. В конверт была вложена небольшая фотография, распечатанная на обычной бумаге: девушка в белой блузке стоит на фоне живописной зелени, вдалеке виднеется монастырская стена и купола храма. Лицо показалось Ольге Владимировне симпатичным. Конверт с обратным адресом также имелся. Нянечка ласково поинтересовалась, не хочет ли Ольга Владимировна написать девочке ответ. Та отрицательно покачала головой.

***

Первое время она вела себя очень тихо. Медсестры и нянечки, которым по должностной инструкции положено особо тщательно присматривать за вновь прибывшими жильцами, были с ней внимательны и приторно вежливы. От их бесконечных: «Чайку?», «Постельку застелить?», «Подушечку взбить?», «Не хотите еще ложечку?» и тому подобного Ольгу Владимировну тошнило. Задумчивость и нежелание общаться списали на стресс после смены места жительства. Такое, на самом деле, с обитателями домов престарелых случается очень часто. Через положенные по инструкции четыре недели наблюдение стало менее настойчивым, а потом и вовсе почти сошло на нет. К пожилой старушке, не желающей ни с кем общаться, привыкли.

Еще через некоторое время выяснилось, что характер у Ольги Владимировны «не сахар». Она упрямо отказывалась от участия во всех культурно-массовых мероприятиях. Не хотела играть с соседями в настольные игры, слушать песни по телевизору в общей комнате, а если с концертной программой и «песнямимолодости» приезжали волонтеры, лишь брезгливо морщилась и просила закрыть дверь в ее комнату.

Культорг Светочка приходила несколько раз в неделю, отчаянно пытаясь заинтересовать Ольгу Владимировну каким-нибудь видом досуга. Приносила ей вязание (ведь все бабушки обожают вязать), стопку кроссвордов, совершенно непонятные пазлы или кубики, которые предполагалось то ли склеивать, то ли соединять каким-то специальным креплением, бог весть зачем. Ольга Владимировна отрицательно мотала головой и искренне жалела бедную Светочку за очередной прочерк в журнале по работе с подопечными.

К ее несчастью, досугом пенсионеров, здесь занимались всерьез. Волонтеры, которым социальная служба регулярно предлагала написать «одинокой бабушке в доме престарелых», разумеется, были уверены, что спасают Мир. Ну, или, на худой конец, делают доброе дело и поступают благородно, скрашивая старушкам их серые однообразные дни. Ольга Владимировна на серость и однообразность будней не жаловалась. Когда тебе за восемьдесят, жаловаться вообще пора прекращать.

Письма от Гермионы приходили, как по расписанию, ежемесячно. Пожалуй, это было даже забавно. Девушка рассказывала о своей работе, кошках, попугайчиках и еще какой-то бессмысленной ерунде, которая забывалась сразу же после прочтения. Почерк у нее был ужасный и две трети написанного Ольга Владимировна, поворачивая лист так и эдак, пыталась расшифровать несколько дней. Это ее забавляло и действительно занимало какое-то время. Однако она прекрасно понимала, что раз не ввязалась в эту переписку, очень быстро девице попросту надоест разговаривать с пустотой и она сдастся.

Шли месяцы. На Новый год от Гермионы пришла небольшая посылка с поздравительной открыткой и кучей милых безделушек: кремом для рук, носками, календариком и браслетами из дерева. Подарки с похожим содержимым получили почти все ее соседи по дому престарелых – видимо, в социальной службе для волонтеров имелись на этот счет четкие инструкции.

- Ольга Владимировна, для вашей «внучки по переписке» нужно записать видео-ответ, - серьезно сообщила культорг Любочка. – Я сейчас включу камеру на телефоне, а вы ей просто скажете пару слов, передадите привет и что-нибудь в этом духе, хорошо?

- А это обязательно? – обреченно простонала Ольга Владимировна и, внезапно, почувствовала, что волнуется. – Ну, правда, Люба, зачем?

- Обязательно, - сухо отрезала та. – Поехали!

«Здравствуй, Гермиона! Какое у тебя имя красивое и необычное. Спасибо тебе, что пишешь мне и не забываешь. У меня все хорошо. Посылку твою получила, очень рада. Будь здорова, дорогая!»

Большего, к счастью, не требовалось. Любочка удовлетворенно хмыкнула, сохранила запись и уже направилась к выходу, но, вдруг, прочитав что-то в телефоне, вернулась и произнесла.

- Да, совсем забыла. Гермиона просила у вас выяснить, понимаете ли вы ее почерк. Она переживает, что пишет неразборчиво. Скажите, пожалуйста, еще что-нибудь про это. - И, глядя на сморщенные губы Ольги Владимировны, как-то очень по-детски добавила, - ну, пожалуйста!

«Здравствуй, Гермиона! Спасибо тебе, что пишешь мне так часто и рассказываешь о себе и своей жизни. Мне это очень приятно. Только почерк твой я не очень понимаю. Но это не страшно, ты мне все равно пиши. Пока, дорогая!»

Довольная Любочка выскочила из комнаты, а Ольга Владимировна осталась сидеть на кровати, ощущая себя полной дурой, несмотря на свои восемьдесят четыре года.

«После такого она мне точно больше не напишет», - решила она.

Следующее письмо было напечатано на принтере. От руки, как и раньше, было приветствие и последние строчки – традиционное «Всего вам доброго, с любовью, Гермиона». Девушка очень долго объясняла, что считала, будто письмо от руки – это «лучше и более личное», а напечатанное – «это без души и вообще»… но раз Ольга Владимировна не может ничего понять, она, конечно, будет теперь писать на компьютере. Теперь на разгадывание смысла и содержания времени не требовалось, зато Ольга Владимировна заметила, что у Гермионы довольно неплохой слог и то, что она рассказывает о себе, даже интересно. По большей части письма состояли из подробных описаний жизни и самочувствия кошек, попугайчиков и цветов в горшках и под окном. Иногда к этому добавлялось описание какого-нибудь праздника или поездки по работе. Чем именно девушка занимается, понять было по-прежнему невозможно.

Время шло. Весну сменяло лето, а за ним приходила осень и, наконец, зима. Настырная Гермиона все не сдавалась, упорно продолжая писать письма незнакомой ей старушке, не получая на них ответа. Ольга Владимировна начала подозревать, что чего-то в жизни не понимает.

Обычно девушка писала в конце месяца, изредка – в самом его начале, не пропуская ни одного раза с самой первой поздравительной открытки. Но сейчас ни в последних числах сентября, ни в начале октября письмо не пришло. Не пришло оно и через месяц. Ольга Владимировна ощущала себя героиней любовного романа, где непокорную барышню ловкий любовник «подсадил» на регулярные письма или букет с посыльным, а потом, вдруг, прекратил их присылать. Легкомысленной барышней она вовсе не была и развязку предвидела, но сердце ныло в упрямой надежде. Размышляя о ситуации так и эдак, она, наконец, призналась самой себе – волнуется. В самом деле, вдруг, с девушкой что-то случилось?

- Идем играть в лапту, - Светочка, обезоруживающе улыбалась

- Нет уж, увольте, - как всегда равнодушно ответила Ольга Владимировна. С ума они там сошли, что ли? Какая лапта среди гипертоников с артрозом и остеопорозом? – Кстати, - она как можно более равнодушно посмотрела на Светочку, - ты не знаешь, все ли у моей Гермионы в порядке? Что-то от нее письма перестали приходить.

Светочка вздрогнула. Видимо, вопрос застал ее врасплох.

- Да, я забыла вам сказать. Она просила передать, что уехала на какое-то время и пока не сможет писать. Не волнуйтесь.

***

Нянечки и социальные работники традиционно ходили сплетничать в прачечную, веря, что из-за шума стиральных машин снаружи их не слышно. Видимо, не знали, что шум для этого должен быть не там, где сплетничают, а там, где слушают. Дверь прачечной, к тому же, не закрывалась, поэтому вникнуть в суть разговора можно было, даже не подходя близко. Ольга Владимировна четко слышала, как Светочка сделала многозначительный вздох, видимо, подчеркивая драматизм ситуации, и медленно, с чувством, будто бы ее это действительно трогало, произнесла:

- Спросила меня пару дней назад про «свою». Представляешь? Не случилось ли чего с ней. Ну я, ясное дело, глаза выпучила, хвост морковкой и все такое… Не переживайте, Ольга Владимировна, говорю – все пучком, - она сделала еще одну паузу, то ли для усиления эффекта, то ли, чтобы глотнуть из кружки чай.

- А на самом деле? – поинтересовалась ее собеседница.

- А на самом деле, девчонка эта написала куратору волонтеров, что свалилась с воспалением легких и просила как-то об этом бабушке аккуратно сообщить. То есть, она в больнице и письма пока приходить не будут. Но ты же понимаешь, что нашим бабулькам такие новости приносить противопоказано – еще разволнуются слишком сильно и сами в больницу угодят, или того похуже.

После «похуже» снова последовала пауза. Ольга Владимировна представила, как девушки молча смотрят друг на друга, фантазируя, что же может произойти с нестабильными «бабульками». Урчание стиральных машин зловещую картинку усиливало многократно.

- Ну да, - согласилась вторая, - только если письма не приходят, она тоже ведь расстроится. Вот и думай, что ей сказать.

- А вообще, - задумчиво продолжила Светочка, - сейчас с этой эпидемией гриппа еще неизвестно, выкарабкается девочка или нет. Да и старушка, может, переполошится и будет потом бояться от нее письма читать – вдруг, заразные.

Ольга Владимировна брезгливо поморщилась, разговор становился каким-то уже совершенно неприятным. Значит, Гермиона в больнице и даже написала куратору, чтобы ее об этом как-то предупредили – удивительная девушка.

Небо медленно затягивало густыми осенними тучами, солнце уже полностью исчезло, а ветер безжалостно трепал молодые березки и неокрепшие кусты жасмина во внутреннем дворе. Собиралась гроза. Ольга Владимировна вернулась в свою комнату, а затем, видимо, обдумывая что-то, подошла к тумбочке и вытащила из нее пухлую стопку, перетянутую канцелярской резинкой. Здесь были все письма Гермионы. Надев очки, она присела на кровать, положила стопку на колени с видом, будто собиралась проверять школьные сочинения и начала перечитывать всю их «переписку» от начала до конца.

Муж или дети ни разу не упоминались, из чего было очевидно, что Гермиона одинока или у нее в семье все до такой степени плохо, что она упорно об этом не рассказывает. Хотя, если бы муж и дети имели место быть, хоть словом за полтора года девушка о них, конечно же, обмолвилась бы. Итак, картина вырисовывалась печальная: одинокая девица, которой уже за тридцать, вместо того, чтобы устраивать собственную личную жизнь, зачем-то тратит время на переписку с неизвестной ей старухой из другого города, причем отсутствие ответов ее не смущает совершенно. «Какая-то изысканная мазохистка, в самом деле, - подумала Ольга Владимировна. - Теперь еще и воспаление легких подхватила. Интересно, у нее-то самой родственники есть?»

По стеклу уже давно скатывались большие тяжелые капли, небо совершенно почернело, и от окна веяло неприятным осенним холодом. Ольга Владимировна оглядела свою комнатку: несколько плюшевых мишек в углу – подарки от каких-то заезжих волонтеров, кружевные салфетки на тумбочке и кресле, цветок в горшке, теплое одеяло и настольная лампа с тканевым абажуром. Возле кровати симпатичные мягкие тапочки, не страшные больничные, а именно симпатичные. Как бы невзначай посмотрела на собственные ноги, между прочим, в носочках, присланных Гермионой. Теплые носки из настоящей шерсти, в то же время, совсем не колючие и очень мягкие. Ольге Владимировне стало неуютно.

В этот день, впервые за три года, она попросила принести ей телефон.

- Алла, - как всегда спокойно сказала она в трубку, - Это я. Есть одно дело.

***

Гермиона проснулась и очень долго не могла понять, где находится. Она помнила, что ее положили в общую палату, рассчитанную на шесть кроватей. Помнила, как кашляла соседка справа, как ночью было сначала очень холодно, а потом невыносимо жарко и душно, как у нее самой начался кашель, остановить который она никак не могла. Смутно вспоминала, что, кажется, ночью ее чем-то поили или даже кормили, а потом зачем-то возили прямо на кровати куда-то по коридору. Потом были какие-то кабинеты со светлым кафелем, люди, капельница, уколы и еще что-то мутное и неприятное. Все это слилось в общую кашу и казалось ночным бредом. В груди жгло, она задыхалась и, одновременно с этим, почему-то, не могла вдохнуть воздух нормально, как следовало. Все тело ломило и нестерпимо хотелось пить…

Сейчас она лежала в одноместной палате, аккуратно накрытая одеялом до подбородка. Из окна на это самое одеяло и краешек подушки падал мягкий свет, за стеклом виднелись побелевшие от снега крыши. Сколько же времени она уже в больнице?

На тумбочке стоял букет, а рядом, как на картинке из красивого иллюстрированного журнала, белоснежный конверт на кружевной салфетке. Кашель прошел, голова еще болела, но уже не было того странного ощущения тяжести и чего-то чужеродного и лишнего, обволакивающего изнутри. Кажется, ей было почти хорошо.

Девушка еще раз посмотрела на букет: не сказать, что дорогой, но изящный. Упаковка магазинная и составлен со вкусом. Она осторожно вытащила руку из-под одеяла и потянулась к конверту. Адреса не было. Внутри лежал лист бумаги, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. Очень четко и ровно – словно это ни письмо, а текст в школьных прописях. Ничего подобного Гермионе раньше не приходилось видеть. Она развернула письмо и прочла:

«Здравствуй, Гермиона!

Вот у меня и появилась возможность ответить тебе на твои письма и, заодно, поблагодарить. Дорогая моя девочка, сколько же тепла, радости и света ты принесла мне своими ежемесячными посланиями! Ты даже представить себе не можешь, как это приятно – получать письмо от того, кто помнит о тебе и хочет немножко поделиться частью собственной жизни. Не думай, пожалуйста, что мне было все равно и поэтому я никогда тебе не отвечала. О, дорогая, это не так. Мне много раз хотелось ответить, но всегда я себя останавливала, потому что не хотела тебя обременять. Честно говоря, не думала, что тебя в этой переписке надолго хватит. А если старуха начинает отвечать – это уже ведь ко многому обязывает, не так ли? Но и это мое письмо тебя ни к чему не обязывает, дорогая. Я только хотела сказать, что очень благодарна за все, что ты рассказывала. Каждое твое письмо я всегда читала несколько раз. Они избавляли меня от совместных вечеров под грохот телевизора и игры в домино в нашей общей комнате. Нет, у нас прекрасный дом престарелых и за нами ухаживают хорошие девочки, но скуку, от которой здесь, увы, никуда не скроешься, почему-то, принято разгонять какими-то неприемлемыми способами. Во всяком случае, твои письма для меня стали настоящим глотком свежего воздуха.

Теперь по делу

Обязательно принимай лекарство из зеленой баночки (стоит на тумбочке) трижды в день. Пей побольше жидкости и, как только доктор позволит, ходи по коридору хоть немножко, иначе ног таскать не будешь. Вечером или, самое позднее, завтра к обеду, принесут банку меда – ешь по большой столовой ложке минимум трижды в день, если захочешь – можно больше. В тумбочке пакет с шерстяной шалью и скандинавскими травяными сборами. Будь добра, как только вернешься домой, начни их принимать. Завариваются как обычный чай, на вкус приятные. И ешь, я тебя умоляю, побольше – ты такая худенькая!

Мне кто-то оформил подписку на кроссворды и журнал с историями любовных похождений звезд современной эстрады. Эти треклятые номера приходят еженедельно и я уже устала их выбрасывать в мусорное ведро. Скука смертная. Поправляйся поскорей, дорогая, ты мне очень нужна.

О. В.»