Рыжая бесстыжая

Глава 1

Рыжая бесстыжая

Кому как, а мне всегда нравилось ладить что-то вручную. Пусть небольшое, такое, чтобы легко уместилось на полку с книгами. «Сережка, погуляй иди», говорила бабушка, «Сереж, лучше бы побегал вокруг дома», говорил папа. А я сидел и вырезал что-нибудь из картона и дерева. Планер там или ветродвигатель. Ну, бегать тоже бегал, но рождение нового под твоими руками мне нравилось еще больше. Бегать ума не надо.

Тот кораблик я, впрочем, сделал без всякого рабочего места и даже почти без инструментов. Отломил кусок сосновой коры в парке, и прямо шоркая ею по асфальту у дома, выточил-вышоркал или как там сказать, корпус с острым носом, гладкие круглые бока и закругленную корму. Дома осталось только довести красновато-бурую кору до ума, просверлить в палубе пару дырочек, и вставить мачту и бушприт из соломинок, а на них поставить пару парусов — прямой и треугольный. Слово «бушприт» я выговаривал с удовольствием. БушпрИт! В пять лет это очень важно, знать и уметь выговаривать сложные взрослые слова, да еще морские.

Был март, и ручьи уже пробивали снежные остатки, солнце светило не по зимнему, радостно, а мне приходилось к куртке (вместо шубы, наконец-то!) надевать резиновые сапожки ярко-желтого цвета. Я бы предпочел охотничьи сапоги с отворотами, но их у нас не продавали на мой размер… о детях вообще мало думают, делая интересные и серьезные предметы.

Я вышел во двор многоэтажки, прищурился на солнце, играющее в ресницах, и уже хотел брести искать ручей поглубже, когда меня и кораблик заметила та девчонка.

Она была рыжая, очень рыжая, прямо как Пеппидлинныйчулок, только гораздо красивее. В белой курточке, белых резиновых сапожках, очень чистых, в розовой шапочке с помпоном, «пумпошкой», говорили в детсаду. И у нее был яркий румянец, немного веснушек и вот такенные голубые глазищи. Рыжие локоны выбивались из-под шапки, хоть и заплетенные в подобие косы.

— Эй, мальчик! Стой, это кто тебе сделал?! — крикнула она на весь двор и побежала ко мне.

Вот только я терпеть не мог девчонок, еще больше — нахальных девчонок, и еще больше нахальных девчонок, хватающих мою работу без разрешения невымытыми руками.

— Тебе папа сделал, да? Дай помотреть! Дай!

— Сам сделал! — крикнул я, — лапы убери! Сломаешь!

— Сам ты лапы! Врешь небось! А ну!

— А ну! — мы начали толкаться, поскользнулись и, сцепившись в объятиях, растянулись на коварном мартовском ледке. Я приложился носом и теперь со страхом ощущал, как по подбородку бежит горячая струйка и капает красным, но обиднее всего, что кораблик, мой кораблик валялся со сломанной мачтой и бушпритом, вырванным с мясом, паруса порвались и смялись.

А эта лахудра (так плохих теть называла бабушка) уселась прямо на землю и закричала на меня же!

— Придурок! Жадюга! Сам все испортил! Зачем сломал, балда косорукая! Красиво было!

— Это я сломал? Сама придура! Чего полезла! Не умеешь ничего, а туда же! Корова рыжая, бесстыжая!

Как-то у меня получилось так срифмовать, не знаю. Тут она увидела кровь на моем подбородке.

— Ой, у тебя кровь!

— А я не знаю будто! Твоя работа, балда! Девчонки все тупые!

И, подбирая разбитый кораблик со слезами ярости и жалости, я добил ее окончательно:

— Рыжая ты коза драная! Рыжая дура бесстыжая!

Она так и осталась сидеть, кажется, готовясь заплакать. Ну и хорошо. Так и надо с этими… бабами. Тупая да еще и рыжая. Политесы ей.

А кораблик я дома починил, корпусу ничего не сделалось, и ходил пускать в ручьях, пока не потерялся он где-то под колючими кустами. Я оглядывался, не идет ли противная девчонка, и облегченно вздыхал — не идет. Но что-то мешало радоваться, какая-то тень сожаления, что эта рыжая корова криворукая ничего не увидит.

А потом, в начале лета, я снова увидел ее. Она меня узнала. Но ее вела за руку красивая высокая женщина с зеленом платье, чуть рыжеватая, но не настолько, и с такими же глазами. И сделать гадкая девчонка ничего не могла — в чистеньком голубом, в горошек, платьице и белых сандалиях при маме не забалуешь и драться не полезешь. А я хотел швырнуть в нее грязью…, но только крикнул: «Эй, ты, сопля рыжая-бесстыжая!»

Она дернулась, я видел, но мама что-то строго сказала, и девчонка стихла, только показала мне кулак. Очень забоялся!

Ее, сказали соседские пацаны, звали Злата, такое вот выпендрежное имя. Хотя ей подходило. С намеком на золото. Только я при встречах не забывал крикнуть «рыжая-бесстыжая»! Она в ответ показывала противный розовый язык или плевалась. И никакого золота я не находил. Медная проволока вместо волос, да еще скрученная.

Говорят «прошли годы» — не знаю, скорее протекли, незаметно, как весенние ручьи, убежали, в детстве каждый год особенный, выпуклый, памятный, потом все сливается, уже к старшим классам в памяти остаются важные события…, а иногда и пустяки какие. Как когда я встретил ее после выпускного — училась она в другой школе, а тут все выпускники в сладком дурмане свободы высыпали на улицы. Девицы в школьной форме, укороченной, с лентами через плечо, да еще в туфлях на каблуках — не то конкурс красоты, не то цирк!

Но она шла в длинном синем платье, облегающем, с разрезом сбоку, переговариваясь с подругами, довольно противными. И опять мы друг друга узнали. Подошла ко мне, наплевав на то, что все смотрят, оглядела голубыми глазищами, скривила яркие губы и сказала (а высоко уложенные волосы полыхали огненно над открытым белым лбом):

— А, враг мой, знатный кораблекрушитель Сережка? Ну что, в мореходку пойдешь, моряк-с-печки бряк?

— И пойду! Уж лучше, чем бумажки разгребать, как ваша сестра. Завидуешь, рыжая бесстыжая? Ах, прости, я уже забыл, как там тебя… Золушка?

— Иззавидовалась, селедкин хвост! Потопнешь — не возвращайся, капитан Врунгель!

И уплыла, пока я соображал, что сказать.

Когда меня собирали в мореходное, дым в доме стоял коромыслом — мама печет блины и всплескивает руками — не забыли ли чего, бабушка перебирает уже уложенные вещи «для Серенького вот еще носочки, сыро ведь там», просто «спасайся кто может», хорошо, отец на работе и в панике на палубе не участвует.

На звонок открывать пошла бабушка, там послышался молодой женский голос, дверь хлопнула… бабушка, с немного растерянной улыбкой, внесла в комнату пакет, перевязаннй синей ленточкой. «Сереж, там какая-то киноактриса тебе передала». Актриса!

Я разорвал пакет. Скоро форменку новую примерять, тут какие-то девицы…

Там была отличная тельняшка моего размера. И конверт без марки и подписи — из него выпало цветное фото, так десять на двенадцать.

Все такая же рыжая, только в зеленом коротком платье, на фоне пальм и синего моря — на юге, конечно, шевелюра как огонь горит, локоны на открытых плечах, но лицо, вот странно, не нахальное, как в ту встречу, скорее загадочное. Любят на себя смазливые девицы напускать этакий джокондовский вид. И не загорела почти — только веснушки ярче видно. Так ей и надо, ходи крапчатой.

А на обороте: «Сергею Врунгелю от бесстыжей, на короткую память моряка». И адрес, отчетливо выведенный красивым круглым почерком.

Ну, я написал, злорадствуя немного, но без грубостей. Чего старое ворошить. Завидуешь мореманам в своей обыденной житейской луже? Вот и хорошо, вот и расскажу поподробнее, как ходили курсантики в первый рейс на знаменитом нашем «Крузенштерне» аж до Сицилии. И как на вахте стоять и увидеть стаю дельфинов у полубака, на розовом рассвете. Да и про всякие забавные случаи из курсантской жизни.

Она, как ни странно, написала в ответ — про житье студентки-биолога. Биолог! От одной масти все тигры разбегутся. Довольно ехидно прошлась по моим бескозырками-клешам. И подписалась — «Рыжая-бесстыжая».

В общем, курсантская жизнь не так уж течет молоком и медом. И бывает тяжко и одиноко, казарма есть казарма, не для Вертеров житье. Куприн не даст соврать. А ее письма словно огоньки вспыхивали каждый месяц. «Серега, тебе от твоей красотки, пляши!» Фото, конечно, мне не удалось утаить. Ребята завидовали — не будешь же объяснять, что мы просто старые верные враги.

И родным, когда приехал в отпуск, не будешь же объяснять, почему тебя встречает у вагона такая… такая, в блестящем костюме, словно с обложки. Просто «подруга моя, Злата».

Там уже в отпуске я морально обязан был приглашать ее на концерты или в кино… нет, я не расстроился, бродить с ней было куда приятней, оказалось, чем в одиночку. «Врунгель» и «Бесстыжая».

Да, мой самолет объявляют, точно. Как у нас говорится, не стой на комингсе, сюда или отсюда. Закругляюсь. Знаете, вы мой номер запишите, будете у нас в Питере, дивный город, скоро белые ночи, вы позвоните, я вам экскурсию на «Красина» организую. Первый наш ледокол, у меня там кореш с мореходки. И в Морской музей бесплатно проведу. Жена своей фирменной наливкой угостит. Я ведь ее наедине так и зову иногда — «рыжая бесстыжая».

14. 02. 2018.