С кем я ходил тогда в разведку

Реванш, или знай наших!

Конечно, улица Геофизическая, на которой жили наши друзья – соперники, была посильней во всех аспектах. И повзрослей (а значит, в совокупности опытней), с более длинной скамейкой запасных, и – главное, - мощнее атлетически. Один центровой Костя Рабинович, что занимался дзюдо, своей могучей фигурой наводил ужас на нашу пацанву с улицы Строительной. В самом деле – какие против него могли быть силовые приёмы хоккейные, или оттеснения корпусом от мяча футбольного – тут от лёгонького его толчка бы на ногах устоять! К тому ж Костя был на год нас, с Игорем Бычковым, постарше.

С неуступчивый в единоборствах и всяких противостояниях, прилипчивым в отборе шайбы – мяча ли Игорем (что занимался в одной с Костей секции борьбы) они являли великолепный по сыгранности тандем, понимавший друг друга не с полуслова, но с полувзгляда. Ну, а прочей малышней укомплектовывался состав до нужного числа игроков – в зависимости от того, сколько могли наскрести на игру мы.

Да – кого там было наскребать! Вовка Жолобов, что был на год младше, от одного вида набегающего Костика уважительно сползал на обочину. К тому же, игровые виды были ему не слишком по душе – он слыл шахматным гроссмейстером. Два не разлей вода друга – Виктор Непорожний и Алексей Загоруйко – были совсем уж зелёными юниорами.

Сколько времени и сил потратил на воспитание силы воли и духа! Сколько бился в двухсторонних играх и тренировках! Но, Буратино выстрогать пока не получалось. А Витечка – язва! – еще и сочинил к - полному восторгу своего друга - бравую кричалку:

- Жил на свете Бармалей – оказался наш Андрей!

Вот на это и ума, и таланта у юного дарования хватило вполне! Это мне за труды мои праведные – обычная благодарность. Правда, нет худа без добра: прогорланив кричалку с безопасного расстояния, два пострела тотчас давали деру – так, что пыль натурально стояла из под сандалий. А значит, рывок и беговые качества тренировались волей-неволей.

Единственным конём, в кого был корм, оставался Олег Белоусов . Не троянским – свято верил мальчуган каждому моему слову, стараясь точно выполнить игровые указания. И костьми готов был лечь за любую нашу спортивную победу. Но, тот же возраст – минус три года – не мог позволить мне бросать Олежку в самое пекло спортивных битв.

С ним вдвоём и сыграли мы первый и единственный матч в выездной, не случившейся далее суперсерии. Морозным, фиолетовым вечером, с бодро искрившимся в свете уличных фонарей снегом, пожаловали мы на Геофизическую улицу. На проезжей части которой и состоялась хоккейная баталия – под вечер закрывались ворота склада в дальнем её конце, и улица превращалась в тупик.

Нас было только двое. Прочие решили отсидеться в тепле домов или под предлогом полученной накануне в школе травмы небольшой, или за благовидным и святым «предки не пускают».

В ворота встал Олег – на матч я даровал ему самодельную вратарскую маску, сделанную из детской фехтовальной. И стоял он отважно, поначалу и вовсе - как заправский вратарь. Почти как Владислав Третьяк против канадцев. Правда, я строго – настрого запретил покидать Олегу ворота, но то не было моим тактическим просчетом: любая потеря шайбы грозила нам почти верным голом. Тогда как соперник по-ухарски играл с вратарём – «гонялой».

Всё складывалось не так уж плохо. К середине поединка мы даже повели в счёте 4-3. Но, под угрозой поражения соперник перешел на игру в одну двойку – Костя и Игорь, - оставив молодёжи право скучать, набираться опыта и мёрзнуть за воротами из двух снежков вместо штанг.

И мало- помалу, то принесло «геофизикам» успех. Сказалась и моя усталость, и неискушенность Олега, для которого творить чудеса весь матч было попросту еще не под силу. И соперники, выходя к нашим воротам «два в одного» разыгрывали свои комбинации уже до верного.

Мы проиграли – 4-8.

- Ладно! Мы в футбол вас отшпилим - замучитесь мячи вынимать!– уходя, с хорошей спортивной злостью бросил я тогда через плечо.

Буйное, зелёное лето пришло во всей своей красе. А с ним пришло и время реванша…

Футбольный матч играли на хоккейной площадке, что находилась за школой, поставив хоккейные ворота поперёк.

В этот вечер у нас был полный состав. Олега я забрал в поле – надо же было с кем-то комбинировать. Володя был свободным художником, в воротах время от времени Алексей с Виктором меняли друг друга – с абсолютно равным успехом.

- Шире, вам надо играть, шире! – командовала из-за дощатого борта мать Олега, пришедшая поболеть за своих.

Помню, именно я отдал сильный, поперёк поля, пас Олегу, который попытался перехватить Костя. Но неуклюжим, хлёстким рикошетом со всей своей недюжинной силы чуть не с центра поля вогнал мяч в собственные ворота. И тотчас схватился за голову.

- Ты чего! – зло возопил Игорёк. – А ты, вратарь – дырка: спишь там?

А что ж вы надеялись - сухими из воды выйти: думали, мы ваши ворота не распечатаем?

И до сих пор прекрасно помню я рукописные строки протокола в своей толстой тетради:

«Футбол. Ул. Геофизическая – ул. Строительная – 15-1

Мячи. Геофизическая: К. Рабинович (8). И. Бычков (7)

Строительная: К. Рабинович (Геофизическая, в св. ворота -1)»

Знай наших!

Ну, а уж про шахматы – я в следующий раз, ладно?

С кем я ходил тогда в разведку

Крутые опытнопольские (только, с "разведки") пацаны -84. На току нашем - опытнопольском (посёлок Опытное поле делился на тружеников совхоза, и геологов: "Разведку" (от "Геологоразведка"). Игорка Бычков пришел к дружбану Женьке Аношину - с "поля" он приехал. Бабок поднял - не нам чета, зернотокским. Правда, поменьше, конечно, Равиля Шакирова - помощника комбайнёра в страду, или уж Андрея Жуковского, что работал тем помощником у самого передовика Назина.

Для справки: на зернотоку мы, пацанва на летних школьных каникулах, зарабатывали около 140 рублей в месяц (я купил себе тогда дорогой фотоаппарат "Зенит"), в поле средний заработок был 200-300 рублей (хоть можно было попасть в такую партию - геологическую, что заработать и 90 рублей, за вычетом "котловых"). Плюс, романтика - героическое преодоление родных просторов "пёхом", и ночными посиделками с гитарой у костра: это бесценно! А наши небожители хлеборобы за три месяца срубили по тыщ-ще с лишком - держите меня вдвоём, втроём, вчетвером! Правда, и работка была у них!.. Равиль рассказывал: "Я за полночь прихожу, всю рабочую одежду в сенях в угол с т а в л ю - пошел мыться". А чуть не с рассветом - опять на комбайн. Но так, и уважуха всемерная: "Хлеб - всему голова!".

Равилька тогда мотоцикл себе купил. Правда, меня ни разу не прокатил - пёхом, мол, фотографу романтичней будет...

Однако, что всё о материальном! Один наш одноклассник именно на том зернотоке не только любовь, но и судьбу свою повстречал - девушка по протеже своего дядьки, что был здесь механиком - наладчиком, тоже в летние каникулы здесь трудилась. Через несколько лет они поженились.

Золотые, как те пшеничные колосья, были времена - юность наша!

Романтические истории тихого сквера

Под сенью мощных, вековых уж тополей, присел на лавочку трухлявый муж Андрей…

Сдавалось, лавочка была тоже прошлого века – уж больно мощным виделся металлический корпус от старых добрых времён и сварщиков, и топорные брёвнышки сидений от шабашных плотников выдавали старые добрые времена.

Да, и к лучшему! Ныне всё было окрашено – радели здесь над стариной и историей! И под щебетанье птах над головой и матюков школьников вдали, сквозь рой зудящих мошек и призму времени, взглянул я на хорошо знакомый по рассказам брата сквер.

Братуха здесь учился – на Защите, пригороде Усть-Каменогорска. И если с нашего посёлка Опытное поле до станции Защита было четыре остановки на автобусе, то от школы до сквера – два, буквально, шага – через перекрёсток наискосок.

Это было в те времена, когда темнота и магнитофон «Романтика» были лучшими друзьями молодёжи…

А темноты по вечерам в сквере хватало – пьяная шпана исправно била фонари с руки и рогаток.

- Там даже старичок на подхвате был, - рассказывал мне много после брат. – Стакан гранёный у него в котомочке, штопор, отрывашка – всё под рукой. А за сервиз свой: «Бутылочку пустую потом заберу?». Наживался на стеклотаре дядя!

Так и повелось – со школьной уж скамьи, и дальше. Самые романтические посиделки вышли, когда одноклассника в армию провожали.

- Сидим своей компанией. Тут два каких-то щегла подходят: «Ребята, а вы откуда?». Ни фига себе – на нашей Защите какие-то залётные у нас спрашивать будут!.. Короче, погнали Санька с Игорёхой этих двоих в конец парка, глядим – а тут с разных сторон фуражки красные замелькали…

Не залётные то были гуси, а подсадные утки.

- Санька-то вывернулся – убежал. А Игорю руки заломили, увели… И смотрю – через пять минут Вовка Соломеин по дорожке наискосок через парк шурует: руки в брюки, как ни в чем не бывало.

Вовка-то Соломеин – он отважный был. До безрассудства. Из-за того вожаком компании и слыл ( ну, еще и потому, конечно, что последовательно навалял в честных драках не только всем защитинским «шишкам», но опытнопольскому Петле – грозе морей и океанов, что был за два метра ростом, и полтора, считай, в плечах).

А Игорю не повезло – забрали его, и наверное бы посадили. Но на следующее утро надлежало правонарушителю явиться в военкомат: в Армию парень уходил. Посему, отметив-припечатав повестку чёрно-сизо-фиолетовым бланшем под глазом, отпустили: «Смотри, синеглазый – Родине честно служи!».

О, высокие и мудрые тополя вечнозелёного – спасибо и немногим елям! - сквера! Храните и впредь добрых людей под своей сенью от зноя, напастей и бед, сохраняя в дыхании своей листвы удивительные романтические истории двух уж веков, как двух тысячелетий.

Однажды на цивилизованном Востоке

В прекрасном городе моего детства и юности спортсменов и физкультурников было – добрая его половина! Бравадные мальчишки с рюкзаками на плечах и хоккейными клюшками обязательно ехали в любом автобусе или трамвае, тщедушные пенсионеры трусили легким бегом по каждой улице. Хоккею, благодаря легендарному на весь город «Торпедо», поклонялось большинство.

Были же еще приличные конькобежцы , коих видел я своими широко раскрытыми на мир глазами, а с некоторыми даже и ручкался: двоюродный брат мой серьезно занимался этим видом спорта, таская порой и меня оруженосцем с собой на стадион.

А зимними воскресными днями целые толпы горнолыжного люда, ехали за город: обкатывать поросшие высоченными елями горы Восточного Казахстана, что своими красотами никакой Швейцарии не уступят – приезжайте, посмотрите!

Были, конечно, и футболисты – я в их числе. И хоть футбольная команда «Восток» была стабильным середняком второй лиги ( шестой, а потом седьмой зоны класса «А»), но в городе металлургов её знали и любили, и верные болельщики прилично заполняли стадион в домашних матчах. Участниками которых были и мы, футбольная поросль, караулившая и подававшая взрослым футболистам, таким для нас большим и сильным - с волосатыми ногами! - мячи за воротами и на бровках.

Вторую города половину, как вы уже верно и поняли, составляли верные болельщики. Один – ярчайший их пример! – врезался в память четко… Рядышком – на один ряд кресел лишь пониже – сидеть на хоккейном матче однажды довелось.

Матч игрался будним вечером, и после трудового дня такой отдушиной для работяги был! Бутылочка винца и бумажный стаканчик из под мороженого у ног – авось минует его кара милицейская: половина Дворца спорта таких!

Наши привычно ломят… «Кузя, давай, Кузя, Кузя!...». Капитан команды Кузнецов проскакивает меж защитников, и между щитков вратаря забрасывает шайбу в ворота гостей. « Го-о-ол!» - под шумок всеобщего порыва дядя плескает в стаканчик бордовой жидкости – для промочения лишь глотки охрипшей: а вы что подумали?..

Несколько минут спустя – вот незадача! – команда гостей каким-то непонятным вмиг стихшим трибунам образом умудряется забросить ответную шайбу!.. Болельщик вздыхает досадливо и протяжно, и опять нагибается за бутылкой: залить горечь случившегося, всего лишь.

Тут игра становится равной – ни в чьи ворота пока шайб не влетает. А время – до завтрашней на заводе смены – летит!.. Честно прождав , болельщик твердо подхватывает бутылку: ежели бы он так у мартена вкалывал, как эти бездельники играют!..

Но тот легендарный в моей памяти забег, о коем и хочу спортивному миру поведать, недалеко от футбольного стадиона состоялся – с тренировки я и ехал…

Был летний воскресный вечер угасающего лета. То самое время, когда трудящиеся без присущего энтузиазма вспоминали о неизбежно надвигающемся понедельнике, я же грустил по наступающей осени золотой - с годом новым учебным … На автобусной остановке под сенью высоких тополей ожидало своего автобуса дюжина, верно, человек – вполне себе неприметных, кроме, разве что, одной пары: высокий и стройный муж интеллигентного вида крепко держал в нежных объятиях молодую женщину в очках: поколение романтиков-кибернетиков…

Все было, как обычно – стояли уже давно люди на остановке, автобус все не шел, как вдруг боковым слухом долетело до меня какое-то волнение, вскрик, топот. Обернувшись, увидал я залихватскую картинку: худосочный юноша, раскачиваясь длинным телом в такт самого быстрого, на который был способен, прямо-таки спринтерского бега, улепетывал через проезжую часть на другую сторону улицы, унося в руках «бомбу» - бутылку бордово-красного вина («винища»), которая еще несколько мгновений назад законно принадлежала толстяку в футболке синего раскраса и серых штанах на подтяжках, что замечтался на остановке…

Вот и прозевал рывок!

Дядя, годами если не «под полтинник», то уж точно «за сорокет», был просто образчиком местного обывателя тех лет. По воскресному вечеру, да перед завтрашней сменой у мартена или станка, решил скрасить привычным способом серое существование. Вот и купил себе в гастрономе «бомбу». И вез сейчас её домой – пару остановок, что пройти за одышкой было лень.

И сейчас он ошеломленно глядел вслед наглому щенку, неожиданно вырвавшему из руки драгоценную бутылку, и удиравшему с ней уже за угол кирпичной школы. В которой похититель, быть может, и учился…

А тот, может, на романтическое свидание с девушкой спешил: вот и прихватил по дороге… Карманные-то, от родителей, деньги наверняка на фруктовые соки дорогой бабушке потратил!

И только когда негодяй уже скрылся за тем самым углом, «стартанул» с остановки и потерпевший. Причем, при всей своей тучности, бежал он, к крайнему моему мальчишескому удивлению, едва ли медленнее, чем гнусный воришка.

Эх, кабы так футболисты наши во все времена бегали!..

Остановка протяжным вздохом оценила дикую сцену. И заходящее солнце несколько раз блеснуло в стеклах очков спутницы галантного своего кавалера, что обернувшись из его объятий, ошеломленно покачивала милой головкой.

Если где-то там, за углом, негодяй замешкается или споткнется – вполне может толстяк его настигнуть! А уж тогда!..

- Убьет, конечно! – как о вполне решенном, заключал мой брат, когда в красках, сгущенных до цвета того злополучного пойла, ведал ему я этот случай. – Не – если на асфальт – аккуратненько! – бутылку поставит, и дальше также быстро побежит…

Едва ли теперь я много старше того толстяка, но такие темпы – сознаюсь – мне уже не под силу! Не по физическим кондициям, но по дряхлости души: не знаю – за чем бы вообще мог заставить себя теперь прытко пробежаться?..

Любимый, и навсегда родной мой город Усть-Каменогорск, что на Востоке Казахстана! Каких же сильных – не мне чета! – людей вырастил ты миру!..

Блюдо тех времён и народов

Помнится, когда я через месяц после дембеля, подался на другой край необъятной нашей страны, то меня в городе на Балтике, кроме очередей с самого раннего утра у газетных киосков следящих за перестройкой граждан, валяющегося под ногами хлеба и бакланов с чайками над мусорками, поразило тамошнее отношение к пельменям. Как ко вполне обычному и обыденному, рядовому и ничем не примечательному блюду.

Да, разве ж так можно!.. Впрочем, чего было взять с отечественных европейцев мне – восточному человеку? Родившемуся и выросшему в тех землях, где жаркие среднеазиатские степи встречаются с заснеженными горами Алтая. Где в соседстве и слиянии культур жили вольные и сильные духом люди. Откуда и до Китая – спорной родины пельменей – рукой подать.

И пельмени были повсеместно праздничным блюдом. Праздничный стол был не стол, если не венчался он большим блюдом, усыпанным ароматно дымящимися, сочно поблескивающими пельмешками. Прямо скажем , за отсутствие таковых блек и тускнел любой натюрморт, пусть и украшенный разноцветно винегретами – салатами, холодцами – заливными, закусками всякими – холодными ли, горячими. И возникал тогда к хозяевам хоть и немой, но вполне логичный, естественный, человеческий вопрос: а вы, вообще – гостей ждали?.. Да, за такой фортель – праздничный, якобы, стол без пельменей – можно было и в сердцах дверью хлопнуть: «Видали мы ваши именины, подайте шляпу и пальто!».

Но, конечно, пельмени те были не покупными – домашними, ручной лепки.

Впрочем – домашние пельмени сами по себе были праздником! Устраиваемым в нашей семье чуть не каждое зимнее воскресенье. Когда часам к десяти утра начинались на кухне хлопоты. Отец, привинтив механическую мясорубку к табурету, степенно крутил из порезанного кусочками мяса и лука фарш – сугубо мужская, в пельменном приготовлении, работа. Мать заводила в меру крутое тесто. И тогда, посыпав стол и деревянные доски мукой, усаживались всей семьёй за лепку. Мать, сформировав колбаску теста и разрезав ее ножом на одинаковые комочки, скалкой раскатывала те следом в почти идеальные кружочки. На которые в три вилки поспевали укладывать фарш отец, я и старший брат – отменный ленивец до любой работы, но это занятие неизменно чтивший. Умостив - уторкав вилку фарша на середину, приступали к немудрёной художественной лепке вкруговую, придавая пельмешкам форму ушек.

Однако, мне слепленные пельмени скорее напоминали планету Сатурн с картинки энциклопедии. И видя, сколько маленьких планет уже слеплено и уложено ровными рядами на доски, и вот-вот отправятся на орбиту - в закипающую водой кастрюлю, - восхищенно цокал я языком в предвкушении...

Старший брат обязательно лепил своего "Наполеона" - в треугольной форме вареника, и защепляя поверху "треуголку" на манер гребней дракона. И горе было мне, несчастному, если осмеливался посягнуть, без церемоний ткнув вилкой в самый живот Его Величества - расплата старшего брата ("Потом... без родителей!") была неизбежна.

И мороз скрипел за разрисованным узорами окном.

За время лепки успевали переговорить о многом. И о насущных делах – куда собирается поступать старший брат («Да, не знаю я пока!»), и о хоккее – выиграют ли сегодня наши у чехов (« У чехов вратарь: сколько вчера канадцы по воротам его бросали – как в стенку!»), и о вопиющих, имеющих еще место в социалистическом обществе, безобразиях:

- У сотрудницы одной муж с работы шел выпивши – после получки. В милицию забрали, всю зарплату вытащили, положили в карман железный рубль, и заставили бумагу подписать, что претензий не имеет никаких.

Суд, да дело – а давно кипела уже подсоленная вода, и наконец заканчивалась лепка. Как правило, израсходовав фарш, оставалось немного теста, из которого вольным уже порядком и формой вылепливалось то, я любил даже больше пельменей – сочни из теста!

И пока варились пельмени, стол уже был свободен для семейной трапезы. Происходившей всегда «на сухую» - отец был почти абсолютным трезвенником. Так что, пили компот, или домашний консервированный сок.

Правда, я однажды махом опрокинул целую кружку разведённого уксуса: пить захотелось до зарезу. Родители и старший брат в ужасе обнаружили это только в конце обеда: « Мы ж тебе уксус поставили, чтоб ты в него пельмешки макал!». Да – и так ништяк пошло!

Да, конечно – уксус: куда ж без него! Разведённый водой уксус обязательно подавался к пельменям в соуснице – чтоб окунали в него едоки пельмени. А без уксуса – что это было бы за блюдо?

Особенно ярко запомнился мне тот день, когда к столу невзначай пожаловал лучший друг брата Сашка. Обычно, они встречались по вечерам, бренча на гитаре, да втихомолку покуривая в форточку в нашей с братом комнате. Но, тут, видимо, унюхал через пару улиц пельменный дух весельчак и балагур: "О, это я удачно зашел!". За теснотой кухоньки, нас втроём посадили в зале – за журнальным столиком.

Помнится, пельмени в тот день исчезали действительно с космической скоростью – конечно, я не мог поспеть за парнями. И когда оставалось тех страшно вкусных пельменей совсем чуток в большой тарелке, брат придумал хитрый ход:

- Сходи на кухню, масла еще принеси!

Подхватив блюдечко, метнулся в сторону кухонных дверей, нечаянно наступив на лапу путавшегося под ногами, матёрого котищи Тюпы. Отчего тот взвыл истошной сиреной, и ломанулся в детскую.

- Догони, извинись! – в короткие мгновения между проглоченным и тут же нанизанным на вилку пельменем, обрадовался брат.

- Как бы я мог после такого есть, вообще? – поспевая за другом, недоумевал Сашка.

Да, к тому моменту в тарелке уже почти ничего и не осталось…

Да, не жалко совсем! Главное – осталось замечательное послевкусие – на всю жизнь. Тёплое, доброе, прекрасное. О том празднике, который и состоял в том, что были все вместе. И все были еще живы – здоровы, и даже полны надежд и мечтаний, дельных мыслей и воздушно – зАмковых проектов. И за узорчатым окном был мир, полный добрых людей и славных дел. И за морозной, бодрящей тело и дух, зимой обязательно настанет буйная в наших краях весна, а там и жаркое, страдное лето. И будут еще сотни будних, важных, неотложных дел и благородных начинаний. И всё непременно получится, обязательно сбудется – как иначе!

Эх, много ли нынче не святых семейств пельмени на кухне сообща лепит?!.

Упала шляпа

Новой купленной шляпой Саня – настоящий друг моего старшего брата – очень гордился. Классического фасона, со светло-лазоревой атласной лентой выглядела она богато. Стоило просто взять её в руки, чтобы почувствовать себя солидным интеллигентом, а то и аристократом… Одним словом – «весч-щь!».

Сделал Санька себе обновку – за считанные дни до 7 ноября. Пофорсил в ней.

Жили мы все тогда не бедно, но достаточно скромно.

Надел, конечно, новый головной убор Санёк и на демонстрацию (не моды - трудящихся ) как главную деталь праздничной одежды. Как карту козырную! Как наглядный показатель растущего благосостояния советского народа.

Счастливый народ шел нестройными колоннами, нёс красные флаги, транспаранты и портреты членов ЦК родной Коммунистической партии. Кое-кто втихую выпивал, все громко пели:

- Вихри враждебные веют над нами!..

Или:

- Слышишь веют над страною ветры яростных атак!

Ветер в тот ноябрьский день дул не такой уж пронзительный и сильный, однако с ног некоторых граждан, что навеселе расходились с демонстрации, враждебно начал валить уже к полудню. К вечеру же предсказуемо наблюдалось усиление этого полу атмосферного явления, от которого большинство успело уже укрыться по домам.

На следующий день мой старший брат, направляясь к верному другу, с удивлением наблюдал нечто бесформенное, что вчера еще было шляпой, прищепкой приколотое к бельевой верёвке.

- О, а чего она тут делает?

- Сохнет, - невозмутимо отозвался Санька. – Я же её вчера постирал в трёх самых чистых лужах города.

Эх, Сашок, Сашок! Ты бы кепку пролетарскую одел – на праздник революции-то: всё парусность меньше была бы! И не беда вовсе: какую-то шляпу шляпа обронил - не идеалы общие наши в грязь ухнул.

Детсадовцы-весельчаки и дядя Боря

Вот, пошла - поехала вдруг эта то ли считалочка, то ли игра интеллектуальная, согласно нашему уровню развития – в подготовительной группе детсада уже мы были! В славные, брежневские…

- Дядя Слава всех пославит, переславит, выславит!

И замечательная и любимая наша воспитательница – Тамара Александровна, - как-то её проглядела.

- Тётя Тома всех потОмит, перетОмит, вЫтомит.

Суть была проста, как всё великое. К любому имени надо было добавлять последовательно приставки «по-», «пере-», и наконец «вы-», по ходу дела обращая слово в глагол.

Говорю же – развивающее и даже интеллектуальное было для детских голов занятие!

- Дядя Коля всех поколет, переколет, выколет.

Про маньяков мы, счастливые, тогда еще и слыхом не слыхивали. Потому, и в детский сад добрая половина из нас шуровала самостоятельно, без родителей – дорогу-то знали прекрасно! А вот забирать детишек из детского сада должны были обязательно взрослые. И непременно должны мы были у воспитательницы отпрашиваться – как командиру доложить: «Тамара Александровна, за мной пришли - можно я пойду домой?».

- Тётя Валя всех повалит, перевалит, вывалит!

Таких, конечно, знатных имён – чтоб хохотали мы над всеми тремя вариантами прочтения, - были единицы. И два варианта, нам дюже смешных – тоже попадалось немного. Если даже и один смешил – уже хорошо!

- Дядя Женя всех поженит, переженит, выженит.

А ведь были и вовсе не смешные – никчёмные нам совершенно - тёти Риммы, дяди Васи, тёти Наташи, дяди Гены…

- Тётя Катя всех покатит, перекатит, выкатит!

Невдомёк нам, безгрешным, было, что вот этого-то имени надо в жизни поближе держаться, а может и рука об руку идти – с таким глаголом-то конечным! Но, мы предпочли самый смешной, как нам тогда казалось, вариант:

- Дядя Боря всех поборет, переборет, выборет!

Выбрали, называется, судьбу свою еще в детстве – накаркали! Не ведали тогда дети золотых застойных времён, что достаточно скоро большой дядя Боря - борец с привилегиями, поначалу - поборет всё, что можно – но, больше, всё то, чего трогать было нельзя, и положит всех на лопатки. И эта чистая победа будет икаться нам всю жизнь…

Дохохотались, весельчаки!

Да, нечего теперь ныть,да хныкать, как детям: сами «выборили»!

Защита животных

- Хорошее место – Защита! – говорил я, вызвавшийся проводить Сашку Судьина по улице Лениногорской, что лежит через половину Защиты, до магазина, в который снарядили его за чем-то дефицитным предки.

- Да, до первой получки, - заметил тот.

- Слыхал, анекдот, - подхватился, чтоб развеять гнетущее чувство опасности я, - Двое «выпимших» трактористов решили до случайного прохожего интеллигентика докопаться. «Слышь, мужик! А ну, глянь, сколько месяцев на небе? Я говорю – два, а кореш мой – три». Очкарик зырить на небо, и на пьяные хари: «Мужики, а я не местный».

И хоть в тему был анекдот – в тот день сорокалетней, верно, давности обошлось…

Реально – я был теперь не местный здесь. Да что – теперь! Я сроду на Защите местным не был. Мы, опытнопольские, поневоле делали здесь пересадку: у автобуса № 16 (Ферма – Защита) была тут конечная остановка.

А если на остановке, пока меньжевался в ожидание автобуса в город, подруливала к тебе местная шпана, надо было без запинки выпаливать, что знаешь Вовку Соломеина, Пашу Феоктистова, Васю Лузина, или молодых, да ранних Орлика с Сэмом.Тогда отваливали без базара – сами своих шишек знали шапочно – слава Богу! А про то, что тот же Соломеин с братьями Лузиными был в вечной вражде – быть может, и вовсе не ведали.

А я-то с Вовкой Соломеиным был дружбаном на короткой ноге. Настоящим его другом был мой старший брат – одноклассник Вовкин. Но, давно это было – в моей юности, их молодости . А теперь, сюда из посёлка переехала моя матушка, которую на старости уже своих лет исправно навещал я каждый год.

Вот и в эту замечательную, золотую осень приехал – подгадывал время отпуска специально. Потому что, путешествуя по всему миру, я не видел ничего красивее, чем золотая осень Восточного Казахстана. Как говорил мой отец: «С нашими красотами никаких Швейцарий не надо!».

Вот, по золотому, воскресному деньку бабьего лета выбрел я на свет Божий – пройтись, значит, по окрестностям прогуляться. Свернув за длинный дом «Китайская стена» (есть такой в любом городе, и строиться эти стены начали руками отнюдь не китайских рабочих, задолго до строительного бума в Поднебесной – вот, как будущего партнёра стратегического заранее чтили, да уважали - увековечивали) и улицу перейдя, вышел к панельной пятиэтажке. С ухоженными газонами под окнами – посаженные цветы, ландшафтный дизайн с галькой и булыжниками – красота! И сбоку одной клумбы, несколько пестря и даже портя гармонию, валялся на солнышке кот.Немало, впрочем, сливающийся с сухой землёй своей запылённой рыжеватой шерстью – так, что не сразу можно было его разглядеть: покровительственная окраска.

Спал, бродяга, беспечно – и собак не боялся. Возможно впрочем, по такой своей жизни – чего ему было бояться? Так что, бездомный кот грелся, вбирая своей шерсткой тепло последних погожих дней перед долгой, суровой в этих краях зимой: тогда-то ему где-то на теплых трубах подвалов придётся отогреваться. И не было никому до него дела, и лишним был он даже здесь, в рукотворной идиллии клумб и камней.

Слеза готова была накатить мне на глаза.

Мы оба – рыжие! Неприкаянные на этом белом свете, никому особо не нужные.

- Старина! Никуда не девайся – я сейчас!

Конечно, я скоренько захромал до ближайшего магазина, где и купил Феликса аппетитные кусочки. Живо встрепенувшийся ото сна котяра принял угощение с явным недоверием, и даже ленью, показалось.

- Ну что, бандит? Да, ешь спокойно! – увещевал я родственную кошачью душу. – Мы ж с тобой никого не боимся – чего нам уже бояться!.. Последние тёплые тебе деньки. Потом будет студёная осень, дальше – морозная зима. Напитывайся теплом. И я тоже: когда студёно на сердце будет – буду тебя вспоминать.

А Васька, как говорится, слушал, да ел…

Чтоб выбросить опустевший пакетик из-под корма, надо было проковылять несколько шагов к подъезду – урна находилась сбоку лавочки под тополиной сенью. Так что, поневоле хотелось присесть: «Здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу».

Присев и одним глазом охраняя спину увлёкшегося едой кота, я вспомнил опять же по случаю историю. Как тот Вовка Соломин отважно и безоглядно навалял как-то одному из братьев Лузиных (уж Васе – не Васе: врать не стану). Несильно так, должно быть – для проформы и порядка. А братьев в роду было трое, между прочим. Вот, три богатыря и явились под вечер у забора, за которым стоял дом Соломеиных.

- А что, мать, сын-то дома?

- Да нет, не пришел еще, - откликнулась ничего не подозревавшая женщина.

- А, ну тогда – и не ждите уже! – добры молодцы уселись рядком на лавочку у калитки – как я сейчас у дверей в подъезд, - и принялись терпеливо ждать, лениво покуривая, лузгая семечки, да поплёвывая шелуху в придорожную пыль.

Не святого Владимира от расправы троицы спасло только то, что в этот вечер он забухал где-то конкретно, да там же на ночь и забурился: святое, хоть и не редкое в общем, дело!

Мне нынче повезло меньше…

- А зачем вы его кормите? – невесть откуда возникла передо мной дородная красна девица, словно сошедшая с картин Кустодиева. Но, тон был чисто прокурорский.

- Так ведь, жалко – бездомный! – только и нашелся пролепетать в ответ.

Девица не поленилась перешагнуть через ограждение палисадника и, хоть то стоило ей уже некоторыхусилий, согнуться, зорковыглядывая на земле неопровержимую улику моего проступка. Но, использованный пакетик железным алиби лежал внутри урны: прихват не удался! Немного тем разочарованная, толстуха вернулась на асфальт.

- Это кот с первой квартиры, - констатировала факт она.

Я молчал. Мало того, что не местный в этом районе, так и вовсе – иностранец: еще только международного скандала не хватало из-за моей персоны! И вправду – не лезь ты со своим уставом в чужой монастырь. Очерствел молодой душой кто-то – не твоё это дело совсем: здесь конкретно, да и вообще. Им, молодым, сейчас слово поперёк сказать нельзя – как жить, они лучше всех знают! Главное же – кот, как оказалось, пристроен: имеет хозяев, кров и пищу. Не чета тебе – гонимому…

Посидев еще чуть-чуть для конспирации – чтоб не выдать полного своего поражения, - поднялся, да пошкрябал потихоньку. Дивясь в душе: не от тех своих ровесников, а от их, верно, внучки своё я на Защите всё-таки получил.

Как говорится: никого не минует Защита сия.

Санька, надень шапку!

Правда, с качкой у них - перебор там, В штормы от вахт не вздохнуть, Но человеку за бортом Здесь не дадут утонуть! В.Высоцкий

В неравнодушных отзывах на мой рассказ о злоключениях Сашки Рабиновича со шляпой ( "Упала шляпа" https://author.today/reader/380444/3551315 ) прозвучало: в шапке бы ушанке ему ходить – с резинкой на подбородке: и ветром не унесло бы, и о мостовую если б вдруг головой шмякнулся – удар бы смягчила основательно.

На что я хмыкаю только: какие там ушанки тем еще ухарям! Они ж до самых морозов вообще без шапок форсили - с битловскими-то патлами. Едут как-то в школу на автобусе – без головных уборов, конечно, толкаются на задней подножке. А тут в первые двери батя Санин заходит – суровый мужчина до таких глупостей. И как Сашка за друга не прятался, да в воротник, срочно поднятый, не кутался, высмотрел его родич – углядел! И со ступенек первых дверей, через весь полный автобус, кричит:

- Санька! Ты чего – без шапки поехал?!. Что ж ты башку-то свою не бережешь - и так ведь мозгов нет ни черта, так и последние простудишь!

Дружно пассажиры оборачиваются на Сашку, кто-то начинает молодёжь во всеуслышание хулить, кто-то неразумного сердечно увещевать, и получается, как в том анекдоте про кинотеатр, только, что не «Лысый, выпей!», а «Лохматый, надень!».

И будет еще долго гудеть округа доброй молвой - Рабинович-то без шапки и без мозгов (а который?.. да оба– до кучи!), искренне сетуя, глубоко сочувствуя и от души переживая.

Дружны и душевны все же были люди в те, оболганные застойными, времена!

Мы пойдём с конём по Опытному полю вдвоём

"У кого нет коня - садись на меня!" – такие ярлыки вешали порой на незадачливых школяров друзья - товарищи – те, к кому бедолага имел неосторожность спиной повернуться. Писали текст на бумажке, нанизывали на проволочку, и согнув верх проволочки крючком, цепляли за ворот чужого пиджака.

Чуть позже грузили седоков на тренировке, использовали живой вес товарища: прекрасное упражнение для ног.

Первый ряд (сидят): Игорь Бычков Второй ряд (стоят): Игорь Семёнов, Андрей Сахаров, Евгений Аношин. Территория Опытнопольской средней школы: вот, такие фрукты на Опытном поле росли!

Что касается вашего покорного слуги, то он фотографирует: при всей его лошадиной фамилии, на мальчонку со школьных уже лет – где сядешь, там и слезешь: и наверное, со школьной скамьи такое за курвецом и повелось!

Шестнадцатый

Шестнадцатый…

- Твой номер шестнадцатый! – в унисон любимому киногерою – Глебу Жеглову в исполнении народного Владимира Высоцкого, вторили мы, едва завидя из-за дальнего поворота качающийся на ухабах автобус горчичного цвета.

Впрочем, в другой-то на нашей остановке и не сядешь – только в него: автобус шестнадцатого маршрута «Опытное поле – Защита». Марки « ЛиАЗ -677». Осуществлял смычку города с деревней, точнее – пригорода с посёлком.

Ходил, между прочим, по расписанию – каждые пятнадцать минут. Увозя трудящихся ранними, то страшно морозными, то дышащими свежестью лета утрами на работу в город, и возвращая по вечерам обратно. Шуршал, конечно, своими шинами и по желтой, неповторимо пахнущей осенней листве, скользил по первым весенним проталинам.

Мы, подростки, мотались на нём на тренировки: хоккейные, футбольные, бокса и дзюдо.

Свой это был автобус – родной. Это потом уже, с пересадкой начинались автобусы городские, которые можно было ждать по часу («Давно стоите?» - «Да нет – минут сорок». – «А, ну значит – минут через двадцать уже подойдёт!»), а потом прессоваться в немыслимой давке ( «Гражданин, уберите ногу с компостера!» - или: «Ухо, ухо – моё ухо!» - «Поздно – закомпостировано!»). А в «шестнадцатом» жуткой давки не было даже в час пик – надо было просто двинуть в спину висящих на подножках, подвинув тем самым пассажиров вглубь автобуса.

И абонементы пятикопеечные компостировали большинство едущих в город пассажиров. На конечной Защите частенько ожидала контролёрская облава. Так что, возвращаясь обратно, некоторые уже играли с судьбой в "орлянку": в поселке проживала пожилая контролёр, что вполне могла ехать с работы.

- Блин, шуганулся было по привычке, - как-то посетовал мой друг, когда мы разминулись с ней на поселковой улице. - Забыл, что не в автобусе!

Порой «шестнадцатый» останавливали и для более серьёзных проверок. Тогда на обочине асфальтовой дороги между посёлком и пригородом появлялась милицейская машина, у которой автобус делал обязательную остановку. И в передние двери входил милиционер (случалось, и с автоматом на плече) и внимательно рассматривал пассажиров. После чего доводил до граждан информацию, что из мест не столь отдалённых сбежал очередной особо опасный преступник, так что надо быть начеку и сообщить органам, если где-то будет злодей замечен. В довершение блюститель порядка демонстрировал фото зека и на сем отпускал автобус дальше.

Так что первыми в курсе иных новостей становились пассажиры «шестнадцатого» - такая привилегия!

Кстати, немалую часть новостей пассажиры узнавали именно на любимом своём маршруте.

- Ну чего – как наши вчера в кубках сыграли, кто слыхал?

- Все вышли дальше– все пять!.. Да-да – и «Черноморец» немцев прошел!

- Во дают! Посмотрим - сегодня по телеку покажут!

Ну а задняя, свободная от сидений площадка, частенько становилась то ареной кулачных боёв добрых молодцев местных, то сценой самодеятельных талантов – своих и заезжих. Когда «затягивала песняка» иная хмельная красавица, а какой-нибудь усатенький селянин вносил свою ясность:

- А в шашнадцатом не поють – в шашнадцатом пляшуть!

- Так я и сплясать могу!..

- Да, - подытожил мой старший брат, когда с восторгом ведал я об очередных автобусных гастролях, - много ты там повидаешь, многого еще наслушаешься!

И мать, помнится, покачала головой согласно и печально…

Да не время было печалиться – совсем! Это нынче надо кручиниться – маршрута под номером «шестнадцать» нет уже давным-давно. А городские автобусы заезжают в посёлок считанные за день разы, а в выходные и вовсе – не ездят: хочешь уехать – бери такси. Упадок… И в экономике, и, получается, в культуре: где теперь самородкам на большую сцену пробиваться?

Ну а я-то пробьюсь сквозь толщу лет – дождусь тот автобус из-за поворота памяти, когда в прекрасную юность душа попросит в очередной раз по-быстрому сгонять.

Ода школьному сентябрю

О, да не закидают меня спелой картошкой за эту неумелую, чахлую, как пожухлая ботва, оду!

Но да пусть будут милосердны одноклассники и школьные товарищи к жалкому описывателю тех замечательных событий, что солнечными осенними лучами вспыхнули вдруг в памяти на исходе прожитой жизни…

Наши мечты и надежды уходили тогда далеко за горизонт – как и «рядок» с только что выкопанной трактором картошкой. Школьники не успели толком повзрослеть, едва перейдя из младших классов в средние, как нас уже бросили в битву – битву за урожай. Что разыгрывалась на необъятных просторах могучей страны каждую осень.

Обычная история начиналась с негромкого стука в дверь класса, залитого утренними лучами осеннего солнца: шел первый урок.

- На картошку! – понимающе переглядываясь, перешептывались мы. Некоторые обстоятельные товарищи при том уже принимались убирать в портфели тетрадки и учебники с парт.

К приоткрытой двери спешила учительница. Любезно пошушукавшись какую-то минутку с невидимым нам собеседником, педагог затворяла дверь и не успевала открыть рот, как мы срывали то заветное слово с губ учителя:

- На картошку!

И тогда уж, со стуком роняя деревянные крышки о парты, вставали – подскакивали, наскоро рассовывали по портфелям школьные принадлежности и, на бегу прощаясь с преподавателем, спешили вон из класса.

Теперь надлежало в самый короткий срок сменить дома школьную форму на рабочие одежды. И прихватив оцинкованное либо пластмассовое ведро, спешить к зелёному лужку у МТМ (машинно-тракторные мастерские). За забором из сетки рабицы которого виднелись истекающие маслом пропашные и гусеничные трактора, запылённые комбайны и бортовые машины.

Здесь и было место сбора. Явившись вовремя (впрочем, я не помню случаев опозданий), школяры переворачивали своё ведерко и присаживались в ожидании автобуса: какое разумное и нужное применение многофункционального – как выяснялось! – рабочего скарба.

Новенький блестящий «пазик» подъезжал скоро: вездесущий совхозный зам сам имел двух пострелов, поэтому не рисковал искушать многочисленные юные души долгим ожиданием.

Справедливости ради – находились-таки единичные отщепенцы, что призраками умыкали через лазейку-прореху в проволочном заборе, исчезая подчистую вместе с вёдрами. Но не долгое ожидание их страшило - воспоминание об объёме предстоящей сегодня работы несло заблудших овец в другую от совхозного поля сторону. И тут уж прикидывай сам, что будешь блеять завтра «классной» и как в глаза товарищам смотреть – хорошо хоть по рогам, да промеж их сердобольные не давали!

В автобус залезали гурьбой – без чинов и званий, натурально – брали на абордаж. Пацаны и не думали пропускать девочек – впрочем, те вполне могли за себя постоять, и стояли, благо вёдра превращались теперь в боевые щиты. Посадка проходила бойко и весело. Не помню, правда, чтобы пели песни, когда ехали на работу. Но, тут всё понятно – силы берегли…

- Остановка Дерезай: хошь, не хошь, а вылезай!

- Нам на следующей!

Нас встречало бескрайнее картофельное поле с фигурками радостно спешащих к нам совхозных бригадиров и одного или нескольких тракторов «Беларусь» с прицепными картофелекопателями вдали… И трудно сейчас передать всю ту гамму чувств, что испытывали незадачливые школяры в этот момент. Скажу лишь, что дутые нотки рвение и энтузиазм в ней слышались лишь отчасти.

И все же – всех нас растили тогда честными тружениками своей жнивы: придёт время, и выберет себе по вкусу каждый. Ну а пока мы чтили любой труд, ровняясь на взрослых: «Безделье у нас не в почете: рабочее время – работе!». И не могло существовать на сей счет иных мнений: трутнем и «шлангом» числиться никто не хотел.

Совхозный бригадир ли, классный руководитель, или мы сами выбирали на двоих один длиннющий, уходящий казалось за горизонт, рядок с свежевыкопанной картошкой. И настоящим призывным гонгом отзывалась первая увесистая картофелина, звонко бухнувшаяся на дно чьего-то ведра. И в следующие мгновения уже десятки ведер звенели вокруг: еще один прок от банального ведёрка оцинкованного, многофункционального.

- Погнали наши городских!

- Поехали!

- Ты езжай, а мы догоним!

Наполняли картошкой ведра – кто-то припав на колено, кто-то согнувшись «взагиб», кто-то и на корточках. Полное ведро надо было тащить до ближайшего контейнера, что были разбросаны по полю в вольном шахматном порядке, и высыпать – вываливать богатый урожай в «закрома Родины». Такая вот нехитрая работёнка – хоть и пыльная, конечно: от начала рядка, и до обеда. Не разгибаясь, по сути. Лишь изредка смеряя взором пройденное расстояние убранной земли с картофельной ботвой: работать еще и работать!

Хорошо хоть, случались редко весёлые казусы, что отвлекали от тяжелого монотонного труда. Скажем, рыжик наш кучерявый – Сашка Шубин, что оказался с самого края, был накрыт облаком пыли из-под картофелекопалки проехавшего в двух метрах трактора.

Уже смешно – как не порадеть приятелю одобрительным свистом! Через пять минут трактор уже ехал обратно, и под наше улюлюканье поднявший голову Сашка резво ломанулся на другую от трактора сторону. Не глянув, что осенний порыв ветра словно решил присоединиться к хохме, и резко сменил направление на противоположное. И надо было видеть, как широко разбрасывая руки и ноги в резиновых сапогах поспешал Сашка за заветную черту, как за чемпионскую ленточку, чтобы вторично накрыло кучерявую его бестолковку пыльное облако.

- Молодец, Шуба – успел! – долго еще гоготали мы.

- Так, смотрите – не пропускайте картошки за собой! – призывая к дисциплине, строжилась тогда наша «классная».

А кто пропускал то?! Впрочем…

- Людмила Дмитриевна, Людмила Дмитриевна! – горланит вдруг Вовка Охрименко. – А смотрите, какую картошку Попова пропускает!

Преогромный, на половину ведра клубень (да, да – были и такие на наших полях гиганты!), лежал метрах в четырёх позади от ушедших вперёд двух наших девочек.

Это Вовка, втайне влюблённый в Алёну Попову, подбросил. А как еще признаться в любви в пятом классе?

Объект его воздыхания безмолвно вернулась назад и подхватив клубень как футбольный мяч, грациозной походкой проследовала мимо ухажера, надменно не удостоив того даже уничижительным взглядом.

С натуры: любовь проходит и уходит, а кушать хочется всегда. Это я к тому, что лёгкие позывы голода довольно скоро добавляются к нетворческим мукам уборки картофеля – да на свежем воздухе, да для растущих наших организмов. Значит – дело к обеду. Часок какой-то надо продержаться, поработать по-честному – солнце еще не в зените…

- Обед! Обед привезли!

Опорожнив вёдра, школяры, учителя и полевые работники совхоза начинают подтягиваться к бортовой машине. Задний борт её отрыт, и две поварихи в белых одеждах начинают раздачу обеда, что приготовлен в сельской нашей столовой. И здесь налицо обратная пропорциональность истинного трудолюбия. Сломя голову, первыми бегут тайные лентяи, из отряда «тяни день до вечера» и школьная шпана. И степенно подходят честные трудяжки, многим из которых несомое в руке ведро почти по пояс. С гордым терпением ожидают они своей очереди за заслуженным обедом.

- Вы посмотрите на Игоря Бычкова! – как-то попеняла нас Людмила Дмитриевна. – Ведь над картошечкой этой – не разогнётся, каждую подберёт! А за обедом – последним в очереди встанет.

Ну, насчёт Игорёшки – верно всё было, только что не до конца классный руководитель о скромном передовике ведала, но о том позже чуть…

Стоит ли говорить, что обед на свежем воздухе, да в рабочий полдень был просто сказочным! Чаще всего это было вкуснейшее картофельное пюре с преогромной котлетой и парой кусков воздушного деревенского хлеба. Плюс, насыщенный компот из сухофруктов и главное - великолепная, чудесная, лакомая, неимоверно вкусная булочка.

О, эти булочки – их неизменно вспоминают первыми участники описываемых событий, стоит мне только заикнуться о картофельной эпопее. Признаться, и у меня эта ассоциация возникает первой. Объёмная булочка в виде восьмёрки, глянцевая, мягкая, воздушная, сладкая, незаметно тающая во рту в какую-то минуту – сколько б не пытался ты продлить удовольствие!.. Нет – в отличие от других я даже не искал потом этого вкуса: это было бы совершенно тщетно. Ведь к непревзойдённому изделию, сформованному и испеченному добрыми и умелыми руками пекарей нашей сельской столовой, надо было бы непременно добавить запахи перекопанной земли и картошки, осенней листвы и зелёной травы под ногами, синь неба над головами и неуловимое веяние простой радости жизни и светлых надежд юности. И конечно, школьных друзей со всех сторон, за обе щеки уплетающих те самые булочки…

На трапезу устраивались на своих перевёрнутых вёдрах – кто-то использовал как стул, кто-то как стол. Располагались чаще в кружок – небольшими компаниями, или парами, тройками – кто как.

Какие-то послеобеденные полчаса отдыха, что коротали сидя на вёдрах, либо полулёжа на подстеленной куртке, а то и просто ботве или тёплой земле, чаще всего занимали устным фольклором.

- Штирлиц шел по коридору и внезапно наткнулся на объявление на стене: «Всем сотрудникам аппарата прибыть завтра к входу к 9.00 для поездки на картошку». «Ну, прямо, как у нас!» - промолвил Штирлиц. «Что как у вас, Штирлиц?» - голос Мюллера сзади. Ну что – всё провалено: надо сознаваться. Ну он и рассказал: так, мол, и так – я советский разведчик Исаев, внедрённый в аппарат с такого-то года, и так далее – всё подробно… Мюллер слушает, и только головой с улыбкой качает. А потом и говорит: «Да - чего только люди не придумают, чтоб только не ехать на картошку!».

Грешен, кстати, правдивый ваш рассказчик - будучи в любимчиках классной руководительницы, не раз отлынивал он от картофельной повинности то за внезапным головокружением и скверным самочувствием, то за обожженными при выплавке свинцовых черепов для цепочек на шею пальцев рук.

Во второй половине дня наконец добросовестно заканчивали свои рядки (если не успевали до обеда), и уже гурьбой принимались за последующие: солнце было еще высоко.

Рабочий запал ясно был уже не тот. Кто-то, сидя уже на ободке своего ведра и вяло собирая в него картошку, размышлял, сколько интересно каждый из нас зарабатывает здесь в день? Суммы получались почти баснословные, пока досужая болтовня не доходила до преподавателей.

- Ой, не смешите! Эта работа – она же сущие копейки стоит!

Справедливости ради, совхоз оплачивал часть путёвок школьников на зимних и весенних каникулах, когда целыми классами отправлялись мы в путешествие – поездку в какой-то город, или даже республику необъятной нашей страны. Так что, в накладе от помощи родному совхозу оставались вряд ли.

Около четырёх часов дня наступала уже некоторая осоловелость от безграничных просторов, солнца и ветра, и от сбора картошки главным образом. И тут уже каждый оставался сам с собой: со своей силой воли, мыслями или изобретательностью. В порядочном отдалении от учителей пронаблюдал я как-то нешуточный заруб. Это неунывающий Равиль, давясь от смеха, колотил друг о друга две огромных картофелины. Поединок с жаром комментировал Игорь – передовик:

- Итак, решающий раунд! Сможет ли наш боксёр Кошкин нокаутировать Антошкина? Сейчас посмотрим!

В результате нескольких прямых ударов, одна из картофелин разваливалась напополам, а вслед за нею повалились от смеха и рефери с комментатором. Фаворит Кошкин опять проиграл финал – как и на прошедшей летом Московской Олимпиаде.

А я всегда ждал этих осенних трудовых десантов «на картошку». Потому что совпадала страдная пора картофельная с главной порой футбольного года. С самого первого раза – когда 12 сентября необходимо было сборной СССР выстоять в Афинах против греков в решающем матче за выход в чемпионат Европы. И весь тот день, собирая картошку в ведро, держал я в уме предстоящий матч и кулаки за наших. А поздним вечером прильнул к экрану телевизора, по которому показывали черно-белую трансляцию матча.

Наши тогда проиграли – Николудис (фамилия, запомнившаяся на всю жизнь) забил единственный мяч. Печально! Но светлая, как погожий сентябрьский день, печаль эта стала предвестием грядущего праздника на все последующие – когда опять в середине сентября пять наших клубов начали своё выступление – забег в европейских кубках. И надежда на их победу вселяла недюжинные силы, и работалось порой с настоящим удовольствием. И такими мелкими казались уже усталость и лень пред такими грандиозными событиями: «С самим «Брюгге» московский «Спартак» сегодня играть будет!». И это явно напоминало сельскохозяйственный процесс: пять посеянных в еврокубках команд, и сколько их взойдёт по весне - дойдёт до четвертьфинала?.. А там, глядишь, и победу пожнём!

И пожали, кстати – в мае восемьдесят первого!.. Когда тбилисское "Динамо" забрало Кубок Кубков.

Но - не мытьём, так катаньем! – подходил-таки к концу длинный, как совхозное поле, день на картошке. Спасительно поблескивая мытыми боками, переваливался вдали на ухабах наш автобус. И на обратном пути песни уже вольно лились по салону.

- А мэри танцевала не спеша, не спеша И вдруг остановилась возле двери, - стройно выводили девочки.

- О Гари ты не наш, ты не наш, - с залихватской хрипотцой подхватывали здесь иные пацаны, - о Гари, ты с другого океана!

Романтика морей с заморскими красавицами, морскими волками и пиратами вслед за романтикой полей со скромными тружениками и передовиками труда – всему находилось место! Спускаясь с небес на землю – некоторые ребятишки везли домой картошку в своих вёдрах. И когда я позволил как-то раз дома ухмыльнуться презрительно по сему поводу, мудрый отец сходу осадил глупца:

- Люди по-разному живут. У кого-то – семья многодетная. Им это ведро картошки знаешь, какое подспорье!

Мы не успели оглянуться, как пролетели наши школьные годы. С тем солнечным сентябрём на колхозных полях, когда полторы недели от силы учились мы за партами. И те трудовые навыки, то преодоление оказались незаменимым опытом. Они пригодилось и в Армии, и в жизни. Ибо не было горизонтов и пределов возможного – всё было по силам, надо только захотеть и дальше постараться – поработать на совесть и с душой. И всё непременно получится, всё обязательно придёт!

И всё, что было в наших руках – сбылось. В тех самых руках, которыми перебрали мы школярами тонны картошки с совхозных полей: и легла та наука нам в безусловную в жизни помощь. Другое дело – жизненные приоритеты скоро поменялись: равно как тот осенний ветер – почти наоборот. Но я часто думаю, что пока еще в силе наше поколение – не произойдёт окончательного разлома, и не ухнет всё в преисподнюю, и будет светить в синем небе яркое солнце, согревая поля и жнивы родных просторов.