С чего начинается армия

Глава 1. Призыв

По-разному у всех армия начинается. Кто проводы запоминает, кто «карантин»…

Нас в свое время всех направляли в местный сборный пункт, который на тогдашнем сленге именовался Угорщина. Было от чего «поугорать», потому как, что называется, жопа ощущалась с первых минут. Все эти построения, казармы с двухэтажными нарами без белья, туалеты с вонищей разного калибра и происхождения. Сержант-кавказец с волосатой грудью, которая была не столько накачана, сколько походила на женскую. Плац, на котором периодически строились в ожидании «покупателей» из воинских частей, а после – вокруг которого лежали кучками, ибо делать больше было абсолютно нехрен.

Как-то само собой в одну компанию, помимо прочих, сбились четыре пацана. Сразу у всех появились кликухи: Гриф – потому как неровно постриженная голова торчала на не очень крепкой пока шее; Седой – даже при начисто бритом черепе было понятно, что он альбинос; Лупа – за глаза немного навыкате; и Патер. Последнего так прозвали за его одежду: длинный черный плащ и шапочка из такого же материала, было определенное сходство с католическим священником. Подначивали его, понятно дело, он в долгу не оставался. Кстати, Патеру начали завидовать почти сразу, как зарядил дождь – никаких укрытий на плаце и вблизи его не имелось, а уходить с него строго запрещалось. Вот и лежали потенциальные солдаты и курсанты, укрываясь от изменений погоды чем придется. Что касается прозвищ – на них никто не обижался, то ли потому, что была в них какая-то сермяжья правда, понятная только этим людям, то ли вся окружающая их жопа, тоска по дому и двух-, а то и трехлетняя перспектива этого дома не увидеть загоняла все возможные обиды куда подальше.

Кормили здесь, конечно, отстойно, и после завтрака или обеда вся призывная «рать» в преддверии встреч с «покупателями» высыпала на окраины плаца, где доедала остатки съедобностей, привезенных от мамы с папой. Вышеозначенная четверка тоже формировала общий стол, но припасы быстро закончились – сказывался еще домашний аппетит и растущие организмы. Кто-то пытался оставить что-то на потом – не то, чтобы «закрысить», хотя такое тоже бывало, но редко, - чтобы «добавить рациону» на компанию в следующий раз, но хватало этого, понятно, ненадолго. Поэтому те, кого не выбирали в первые два-три дня, с ненавистью наблюдали, как только приехавшие «новички» хавают добавку.

Смотр перед «покупателями» проходил ежедневно и однообразно. Сержанты выстраивали свои подразделения на плаце, и хмурные офицеры, иногда сопровождаемые сержантами, громко выкрикивали фамилии счастливчиков. Да, именно счастливчиков, потому как кому-то перло быть выбранным в первый же день, не испытав радости даже понюхать местные толчки, а кто-то мог зависнуть здесь недели на две. Все потенциальные новобранцы проходили через то, что выслушивали байку о невезучем недосолдате, который пробыл в Угорщине два месяца, чуть не застав следующий призыв, и от понимания того, что он убогий и никому не нужный, повесился в расположенном неподалеку лесочке. Иногда рассказывались подробности насчет подтяжек или ремня, иногда показывали соответствующий байке дуб. Никто в эту хрень не верил, но ждать свою очередь от этого легче не становилось.

С другой стороны, чем еще заниматься, когда нет ни жратвы, ни курева, ни денег на все вышеупомянутое? Вот и лежали молодые юноши вокруг плаца, почесывая языками. Темы были разными – от политики до баб, и даже если кто-то привирал, никто его особенно за это не ругал, разве что посмеивались. Зато выяснялись любопытные подробности: вот Гриф видел Патера на дискотеке в районном ДК раз десять, а тот его – ни разу; Седой и Лупа в одной школе пару лет учились; ну, и так далее. Иногда разговоры скатывались к еде.

- Вот же блин, - сетовал Лупа, - я гороховый суп никогда не любил. А сейчас бы кастрюлю заметелил за милую душу!

Все дружно покивали, вспоминая плюсы нелюбимого прежде блюда, и выдали однозначные оценки стандартной процедуре, обычно связанной с горохом. При этом выражения типа «я бы тогда так жахнул!» были не самыми колоритными.

Посмеялись. Перешли к теме другой.

- Вчера, слышал, мариманы приезжали, - сказал Седой. – Помните, наш грудастый говорил, что они бывают только раз в неделю? Может, пронесет нас?

Народ задумался. Никому на три года уходить в морфлот не хотелось.

- Дай бы Бог, - пробормотал Гриф и хлопнул по плечу Патера. – Батюшка, ты бы помолился за нас, чтобы… ну это, не дай Бог…

Все заржали. Патер сделал соответствующую мину. Что-то пошептав и обведя всех укоризненным взглядом, он сказал:

- Не бздите. Уж помолюсь за вас, сволочей. И вам задание. Каждому прочитать по пять раз «Отче наш» и по три раза эту… как ее? Короче, «Прощание славянки» спеть…

Со всех сторон его стали корить:

- Ах ты, падла, молитв не знаешь? Какой же ты патер…

- Там же слов нет, в «Славянке»…

- Мочи его, неуча…

А Патер, поржихивая, добавил углей в костер:

- И чтоб далее никаких просьб по молитвам на пустой желудок! Мне так свыше объяснено! Жрать тащите батюшке свому…

- Вот сволочь…

Но никто ничего предпринять не успел, потому что прибежал сержант:

- Строытса! Бэгом!

Все быстренько выбежали на плац и заняли свой уголок. К ним уже направлялся усатый капитан в сопровождении чернявого сержанта. Местный сержант отдал честь и доложился. Капитан потеребил усы, послюнявил пальцы и медленно начал читать фамилии, которые местный сержант громко повторял с соответствующим кавказским колоритом. Спустя минуту капитан сделал паузу – хохот стоял такой, что на угол начали обращать внимание соседние подразделения. Усач попросил местного сержанта, раскрасневшегося от обиды, замолчать и попросил повторять за ним сержанта приезжего. Тот явно был татарином или башкиром, но с лексикой справлялся без проблем, и «поверка» прошла до конца. Всего капитан отобрал 16 человек, которых и отвел в отдельный зал одной из казарм. Гриф, Седой, Лупа и Патер были среди отобранных и потому радостно переглядывались. Это ж здорово – оказаться в одной «команде»! Как минимум, учебку отслужат вместе, а повезет – так и все два года. То, что срок не будет больше, подтверждали общевойсковые эмблемы на петлицах «покупателей». Гриф уже узнал у сержанта, куда поедут:

- Учебка! Под Москву!

Все загудели:

- Вот зашибись!

А то! Не пустыня и не север. А там… будет видно.

Капитан тем временем разъяснил дальнейшие действия. Завтра рано с утра на автобусе все выдвигаются в город на ж/д вокзал, вечером поезд. Кто с города – могут вызвать родителей. Кто из родителей договорится с капитаном – может до вечера забрать своего отпрыска.

Намек был более чем прозрачен. Учитывая то, что с города были почти все. Короче: или деньги, или товар. Самое главное – дозвонится до родичей, все объяснить. Гриф напомнил:

- Ну, и нам в дорогу надо побольше всего прихватить…

Какой разговор! Все кивнули, поняв, о чем речь.

Наутро на вокзале был аншлаг. Родители съезжались за своими чадами как на конспиративную явку. С хитрыми лицами они подходили к усатому капитану, быстро все обсуждали, – видимо, капитан был опытным докой в этих вопросах, - и с такими же хитрыми физиономиями отчаливали. Сержант все подробно заносил в блокнот. В течение получаса переговоры с родителями были проведены, и только двое непристроенных и оттого очень расстроенных юношей сидели рядом с командированными.

Из «отгула» к назначенному времени никто не опоздал. Капитан засунул полученные конверты в портфель, а пакеты – сержанту. Потом пересчитал на два раза собравшихся, внимательным образом взглянул на распухшие от еды и питья рюкзаки и сумки, стоявшие у ног пацанвы, но ничего говорить пока не стал. Загрузившись в плацкартный вагон, все стали разбирать поклажу, и в этот момент по занятым призывниками купе пошел сержант. Узким опытным глазом он вычислил весь вложенный алкоголь, собрал его и утащил в купе, занятое им с капитаном. С этого момента и до конца поездки никто новобранцев беспокоить не собирался.

- А с чего бы им за нас беспокоиться? – вопрошал Седой. – Вы видели, СКОЛЬКО он бухла попер? Со всех собрал, падла! Ничего, приедем в учебку, там сочтемся…

Они вчетвером заняли дальнее от входа и «покупателей» купе, и к ним сержант пришел последним. Гриф пытался с ним договориться, но татарин был непреклонен. В итоге пришлось отдать все, что было из «градусов», как и другим.

- Ты думаешь, он и в учебке такой же скромный, как здесь? – спросил Патер. – Что-то я ни от кого не слышал, чтоб сержанты скромные и тихие были. Просто так лычки не дают…

- Да наплевать на него, пусть они там подавятся, - махнул сумкой Лупа, - давайте пожрем, наконец, от пуза. Доставайте все, потом уберем лишнее…

Маленький стол плацкартного купе не вместил содержимого их баулов, и выкладывать стали на нижние сидения. В основном приготовленная к поездке снедь у всех четверых была похожей: хлеб, тушенка, сгущенка – в основном вареная, и сок в трехлитровых банках – яблочный, виноградный, томатный… Был и скоропорт: вареная курица, яйца, а также немного овощей и фруктов. С этого и начали, остальное пока засунули под нижние полки.

Набив животы, стали обсуждать, кто чего дал «на лапу» капитану.

- Мои в конверт деньгами положили, - сказал Гриф. – Не знаю, сколько…

- Мой батя тоже, - усмехнулся Лупа. – Знаю, сколько, но не скажу…

Поржали.

- Мои жратвы положили, - сказал Седой. – Конфет там каких-то, еще чего-то. Матушка на кондитерке работает, вот и пошукали дома.

- А у меня отец две бутылки шадыма ему принес, - задумчиво произнес Патер.

- Это что такое? – спросили все разом.

- Когда газировку делают, добавляют эссенцию, она на спирту, - разъяснил Патер. – Вот ее отец и называет шадым. У каждой свой вкус, как сироп. Я пробовал несколько раз – вещь, чуть послабже чистой спиртяги, а пьется! Выцыганил у него бутылку сюда, для нас, а тут этот сержант… мудак!

Все загрустили, представив, как они могли бы пить неведомый основной массе пьющего населения страны, прекрасный напиток с таким простым и конкретным названием «шадым».

Впрочем, скоро нашлась другая тема для разговора, а за ней - следующая. Потом уже пришло время сна, а потом утро, и завтрак, и снова тушенка, сгущенка, сок… День в дороге прошел быстро.

К Москве должны были подъехать следующим днем. Когда наступило утро, никто и не кипишевал, но в какой-то момент услышали перепалку капитана и проводницы. Гриф пошел узнать, в чем дело. Вернулся, держась за живот.

- Мы, по ходу, станцию свою проехали…

Как и предполагалось, капитан с сержантом всю дорогу не просыхали. Попутчики в купе, судя по всему, им достались достойные. Как результат, нужную станцию элементарно проспали, а проводница не знала, что остальные 16 душ не в курсе. В итоге вместо того, чтобы выйти на своей остановке, всем предстояло ехать до Москвы, там садится на электричку и пилить обратно.

- Ничего, бабки у него есть, - улыбался Патер.

Если бы он только знал, чем для него закончится эта заминка!

Почти все было съедено и выпито, а то, что осталось, было благополучно «забыто» в купе. Построившись, новобранцы под предводительством помятого капитана и чуть лучше выглядевшего сержанта двинулись к нужной электричке. Как назло, народу на нее было – не продохнуть! Буквально по головам пробравшись в вагон, весь личный состав приготовился к долгой поездке – почти три часа!

И вот, как только поезд тронулся в путь, Патер нехорошо побледнел.

- Ты чего? – заметил нехорошее внимательный Лупа.

- Вопрос, однако, у меня, - просипел Патер. – В электричках есть туалет?

Всем все стало ясно. Тушенка, сгущенка и соки сделали свое черное дело. В принципе, это коснулось всех, и в той или иной степени каждый из четверых уже посещал соответствующее заведение во время предыдущей поездки. Но, судя по всему, Патера это коснулось в большей мере, и «судный час» приближался с невероятной скоростью.

- Нет, - сказал Гриф, - тут нет туалетов.

- А бумага… бумага у кого-нибудь есть? – блеял Патер.

Опросили всех окружающих, но и бумаги, даже жалкого обрывка газеты не было. Дело было совсем плохо.

- Что делать будем? – посмотрел на товарищей Седой. – Его сейчас там разорвет нахрен, и…

Что будет дальше, он не сказал, но все понимали, что при всей комичности ситуации смешного в ней мало. А ехать еще было… долго.

- Есть идея, – выдохнул Патер. – Гриф, у тебя самые длинные ноги, пошли.

Они пробились к выходу из вагона и открыли дверь, за которой во всей красе было видно сочленение вагонов.

- Гриф, ты туда, - белый как мел Патер махнул на ту сторону, - и десять минут никого не пускай. Вообще… никого… – Потом повернулся к Лупе и Седому: - А вы с этой стороны – никого…

- А ты? – спросил Седой?

- Я тут сяду и… все сделаю. Как закончу – постучу…

Гриф аж взвился.

- И я потом через ЭТО пойду???

- Тихо, - успокоил его Лупа, - он правильно сказал: у тебя самые длинные ноги. Тут можно перепрыгнуть. В конце концов, можешь там ехать, где выходить – знаешь.

Гриф помотал головой и, ничего не сказав, скрылся за дверцей соседнего вагона.

- Все, давайте. С Богом… - Патер постарался усмехнуться и перекрестить Седого и Лупу. Шутил, но было видно, как ему больно. Парочка вышла в тамбур и закрыла дверь.

Прошло не больше трех минут, когда Седому послышался стук. Вслед за этим за ручку изнутри подергали. Они открыли дверь, и к ним из облака вонючего амбре вошел Патер.

- Благодарю, дети мои, - улыбка у него была уже нормальной, - я бы и руки вам в благодарность пожал, да думаю, что вы откажетесь…

- Все нормально? – спросил Лупа.

- Почти, - наклонив голову, усмехнулся Патер. – Бумаги-то не было…

- Так ты… - Седой поневоле начал отодвигаться от товарища, насколько позволяли окружающие.

- А что делать? Так натянул. Ничего, засохнет… В любом случае сейчас приведут – и в баню! Там отмоюсь, а шмотки выкину.

Но не суждено было сбыться ожиданиям Патера. По прибытии на станцию встречающий их автобус действительно привез всех в баню. Но первое, что там услышали вновь прибывшие, было:

- При входе каждый получает наволочку, - старлей сунул руку усатому капитану и зычным голосом продолжил: - В нее он засовывает всю свою одежду, подчеркиваю – всю! – от трусов до фуфайки, зашивает наволочку, пишет на ней домашний адрес, чтобы выслать это все домой. Иголки, нитки и ручки выдадут сержанты. Кто тупой, кому не понятно?

- Я извиняюсь, - не по уставу обратился Патер, чем вызвал гнев на лице старлея, - а можно просто выкинуть некоторые вещи?

- Не можно, курсант, - ответил раскрасневшийся старлей, - и ко мне надо обращаться «товарищ старший лейтенант». А не можно потому, что вот эти вот сержанты, - и он показал немного в сторону, где стояли злые полуголые ребята с ручками и катушками ниток в руках, - из параши твое шмотье достанут, лишь бы иметь то, в чем можно в самоволку сходить…

Патер открыл было рот, чтобы объяснить, что в его исподнем вряд ли кто-то куда-то пойдет, но, наткнувшись на взгляд старлея, заткнулся и стал искать укромное место, чтобы раздеться. К счастью, никто не следил за тем, что и куда он убирал, как, покачивая головой, зашивал «посылку» и как аккуратно потом он пробирался к душу.

На этом бы можно было и закончить историю, если бы не один нюанс. На присягу в учебную часть ко многим приехали родные. А после принятия присяги молодых курсантов отпустили в увольнение. Четверо корешей с родителями вышли за пределы учебки и расположились на берегу красивого местного озерца. Организмы уже привыкли к каше, макаронам и киселю с бромом, поэтому они не так резво накинулись на привезенные из родных краев разносолы, чем слегка обеспокоили родственников. Постепенно все насытились, и наступило время расспросов. В какой-то момент наступила тишина, посреди которой отчетливо и не для всех присутствующих понятно раздался вопрос, который Патеру задал его отец:

- Ну, давай рассказывай, зачем ты прислал домой это дерьмо…

Ах да, забыл предупредить – не читайте это за едой! Ни к чему.

Глава 2. Учебка

...при прочтении пищу не принимать, брезгливым – не читать

Сколько у нас учебных воинских частей в России? А сколько было в Советском Союзе? Не сосчитать! Все они похожи друг на друга, и все разные. Пишу так не из-за того, что все знаю и очень умный – просто всегда во всем военном есть некая похожесть. Иногда просто до одури – помните, как в фильме «Брат-2» герой спрашивал у таксиста в Америке про брата в Москве? Вот-вот, и тут так же. Вроде и звания разные, и внешне не очень похожи, а повадки у сволочей одинаковые до жути! Ну, а разница – это естественно. Виды войск, географическая привязка, климатическая… Много чего.

Моя учебка стояла на берегу озера. Сразу, как привезли, объяснили: тут, дескать, Петр Первый свой потешный флот строил. Поэтому служить здесь великая честь и все такое. Какая связь между царскими игрушками и нашим армейским профилем, никто объяснять не стал. Но мы с первого дня к этой простой военной логике были привыкшие, да и не заплакали – на флоте-то на год больше служить бы пришлось! Зато, чего не отнять, вокруг красота: озеро это самое, церквушки из казармы видать…

Впрочем, это были почти все плюсы.

С чего начинается каждый армейский день? С кросса и зарядки. Это уже потом, в боевой части, после года службы мне было иногда, по желанию, «положено» похалявить и не идти на пробежку, сказавшись дежурным по уборке. А в учебке – ни фига! Три километра бегоооом! И в первое же утро я добрым словом вспомнил своего тренера Владислава Васильевича, который за год до этого в спортлагере также по утрам гонял нас по лесу шесть камэ. Потому что рядом со мной бежали красавцы и молодцы… э, нет, неправильно – это поначалу мы все вместе бежали, а потом наш взвод растянулся на неприличное расстояние, и тех самых красавцев и молодцов, бежавших где-то сзади, сержант без ложной скромности пинал под зад, как бы вежливо объясняя: «Потерпи, дорогой, еще немного осталось…» И так было в первый день… во второй, пятый, десятый… Больше всех тосковал самый большой из нас. Как это зачастую бывает, он носил прозвище Малыш. Вот Малышу перепадало более всего, из-за него мы чаще всего останавливались поотжиматься или пробежаться на месте. Злости на него не было: во-первых, он такой был не один – тот же Фиса, худой как глиста, ростом почти с Малыша и непонятно как призванный со своим сколиозом, ходил-то не всегда нормально, а тут бегать..! А во-вторых, было видно, что Малыш старается как может. Другому бы давно наваляли ночью за все эти совместные отжимания, но Малышу? Нет, это не тот случай. Да и великоват он был, в общем-то…

Случалось таковое не только в нашем взводе, конечно. Везде были свои Малыши и прочие Карандаши. На то она и учебка, на то здесь и сержанты. Оставалось надеяться на то, что постепенно дыхалка освоится и начнет давать нужный результат. Но! Как говорят - не было бы счастья, да помогло сами знаете что.

Призванные курсантики в основной своей массе – ну хорошо, процентов 50, и, как правило, городские – не умели наматывать портянки. А с утра ведь как? «Рота, 45 секунд – подъем!» Некоторые с вечера ложили портянки сверху на голенища сапог и потом просто засовывали туда ногу – и так бежали! Я опять же понимаю, если бы это было хотя бы после года службы, там уж нога превращается в некий костыль, ей ничего не страшно, по себе помню. А тут-то – ведь почти младенцы с города приехали! Вот и результат: мозоли, кровавые, причем иногда страшенные, во всю ступню. А климат тут был… а хрен его знает, как это по-научному, но влажность из-за этого самого озера была просто офигеть! Как результат: ноги начали гнить. И руки. Кто-то заусенец погрызет (каюсь, я был из оных), кто-то царапнет – вот тут и появляется нагноение.

В итоге почти та самая половина учебки с утра ходила по плацу в тапочках – да-да, самых натуральных дермантиновых тапочках. А что делать, если ноги все в болячках? Доктор приказал! Так же они ходили в столовую, на различные учебы и мероприятия. Это было бы смешно, если бы не было грустно, ведь в наряд, к примеру, по хоздвору в тапочках не пойдешь, там у свиней почти по колено (не свинье - человеку) говнища, и бегать, убирать все это надо быстро. Или караул – на вышку с автоматом в тапочках не полезешь. У нас рота как-то стояла в карауле, так попали под ливень, и у одного на вышке крыша съехала – в смысле, у него самого, а не у вышки. Он стрелять начал – показалось, что враг идет. Хорошо, что было недалеко от дежурки, услышали и быстро сменили чувака. Но он хоть не замерз, в сапогах был…

В общем, и мы меж собой начали грызться, и начальство наверху поняло, что в этот раз – а так было всегда, сколько учебка стояла, - что-то уж много сирых и убогих. У нас в роте местный служил, прям из города, что рядом стоял, он нам многое и рассказывал – попал-то сюда по блату, в увольнение ходил почти каждые выходные, кое-какие новости до него и доходили. Он, естественно, никакими гнойными делами не страдал – это касалось только вновь прибывших, и то, как сержанты объясняли, первые пару месяцев, потом организм перестраивался и привыкал. Вот местный и поведал: начальство наехало на санчасть – нехрен ждать «перестройки», мажьте всех, чем только можно мазать, но чтобы через неделю!..

А надо сказать, в санчасти был еще один, редкий для учебки плюс. Там была ОНА. Я уже за давностью лет не помню, как ее звали, вроде – Наташа, и кем она там была – медсестрой или врачом. Помню, что вместе с ней работал такой же молодой, как она, доктор, тоже весь себе такой Аполлон, но он-то интересовал нас, курсантов, только в том смысле, чтобы не очень больно процедуру какую сделать – помазать рану, перевязку сделать, если закровило, или – никто не ест? точно? – снять кожу, если на пальцах крайняя фаланга распухла от гноя, и, все это обработав, замотать. Вот сейчас пишу и вспоминаю… брр, у меня на одной руке на всех пальцах так было. Ужас, кровь идет, башка кружится!

Так о чем это я? А! Там была ОНА. И вот подойдет к тебе пустьбудетНаташа, заговорит с тобой своим ангельским голосом, посмотрит на тебя ласково – и все, нет никакой боли, нет головокружений. Лишь прекрасный лик перед тобою… А в двери уже стучат: эй, братан, не засиживайся, тебе уже все там замотали, и всем хочется на пустьбудетНаташу еще раз посмотреть.

Кстати, не буду исключать, что кто-то специально что-нибудь себе там расковыривал, лишь бы лишний раз в санчасть прийти и на нашу Мадонну взглянуть. Но основной части, к коим я отношу и себя, хватало имеющегося – и это при том, что с ногами у меня проблем не было. Но вот пальцы подкачали, грешен был, любил до армии заусенцы покусать. С тех пор такой привычки нет.

Любопытно, что помимо нас, курсантов, в тапочках поневоле ходили и некоторые ученики школы прапорщиков, которая была расположена на этой же территории. Вот над ними было не грех поржать: будущие «куски», взрослые (для нас тогдашних) дяденьки, некоторые – так и вовсе мордовороты, чапают в тапочках как пацаны!

Кто-то, прочитав вышенаписанное, наверняка подумает негодное: ага, ходили на девку молодую пялиться, а потом ночами или где потише занимались, чем ни попадя, прости Господи? Рискую разочаровать. Потому как, во-первых, нет в учебке тихих мест. Не оставят тебя командиры одного и надолго. А ночью обычно усталый за день курсант спит. И даже если б он захотел… Лично у нас были двухъярусные железные кровати, поставленные по две в ряд, и если бы кто-то ритмично задвигался посреди ночи, он вмиг разбудил бы всех своих соседей. Но и это не главное. Потому что, и это во-вторых, в армии есть бром.

Уже много позже я много читал о том, что бром – это яд, что такого не может быть, потому что такого не может быть никогда. Спорить не буду. Просто скажу о том, что тот кисель, который нам давали минимум раз в день, был с каким-то металлическим вкусом – это раз. Офицеры (не сержанты, нет!) говорили нам о том, что во избежание всяких глупостей нам в еду и питье добавляют бром – это два. За все время учебки – а я веду речь только о периоде службы в учебной части – у меня ничего такого не происходило, что должно происходить у молодого мужчины, не имеющего постоянных половых контактов – это три. И не только у меня. При этом я – и опять же не только - видел красивых девушек и женщин, писал письма своей любимой, оставшейся на гражданке. И ни-че-го! Слава Богу, это никак и ни на чем не сказалось. Потому как первые признаки возвращающейся мужской силы я ощутил уже в поезде, когда мы ехали из учебки в боевую часть, и до сих пор – тьфу-тьфу-тьфу! – она меня не покидает. Так что верить в бром или не верить – это пусть каждый решает сам.

Тем не менее, все когда-то проходит. Так и болячки наши постепенно затянулись. А к кроссам добавились марш-броски, выездные учебные занятия, полевые сборы. Иногда этого не мог вынести даже мой тренированный организм. Таких, как я, кто занимался на гражданке спортом, у нас во взводе было мало – всех спортсменов сразу отбирали в сержантские взводы. Мне «повезло»: когда меня провожали в армию, на вокзале зять столковался со старшим сержантом, который забирал нас на пару с офицером. Типа, так и так, нормальный парень, оставь себе… что-то в этом духе. Вот я у него во взводе и остался. И «старый», как называли старшего по званию и призыву сержанта, относился ко мне вполне нормально, даже предложил командиру взвода не брать никого со взвода сержантов, а оставить в учебке меня. Комвзвода был не против, и обратился с этим предложением командиру роты. Тот вызвал меня на беседу, помучал минут десять, и дал «добро». После этого меня стал обхаживать местный старшина. Я сначала не мог понять, чего надо старому «куску» - чисто мужской интерес отпадал, по моему мнению, точно, а ведать каптеркой, то есть ротным складским хозяйством, которое подведомственно старшине роты, я в перспективе как будущий сержант не мог. Все оказалось прозаично: старый прапорщик, выяснив, насколько я владею ситуацией по отношениям между курсантами в роте – а знакомые или земляки у меня были во всех взводах – предложил мне составить список «команд»! Для неслуживших поясню: командами называют группы солдат, отправляющихся из учебки в ту или иную воинскую часть. Вот старшина, с благословления комроты, и предложил: рисуй «команды» по несколько человек - по интересам, землячеству, дружбе, и т.д., и т.п. Так, чтобы курсантам было удобно ехать дальше по распределению со своими близкими людьми. Только все в секрете, а то…

Естественно, секрет я уже тем же вечером разболтал своим корешам. И первые списки составил довольно быстро. А дальше начались проблемы. Кого-то не хотелось обидеть, где-то группа получалась слишком большая, а кто-то был одинок и недружелюбен. А иногда не хватало времени - вмешивалась «армейская политика».

Второй сержант в нашем взводе, тот, что помладше, был совсем не рад тому, что я нахожусь под такой опекой со стороны «старого» и командования. Он был одессит, но совсем не смешливый, скорее говнистый. Говорили, что его земляки, с которыми он призвался в эту учебку, перед отъездом крепко его отдубасили напоследок за какую-то провинность. И вот он начал меня гнобить. Найти причины в армии – это как два пальца… дальше вы знаете. К примеру, в карауле ставил меня выводным – это когда разводить и собирать караульных. Не выспаться, не отдохнуть. Стало немного тоскливо, но жаловаться смысла не было – все как бы по Уставу, да и лишний раз жаловаться в армии не принято. Приходилось «косить». Одним из прекрасных способов для этого обнаружился, когда каждый взвод начал выпускать «Боевой Листок». Там перечислялись всякие разные новости во взводе, случившиеся за какой-то период – вроде как неделю. Сначала писать БЛ комвзвода назначал сам, но получалось все как-то нехорошо. И вот однажды выпуск был доверен мне и моему корешу Сане с Вятки. Увидев результат, - а мы заняли первое место, даже комроты восхитился! - комвзвода решил: «Все, с этого раза все БЛ делаете только вы!» Саня классно рисовал, а у меня в техникуме профильным предметом шло черчение, благодаря чему я писал шикарным шрифтом (спасибо, Наталья Николаевна!). Вот и славненько! Все на выездное УЗ – а мы пишем БЛ. Или взвод гонят лишний раз на кросс – а мы творим!

Но сержанту-одесситу это, конечно, не нравилось. И по нарядам он меня погонял – будь здоров! Стоя «на тумбочке» или будучи дежурным по роте, по ночам, я представлял себе, как буду целых полгода служить с этим уродом. Понятно, что он, став «старым», все свалит на меня. И все косяки будут мои. Хапну горя, факт. Но и отказываться от сержантства было чревато. «Команды» я почти все к тому времени сформировал, и откажись я от перспективы, озвученной мне руководством – что бы они мне тогда сказали?

Вот так мы стояли в одну из осенних ночей с курсантом из другого взвода. Он был дневальным «на тумбочке», я – дежурным по роте. С чего-то мы решили заглянуть в саму эту тумбочку. Обычно на нее или в нее складывались письма, которые приходили курсантам. «А вдруг там что-то есть?» - решили мы и открыли ящик. Там действительно лежали несколько писем. Большая часть по штемпелям были давние и с неизвестными нам фамилиями в строчках «Кому» – видимо, их адресаты уже уехали из учебки. А одно было относительно свежим. Оно заинтересовало нас еще и потому, что было адресовано «Незнакомому мне солдату» и было весьма толстеньким.

- Фото? – вместе вскрикнули мы в ночи.

Подойдя поближе к дежурной лампе, я открыл конверт. Оставив письмо на потом, я достал фотографию. Лучше бы я так не торопился! Изображенная там девушка была… как бы это помягче сказать? – не очень красивой.

- Ну чего там? – вожделенно спросил коллега по наряду.

- Посмотри сам, - я протянул ему фото. Пока он ужасался, я мельком проглядел письмо. Бла-бла-бла, я тебя не знаю, но хочу познакомиться, вот я вся такая, оттуда-то, такие-то интересы и прочие дела. Вкладываю фото. «Лучше бы пока не вкладывала…» Я отдал письмо дневальному.

- Вот бабам делать нечего, - сказал он, прочитав письмо. Причем внимательнее, чем я. – Что делать будем, порвем и выкинем?

- Те порви. А это с фоткой дай мне пока.

Возможно, он меня не так понял. Или подумал что-то плохое. Но у меня появилась идея.

Иногда у нас появлялось так называемое «свободное время». Можно было подшить свежий подворотничок, написать домой или любимой письмо. Я подошел к комвзвода, молодому старлею с хитрыми глазами и гусарскими усами, и предложил в приказном порядке занять «свободное время» иначе. Идея ему понравилась. Взвод, как всегда, расселся на табуретах в своем закутке, и комвзвода, подозвав меня, сказал:

- Короче, делаем сейчас так. А как – вот он объяснит.

Я всем показал фотографию девушки и пояснил, что она одинока и несчастна. Выждав, пока схлынет волна нескромного хохота и аналогичных замечаний, я вслух прочитал ее письмо и предложил каждому – а было нас, если не ошибаюсь, 30 человек, - написать ей ответ. С любыми словами, любыми пожеланиями, вежливо и корректно, чтобы даме было приятно. Не обязательно от себя лично – пусть в мечтах автор будет кем угодно!

- Вот вы, наша мелочь, - обратился я к двум самым маленьким нашим курсантам, общий рост которых слегка превышал рост Малыша, - будьте гигантами в письмах, почему нет?

«Гиганты» покраснели и синхронно кивнули.

За всем происходящим издали наблюдал сержант-одессит. Все это ему явно не нравилось, но что он мог сделать, когда вместе со всеми письма писал комвзвода, почесывая ручкой усы, а «старый», придя откуда-то с улицы, долго сокрушался, что не нашел этого письма раньше и не ответил неизвестной «Белладонне».

Письма написали все, я успел даже два. Очень медленно, аккуратно, все написали на конвертах правильный адрес доставки. Очень хотелось узнать, что ощутила деваха, получив всю нашу корреспонденцию…

А после очередного наряда я понял, что в учебке мне будет очень нелегко. Возможно, кто-то обвинит меня в том, что я испугался трудностей, но и тогда, и сейчас, по прошествии лет, я считаю, что поступил правильно. И когда я с тяжелым сердцем подошел к старому прапору и сообщил ему, что не хочу оставаться сержантом в роте, и готов это сказать командиру роты («старому» и комвзвода я до этого уже все сказал), он устало посмотрел на меня, вздохнул и ответил:

- Ты сам выбрал этот путь. И за это я засуну тебя к белым медведям…

Благодаря ему я попал в ту самую «команду», в которой были собраны все одинокие и недружелюбные. Нас забрали и везли несколько дней, с пересадкой. Но старый «кусок» в чем-то ошибся, и белых медведей я так и не увидел. Как не увидел через неделю и своих попутчиков, которых судьба разбросала по разным частям. Я увидел… Украину. И прослужил в армии всего 645 дней вместо положенных 732, что входят в полные два года.

А той учебки, насколько я знаю, больше не существует. Все снесено, и на месте казарм стоят коттеджи. А то! Место на берегу озера, церквушки вокруг. Красота…

Глава 3. Трусость и мужество

Многие, прошедшие армию, знают, что такое «карантин». По сути, это та же учебка, только уже непосредственно в составе боевой части. Считается, что в карантин попадают в том случае, если перспектива службы не слишком серьезна – к примеру, если будешь махать лопатой в стройбате или изучать в химвойсках устройство противогаза изнутри. Вот чему там учить? Меньше теории, больше практики – вот и вся суть армейских догматов. А карантин – это подготовка. Изучение теории – уставы разные, политзанятия. Ну, и конечно никуда без плаца, с его поворотами и разворотами – это же святое! Что же это за солдат, который не умеет правильно ходить? «Это по-любому не солдат», - скажет основная часть дяденек с офицерскими звездочками, и хрен вы их переубедите. Их вера в святую книгу, их Библию – Строевой Устав – вечна и непоколебима.

В карантине начинается то, что раньше на нормальном языке означало совсем не то, что означает теперь, - начинается ЛОМКА. Ломка молодого человека во всем, ломка его прежних принципов, привычек, и т.д., и т.п. В учебке все это проходит более цивилизованно, хотя и там армия все доходчиво объясняет тебе с первых дней: чувак, все, мама далеко, теперь твоя мама – старшина, и… дальше цитировать не буду, потому как текст могут читать женщины и люди со слабой психикой. И сержанты в учебных частях более подкованные. А в карантине сержант – зверь. Почему? Да потому, что за крайне малый срок он должен вдолбить в головы не самых образованных новобранцев хоть какие-то армейские нормы.

Наверняка многие из читающих эти строки слышали про правила подбора новобранцев в разные рода войск. Лучших из лучших отбирают в самые лучшие части… понимаете, о чем речь, да? Потом отбирают лучших из оставшихся, потом лучших из тех, кто остался в оставшихся, ну и так далее, до самых убогих. Вот и представьте, кто по логике должен попасть в стройбат, или в подобные, не самые несерьезные виды Вооруженных Сил. Именно по логике – мой друг попал в стройбат, имея спортивные разряды, красный диплом, высокий рост и отменное здоровье. Причины ему не ясны до сих пор, но какой смысл заморачиваться – 30 лет прошло…

В Советском Союзе возможность отбирать лучших была выше, чем сейчас. По многим причинам – народу было больше, порядка, а наркоманов практически вообще не было. Соответственно, на самые «несерьезные вакансии» попадали обычно новобранцы из Средней Азии. Гонять таких на плацу – сущее мучение. В мою бытность у моего товарища Славы, сержанта, временно командированного в карантин к «рексам» - так у нас называли ракетчиков РВСН, - в роте было: 20 узбеков, 6 таджиков, 2 белуджи (это вообще, насколько понимаю, арабы) и один рыжий на всю голову от веснушек русский! И вот этим «составом» он «командовал»! Как им вдолбить уставную прозу, когда они русский-то не знают толком? А маршировать? Когда мы шли мимо, обязательно заглядывали на его мучения. Как же крыл он их на «великом и могучем», дополняя на своем молдавском!? Но с тех, как с гуся вода – ноги не поднимались, в такт не шлось, - один лишь рыжий русский с вечной улыбкой на лице показывал более-менее приемлемые результаты.

И я ничего не нагнетаю. Более того, расскажу всем известную истину, для прошедших армию, конечно. Тогда служили два года – так вот ребятишки эти, с Азии ли или с Кавказа, служили под негласным девизом: «Первый год ничего не понимаю, второй год ничего не положено!», что не могло не приводить к ссорам, дракам, то есть к тому, что на армейском языке называется «неуставные взаимоотношения».

А случалось, приводило к настоящим трагедиям. Но об этом чуть позже, а пока…

РВСН, то есть ракетные войска стратегического назначения – мощь и мускулы армии. Много написано про то, что представляют из себя ракеты, как они называются, как они прячутся от противника, и как одна ракета может в пыль обратить целые города. Обслуживание ракет доверено людям – но не каждый может сказать, что видел ракету, или даже – что делал для нее что-то важное. Потому как есть те, кто несет боевое дежурство, есть охрана, есть службы обеспечения, есть водители… А есть «вспомогательная сила». По сути – никто. Но они тоже нужны. И без них ни одна часть, полк или дивизия существовать не сможет.

Вот про случай в одном таком подразделении я сейчас и расскажу.

«Рексы» Н-ской части охраняли шахты с межконтинентальными баллистическими ракетами, которые были расположены практически прямо среди леса. Это и для дополнительного камуфляжа лучше, и людям служить тут удобнее. Вся инфраструктура давно подготовлена: дороги, небольшая казарма, боксы для техники, технические и учебные постройки, котельная для обогрева. Есть свой ЗКП - запасной командный пункт, есть места для охраны - в соответствующих местах расположены пулеметные башенки. А дополнительно периметры не на один раз обнесены колючей проволокой, к которой подключен ток и сигнализация.

Для солдат эта сигналка – вещь просто незаменимая. Казалось бы, с чего? За все время дежурные смены ни разу не видели шпионов, хотя о бдительности все мозги проел замполит. А при срабатывании сигнализации сразу «в ружье» встает оперативный наряд и мчит на место сработки. Бывает, что не раз в день. И что же солдатики там видят? А-а, не надо забывать, что это – лес. И когда зайчик, а еще лучше лиса попадет на проволоку – в армейских буднях настанет один лишний праздничный день. Потому и бегут ребятишки. Заяц – хорошо, разнообразие в рационе. И практика для «гражданки» - любой «рекс» через полгода уже умеет снимать с зайца «чулок», то есть шкурку целиком, и готовить зайца на огне. А вот если лиса…

Конечно, чаще всего рыжий «сюрприз» заберет тот, кто старше по призыву. В зависимости от качества хвоста, и если у него еще такого нет. Вероятен исход, когда все достанется кому-то из офицеров – но у них этого добра, как правило, завались, они на «точках» служат давно и свои хвосты уже поотбирали. Разве что какой новый или залетный… Но велик шанс, когда все достается тому, кто обнаружит находку первым. И тогда еще и скорняком на дембель можно уйти! Потому и торопятся солдатики на «вызов» - что там на проводах сегодня?

Вот практически и все веселые дни. Есть еще учения – если только без больших начальников поблизости, тогда уж точно невесело. А если начальства нет, тогда выдают побольше патронов, и можно залезть в башню и с ПКТ пострелять в серое, уже почти разрушенное здание старого ЗКП. Увы, в остальное время – скука и однообразие. Разве что пойти «сынов» погонять…

Я не помню точно, как звали этих двух таджиков. Пусть будут Аббос и Авлод, эти таджикские имена я нашел в Интернете. Не в имени тут дело.

Они уже прошли карантин и были направлены в «рексовскую» часть. Кем? Пока – той самой «вспомогательной силой», а в перспективе – кто знает? Командиры решат. Может – дизелистами потом возьмут, может – оставят кочегарами в котельной. По-русски оба говорили неплохо, но показывать это не спешили – зачем? Лучше притворится непонятливыми, говорят, это помогает в первый год службы… По нужде той самой котельной их и отправили в лес. Начальство все подробно объяснило: далеко не ходите - заблудиться не заблудитесь, но искать вас времени лишнего нет, а дров – их вон под боком, как грязи! Рубите-пилите сухостой, в тачку, и к котельной. Потом обратно в лес, и так до ужина. Вот и все задание, по-военному - наряд.

- Завтра – то же самое, послезавтра – тоже, потом поглядим, - дежурный сержант старался подбирать самые простые русские слова. – Топоры, пилы и тачка – у котельной, расписание обеда и ужина знаете…

Аббос и Авлод кинули инструмент в тачку и зашли в лес. Близко такого количества деревьев они еще в жизни не видели, потому какое-то время ушло на осмотр окрестных красот.

- Ладно, давай начинать, - предложил Авлод. Аббос нехотя потянулся за топором.

Сухостоя действительно было в достатке, кое-где деревья просто лежали на земле, и их даже не требовалось подрубать – только коли или пили на чурбаки, и все. У Авлода дело шло побыстрее, Аббос немного уступал. Не в умении – ему просто не хотелось этим заниматься. Но говорить об этом земляку – а здесь любой таджик был ему земляком – не хотелось.

До обеда время прошло быстро. С детства привычные к работе, оба не особо устали, тем более не шло речи о мозолях или заболевшей спине. Пообедав нехитрой солдатской снедью, – на обед давали суп, макароны и компот, - оба, будто по договоренности, отказались от сала, что звалось «вторым» и прилагалось на отдельной тарелке как дополнение к макаронам.

- А что, мясо белого медведя вера есть не велит? – усмехнулся сержант.

Аббос зло зыркнул. Он воспитывался в строгой семье. Но за него ответил Авлод:

- Нам нельзя есть свинину, - со специально выраженным акцентом сказал он. Но сержант на это не обратил никакого внимания.

- Да все вы так говорите первое время. А потом начинаете так ее жрать, что за ушами трещит. Ладно, двигайте за дровами…

- Неужели за этим мы пришли в армию? – зло выплюнул Аббос, когда они уже зашли в лес. – Есть свинину, подчиняться этим командирам, рубить им дрова?

- А что ты предлагаешь? – вскинулся Авлод. – Или у тебя был выбор? Меня отец отправил и сказал: служи, чтобы за тебя не было стыдно. Я не могу подвести отца, ему и так не сладко там, нас у него четверо, а я самый старший.

- Меня тоже отец отправлял, - начал оправдываться Аббос. – но эта не та армия, про которую я слышал. Это неправильная армия! В правильной армии не заставляют весь день маршировать или чистить нужники за другими.

Конечно, эти два молодых таджика имели право на свое собственное мнение. И те, кто им когда-то рассказывал про «правильную» армию, наверняка не говорил про наряды по роте, по хоздвору или по столовой. А Аббосу и Авлоду пришлось попасть в наряд по роте на второй день после прибытия из карантина. Там-то они на себе ощутили все «прелести» недосыпания, натирания казарменного паркета тяжелой «машкой» и оттирания грязного сортирного очка при помощи кислоты.

Весь оставшийся день они не разговаривали, хотя и ссорой произошедший между ними разговор назвать было нельзя. В каждом копилось что-то свое, невысказанное и несделанное. И назавтра это все должно было вырваться наружу.

Наутро, после завтрака, получив соответствующее «напутствие» от дежурного сержанта, Аббос и Авлод снова направились в лес. И скрывшись за спасительными деревьями, Аббос сразу бросил тачку, которую вез, уселся на пень и произнес:

- Все! Больше я им не слуга.

- Чего ты этим добьешься? – закричал на него Авлод. – Не здесь, так в другом месте тебя все равно заставят что-то делать. А это не самая тяжелая работа. Надо выдержать всего год…

- Нет, я не буду этого делать ни год, ни месяц, ни неделю, - закричал в свою очередь на земляка Аббос. – Ни одного дня, ни одного часа! Я хочу домой, и я уеду домой!

- Как? – развел руки Авлод.

- Надо просто сделать так, чтобы тебя признали негодным. И ты не мог служить в этой армии.

- Ты хочешь что-то себе сделать? – Авлод не мог в это поверить. – Аллах покарает тебя!

- Надо сделать так, как будто это произошло случайно, - стоял на своем Аббос. – Ты ведь поможешь мне?

Авлод покачал головой: - Нет, я не смогу…

- Тогда просто никому не говори, что я задумал, - сказал Аббос и потянулся за топором. – А если хочешь, можешь и себе так же сделать, и тогда мы домой вместе поедем.

Но Авлод снова покачал головой. Он с ужасом в глазах смотрел, как товарищ туго перевязал правую руку у кисти своим носовым платком – с помощью левой руки и зубов. Ему казалось, что все это происходит в каком-то страшном сне. И он еще раз попробовал воззвать к здравому смыслу Аббоса. Но было уже поздно – его земляк принял решение.

Положив посиневшую кисть на пень, на котором он только что сидел, Аббос взял топор в левую руку и сделал замах. «Что он собирается отрубать? – подумал Авлод. – Палец? Руку?» Он закрыл глаза и не открывал их, пока не услышал какое-то шмяканье. И открыл глаза одновременно с криком земляка.

Аббос решил отрубить себе четыре пальца на правой руке. Все, кроме большого. Однако левая рука не была у него развита так же, как правая, ею он не работал в своей жизни столь же часто. И сила удара не позволила топору отрубить пальцы с первого раза…

Авлод увидел потеки крови из ран, обезумевший от боли, и в тоже время вопрошающий взгляд Аббоса – как же так? Авлода вырвало. И в этот момент топор взлетел еще раз и довершил начатое – пальцы были отрублены, теперь уже полностью. Кровь хлынула на пень, с него – на землю. Аббос выронил топор и начал кричать еще громче, прижимая к себе изувеченную руку. Потом он побежал в сторону казармы. Авлода вырвало еще раз, но он, шатаясь, изо всех сил стал пытаться догнать земляка, стараясь не глядеть на красную дорожку, стелящуюся впереди него.

На счастье, офицеры знали, как вести себя в экстремальных ситуациях. Кто-то накладывал правильный жгут, кто-то решал вопросы по транспорту, кто-то созванивался с госпиталем. С раненым вышло хорошо – его оперативно отправили в госпиталь, где врачи все, что только было возможно, сделали грамотно и профессионально. Аббоса положили в отдельную палату, за ним был постоянный контроль и вежливый уход.

А вот родителям сразу сообщать не стали. Здесь офицеры, в данном случае – особого отдела, – тоже знали, как себя вести. И в первую очередь они решили поговорить с Авлодом. Долго тупить не получилось – не те попались собеседники. Не прошло и часа, как Авлод «лопнул» и все рассказал компетентным товарищам. Членовредительство было налицо. Завели дело, дождались, пока Аббос придет в достаточно приемлемое состояние – и маховик закрутился.

Суд проходил в дивизионном клубе, в течение двух дней. Удивительно, но при наличии в дивизии достаточно большого количества таджиков разного призыва никто из них – вообще никто! – не согласился пойти в процесс в качестве переводчика, как того требовало процессуальное законодательство. В итоге переводчиком стал солдат из нашей части. Он был родом из Таджикистана, но сам не был этническим таджиком, по национальности, - и об этом он с гордостью говорил, - он был памирцем. Язык он знал, но о таджиках отзывался, как правило, весьма уничижительно, и данная история только подтверждала его правоту в его же глазах.

- Ни один памирец так бы не поступил, - говорил он. Зная только одного памирца по жизни, мы ему, естественно, верили. Он был гордый, но честный и простой до смешного, из тех, про кого говорят: спустился с гор за солью и попал в армию. Скажете, старая шутка? Нет, это как раз про нашего памирца. У него военный билет реально вонял солью и по́том так, что все командиры шарахались. Кстати, именно от него я и знаю многие подробности этой истории, потому как в силу определенных обстоятельств побывать и на том, и на другом заседаниях у меня не получилось.

Случай этот стал достаточно быстро всем известен. Во всех частях его официально и в частных разговорах немало обсуждали. Почти все недоумевали: чувака можно было бы обвинить в трусости и нежелании служить. Но! – у кого хватит мужества второй раз рубануть себя по руке? Или это не мужество? Но тогда что? А если и нет – неужели чувак с такой внутренней силой задрожал перед перспективой двухлетнего армейского срока? Но чего он испугался? Его ж даже еще никто и не гонял толком – это для тех, кто может вспомнить о «дедовщине». Да и не дал бы он себя гонять – явно не слабак! Ну, и все по новой… Все сходились в одном: светил бы ему дисбат, вот только ведь он инвалид?!

На суд приехали родители Аббоса. Мать оба дня непрерывно плакала, отец же сидел, не двигаясь. Подсудимый корпел на своей скамье, опустив глаза и лишь изредка поглядывая на родителей. Забинтованную культю держала перевязь. На вопросы Аббос отвечал тихо, переводчику приходилось по нескольку раз его переспрашивать. Когда Авлод рассказывал, как было дело, он ни словом не поправил очевидца. Настало время, и судья попросил высказаться родителей. Аббос впился глазами в отца. Тот встал и достаточно отчетливо, по-русски, сказал:

- Когда я отправлял его в армию, у меня был сын. Сейчас у меня нет сына. – И сел.

- Папа! (возможно, он сказал «Дада», но я не готов утверждать точно, потому и написал это по-русски) – Аббос вскочил, насколько ему позволяла скамья, вытянув культю в сторону отца. Но отец уже сел и снова превратился в неподвижную статую. Сел и Аббос. Низко опустив голову, он уже не поднимал ее до самого конца заседания.

Решения суда ждали с нетерпением. И оно поразило.

- Четыре года колонии строгого режима… - зачитал судья.

Строгача! Не дисциплинарного батальона – реального срока в реальной тюрьме! Все так и обалдели. А подсудимый заплакал…

…Прошло почти тридцать лет с той поры. Я не знаю, как дальше развивались события, чем закончилось для таджика, названного мною в этом рассказе Аббосом, то тюремное заключение, и жив ли он вообще. Но эту историю я не могу забыть все эти годы. Для меня она – месиво из нескольких человеческих качеств. Мужества - пожалуй, трусости - да… и, наверно, – глупости.

Не дай Бог когда-то столкнуться с подобным.