Русский яхтинг, бессмысленный и беспощадный
КАК МЫ СТРОИЛИ И СДАВАЛИ ЯХТУ
Если хотите заработать на яхтах, никогда не пытайтесь их строить
Народная немецкая мудрость.
В начале 90-х мы пытались создать небольшую яхтенную верфь. Хотя фирма наша довольно быстро развалилась, это всё же был бесценный жизненный опыт, и, как говаривал Винни Джонс, "Было круто!"
Близилось к завершению строительство первой металлической лодки, но и октябрь уже подходил к концу. Первые белые мухи кружились в воздухе, когда яхту наконец выкатили из цеха и начали готовить к отправке.
Комплект документации по перевозке на железнодорожной платформе был утверждён.
Поскольку охрану по дороге планировалось организовать силами сотрудников фирмы, внутри, для создания комфортной температуры необходимо было установить временную печку. Финальный проект яхты разрабатывал Вася Суханов, бывший конструктор советских ракет. Ему и поручили выполнить чертёж этой печки. Рабочие сварили печь, установили на место. И тут выяснилось, что кирпичи, которые должны располагаться по периметру топки, никак не лезут между листами железа. К удивлению конструктора оказалось, что кирпичи в реальном мире имеют несколько другие размеры, чем в справочнике. Поэтому в итоге мы накололи кирпичи поперек и натолкали на предназначенное для них место небольшими кусочками.
Поездка на платформе, даже и внутри большой яхты – занятие не для слабонервных. Твердого расписания движения нет, платформа может на пару дней зависнуть на какой-нибудь захолустной станции; можно отстать от поезда, увлекшись сбором угольных брикетов, в изобилии разбросанных по путям, походом в магазин или в душ.
Ехали мы вчетвером. На остановках каждый раз вылезали, ломиками подтягивали ослабевающие крепления из проволоки, но к Саратову яхта всё же ушла вперед относительно меток сантиметров на двадцать. Проходящие мимо обходчики как бы между прочим сообщили, что, в связи с нарушением развесовки платформу отцепляют и угоняют на запасные пути. На вопрос, что же нам делать, они пожали плечами, и сказали, что их дело только отцепить. Крана у нас для перестановки яхты, разумеется, не было, зато с собой было много краски всякой-разной. К следующему обходу метки на платформе и на яхте располагались уже строго напротив друг друга.
В Крымской рано утром нас разбудил громкий стук. Выскочив наружу, мы обнаружили мужика, который топором вырубал из-под яхты кильблок. На закономерный вопрос: «…», не содержащий цензурных слов, мужик сказал:
«Да вам уже тут недалеко ехать – вон, за горкой Новороссийск».
Впрочем, положив топор на плечо, мужик удалился, от греха подальше.
А ехать-то нам надо было отнюдь не в Новороссийск, а в Темрюк.
Начальник смены пообещал, что завтра мы туда отправимся, но ни завтра, ни послезавтра, ни через два дня мы никуда из Крымской не уехали, более того, платформу отогнали подозрительно далеко от станции, да ещё и поставили рядом с кучей металлолома, в тупик. Каждый день уже следующий начальник смены обещал отправить нас в Темрюк, но яхта оставалась на месте. Мы уже освоились, нашли душ, пивной киоск и некоторые развлечения. Как-то с утра обнаружили, что веревка, обтягивающая тент на лодке, срезана, и теперь тент просто лежит под своим весом. Ну, конечно, такой замечательный капроновый шнурок в хозяйстве каждому пригодится! Ладно, у нас с собой было ещё много верёвки.
В итоге, тот начальник смены, который первым пообещал нас отправить «завтра», второй раз за время нашего пребывания на станции заступил на дежурство. Он очень удивился, обнаружив, что яхта всё ещё здесь. Просмеявшись, он объяснил, что никому из дежурных не хотелось брать на себя ответственность, - пускать негабарит по горной дороге, и каждый следующий передавал нас дальше, пока они все по кругу не сменились. Он повторно обещал нас отправить, и сдержал свое обещание. Наутро мы были в Темрюке.
Там в ожидании прибытия яхты уже несколько дней жили сотрудники нашей фирмы, не предполагавшие такой задержки в пути.
Пока лодка стояла еще на рельсах, прибежал начальник местного яхт-клуба. Видимо, выпив в теплой компании, растроганный встречей, он, не зная, чем нас удивить, поведал, что на рыбзаводе за забором работает его жена, и отвел меня и Толю Дорофеева к ней, «за рыбой». Там, сославшись на дела, оставил нас, и убежал, перепоручив супруге. Его жена была на голову выше своего мужа, да и объёмы имела внушительные. В фартуке, в огромных рабочих рукавицах; выглядела она весьма впечатляюще. Уперев руки в бока, она некоторое время с презрением наблюдала за тем, как мы неловко набираем с конвейера первую попавшуюся рыбу, затем отогнала нас, отобрала пакеты, вытряхнула оттуда то, что мы успели нагрести, и выверенными точными движениями начала выхватывать с движущегося конвейера отборную сельдь. Как впоследствии оказалось, каждая – с икрой. Икры получилась полная сковородка, и жареная икра была бесподобна.
Толя Дорофеев, с его золотой улыбкой, был бесподобен на обратном пути с рыбзавода. Он нашёл душевую, договорился по времени, когда нам всем можно будет подойти помыться. Заприметив табличку с надписью «Метеорологическая служба», он не упустил случая зайти в кабинет, где сидела скучающая девушка, тут же сразил её своим обаянием, и договорился на встречу с ней. Все заводские собаки, со злобным лаем выскакивающие из-за каждого угла, при его словах: «Бобка друг!» начинали вилять хвостом и нежно поскуливать.
В числе вновь прибывших приехал Коля Пономарев. Физик-ядерщик, невероятно светлая, но невостребованная по тем временам голова. Он недавно устроился к нам, и первое время приходил на работу в костюме и при галстуке. В дальнейшем, из атрибутов советского интеллигента он сохранил только очки и аккуратную лысинку.
Когда на яхте при нем первый раз разлили по кругу, он выдавил из себя невероятное:
«Э…, собственно, я не пью».
Разливающий, - Толя Дорофеев, без запинки выдал в ответ:
«У нас демократия. Пей, сука!»
Сраженный алогичностью данной фразы, Коля выпил, и впоследствии от коллектива не отрывался.
Яхту тем временем перегрузили с платформы на большую ржавую баржу, палуба которой была усеяна (также ржавым), железом. Перегружал мощный плавучий кран.
Потом баржу перегнали в другое место и поставили рядом с огромным плавучим ремонтным доком. Рядом оказался также старый колесный пароход, поставленный на вечный прикол, и выполняющий роль гостиницы. Запомнилось огромное панно в холле этого парохода, выполненное из кусочков шпона различных пород дерева. На панно было изображено что-то в духе социалистического реализма. Впрочем, изготовлена картина была весьма искусно; полгода понабирав шпон для яхтенной мебели я уже вполне мог оценить всю сложность работы.
Темрюк – это, в том числе, винный завод. Руководство завода оказало неоценимую помощь в работах по подготовке к сбросу яхты на воду в том, далеком 1992-м году, и в следующем, 1993-м, когда по накатанной дорожке привезли вторую яхту. В знак благодарности, печка, верой и правдой служившая нам всю дорогу, отошла кому-то из начальства – на дачу.
Одно из посещений кабинета директора винзавода (из рассказа Жени Гамберга, коммерческого директора нашей фирмы):
Кабинет стандартный, советский. Вдоль стены – несколько 50-литровых бачков с различными винами.
Женя: «Здравствуйте, мы вот тут яхточку привезли…»
Директор, сидящий за столом, кивает в сторону бачков:
«Наливай!»
Женя наполняет 250мл эмалированную кружку, стоящую на бачке, вином из краника.
«Пей!»
Женя отпивает немного.
"Пей давай!"
Женя допивает кружку, ставит.
«Наливай еще!»
Женя: «Э-э…»
«Наливай, говорю!»
Женя: «Да, собственно…»
«Что, не нравится?»
«Да нет, вино отличное…»
«Ну так наливай! Это тебе не та дрянь, что к вам в город в бутылках с нашими этикетками привозят!»
…Женю мы увидели издалека. Шел он, мягко говоря, неуверенно, и мы, побросав работу, кинулись на перехват. Хорошо, успели поймать его до того, как он добрёл до узких сходней, соединяющих баржу с берегом. Подняли его на яхту не без труда, поскольку к тому времени она стояла уже с установленным килем, на высоком кильблоке. Уложили спать.
Боюсь, сложится впечатление, что мы только и делали, что пьянствовали. Это совершенно не так. Работали много и тяжело. После того, как лодку насадили на киль, и закрепили его шпильками, киль еще был обварен по периметру. Толя Дорофеев, надев очки-консервы, чистил шов, и не видел, как искры от болгарки подожгли на нем телогрейку. Он бы так и продолжал работать и пылать, и в буквальном смысле сгорел бы на работе, но болгарку у него отобрали, а телогрейку сорвали и затоптали в близлежащей луже.
Сварщик Коля Ахматнуров – совершенно далекий от моря человек. Он откровенно скучал вечерами. И вот однажды ему запотемило сходить на рыбалку. Ловить рыбу в той помойке, которая плещется рядом с доками – бред полный. Тем не менее, небольшой полиэтиленовый мешок какой-то мелочи он надергал. Вернулся гордый на лодку, бросил мешок в нержавеющую мойку на камбузе, и важно молвил: «Чистите!»
Паша Вдовин нашелся тут же:
«Коля, у нас правила простые – кто наловил, тот и чистит».
Полночи Ахматнуров чистил рыбу и варил уху, которую, впрочем, никто не ел. Рыбы нормальной было навалом. И на местном рынке за копейки, и бесплатно. За селёдкой на рыбзавод мы ходили ещё не раз. Её жарили, солили, и даже потом угостили солёной рыбой местного пса, шлявшегося неподалеку. Бедный пес, налопавшийся с голодухи до отвала, с пеной на морде бороздил окрестные лужи, а в дальнейшем близко даже не подходил, облаивая нас издалека. Кто-то, уже поздно, вспомнил, что собак солёной селедкой кормить нельзя…
Неподалеку от нас бичевали такие же, практически, как мы (ну, «немножко покруче»), судостроители (вроде, из Нижнего Новгорода), со своим супер-пупер кораблем – транспортировщиком танков под названием «Серна». Они так же точно возились целыми днями со своими железками, готовясь к сдаче. Внушительных размеров редан[1] под днищем, предназначенный для создания кавитационной каверны[2], вызывающие уважение, солидные винты. Два дизельных движка, как у нас на яхте, служат лишь в качестве аварийных генераторов, а вот приличного диаметра ходовая турбина должна разгонять «Серну» до 80 км/ч с полной загрузкой.
Жертва конверсии, эта лодка, в начале девяностых лишившаяся изначального предназначения, для которого строилась, в данный момент готовилась к продаже в жаркие страны, как средство перевозки скоропортящихся продуктов.
Белые мухи догнали нас и в Темрюке. В день спуска на воду крупными хлопьями пошел снег.
Заканчивался ноябрь, когда яхта коснулась, наконец, воды. Села, как ни странно, по ватерлинию, отрисованную на бортах еще в центре самого большого материка планеты. Тут же нашлось отверстие, просверленное два года назад, для слива дождевой воды из корпуса.
«Я же говорил вам, что оно там есть!» - укоризненно бормочет Саня Злобин. – «Я сам его сверлил».
Подъем из воды и устранение течи отняло еще некоторое время. Наконец, яхта закачалась рядом с подъемным краном.
На кран была заведена пресная вода, рядом находилась дизельная заправка, и мы решили сразу заполнить все емкости соответствующими жидкостями. С тех пор я знаю, что воду под давлением в танки подавать не рекомендуется. Сперва ничего не предвещало беды, зато, когда шланг всё же вырвало из палубной горловины, фонтан, поднявшийся вверх на несколько метров, окатил зрителей, выстроившихся вдоль поручней на платформе, к которой была ошвартована лодка.
Заправка дизелем прошла без происшествий.
Яхта резво бежала под двигателем вперед, но остановить ее оказалось проблематично, да и задний ход оставлял желать лучшего. Пришлось нырять, и заклинивать складной винт.
Выход из лимана, в котором расположен порт, довольно длинный, и идёт по плавням[3]. Справа, в одном из заливчиков, стоят два сторожевика. На выходе - несколько сухогрузов на якорях.
Море нас встретило высокой короткой злой волной.
Ну да, наш город далеко не морской, и из двенадцати человек, вышедших в этот день на яхте, половина такого количества воды сроду не видывала. Я, собственно, даже поначалу и не понял, почему народ вдруг заскучал, и начал подтягиваться к леерам. Те, кто находились внутри яхты, стремглав повыскакивали, …и тоже - к леерам.
Валера Иванов мужественно настраивал дизель в грохочущем моторном отсеке. Генератор он отремонтировал уже давно, и чем занимался в данный момент, я уже не помню. Помню, что спустился вниз, узнать, не надо ли ему чем помочь. В это время раздался страшный треск, будто по корпусу лодки начали лупить свинцовой дробью из огромного пылесоса. Мы с Валерой, зажимая уши, вынеслись наверх.
«Что это было?»
Нам молча указали на стремительно удаляющееся облако водяной пыли. В этот день «Серна» также вышла на ходовые испытания.
«Вы только от берега отойдете, и сразу утонете», - так говорили моряки с больших кораблей, появляющиеся рядом с баржей, на которой велись работы по сборке лодки.
Яхта, как мы убедились, сразу не утонула, однако, сдавать её мы должны были в Геленджике. За неделю до описанного выше пробного выхода в море, там бушевал шторм, и, по слухам, в Новороссийске и Порт-Кавказе корабли выбрасывало на берег. Оптимизма слухи не вызывали, и, прикинув, что переход будет тяжёлым, Женя Гамберг засобирался на телеграф. Заказчику ушла телеграмма, с просьбой подъехать в Темрюк и принять лодку на месте.
Вечером прикатил мужичок на ржавой чебурашке.
«Мужики, хозяин просит лодочку все же пригнать в Геленджик. А чтобы вы не очень долго думали, он передал вам небольшой бонус».
«Бонус» лежал на пассажирском сидении чебурашки и представлял из себя полиэтиленовый мешок, доверху набитый пачками с красными червонцами. С изображением Владимира Ильича, конечно.
Стимул был весьма и весьма весомый, и мы начали готовиться к походу.
Было пасмурно и как-то совсем не светло, когда яхта вышла из Темрюка и взяла курс на Керченский пролив. Шли под дизелем. Вахты распределили, как обычно, - два человека на вахте, каждый за рулем по два часа. Первыми на вахту заступили мы с Саней Злобиным.
Начал рулить я. Непромоканец, сшитый из легкой прорезиненной тканешки, от брызг и воды, периодически захлестывающей кокпит, защищал плохо, к тому же, было довольно холодно, и дул пронизывающий ветер, но больше всего, конечно, народ страдал от качки. Более-менее нормально себя чувствовали трое – Коля Юрьев, Толя Дорофеев, и я. Саня, помучившись полчаса рядом со мной в кормовом кокпите, поменяв за это время сотню поз, ушел вниз. Ближе к концу моей полувахты Юрьев поманил меня, принял руль, и прокричал в ухо: «Иди, полюбуйся на своего напарничка!»
Саня бесстыдно «хрючил» в кормовой каюте, откинувшись на спинку дивана. Голова его была запрокинута, рот открыт; мокрые штаны непромоканца он спустил до колен. Было очевидно, что ему, в общем-то, совсем неплохо.
Мы решили, что будить сошедшего в нирвану человека грешно. Я встал за руль снова. За последующие три с половиной часа Коля поменял меня еще один раз, пока я бегал в туалет.
В гальюне забавно. Пол то проваливается куда-то вниз, то поддает снизу так, что коленки подгибаются. Ну и болтаешься, соответственно, как карандаш в стакане. В салоне Колька Ахматнуров, взявшись двумя руками за поручень, смотрит в иллюминатор. Цепляясь взглядом за горизонт, он очень комично прячется, когда очередная волна иллюминатор захлестывает. Зеленый Вася Суханов сидит на краешке дивана, зажав ведро ногами, а когда оно убегает, слабыми взмахами рук пытается это ведро поймать. Наверху далеко не каждая волна, но примерно каждая девятая или десятая, залетает в центральный кокпит, и парням какое-то время приходится сидеть по пояс в холодной воде, пока она медленно уходит сквозь шпигаты.
Уже совсем стемнело, когда меня, наконец, сменили. Сходив пару раз вниз, и решив, что меня совсем не укачивает, я раздухарился до того, что решил пойти лечь спать.
В салоне почти ничего не изменилось. У Васи всё те же приключения с ведром; он продолжает ловить его по всей каюте, не обращая внимания на полный хаос, творящийся вокруг него. Кинокамера, фотоаппараты катались по полу, вперемешку с ломтями хлеба и нарезанной колбасой. Насвистывая под нос, я по-быстрому прибрался, скинул непромоканец, и прилег.
Закрыл глаза.
...И тут меня торкнуло.
Гораздо поспешнее, чем снимал, я принялся напяливать непромоканец, причем перед глазами окружающие предметы начали расплываться и наслаиваться друг на друга. Рванулся к выходу из каюты, но там меня уже поджидал разудало-веселый Колька Юрьев, весь мокрый, взъерошенный, но с улыбкой от уха до уха. Он свесился вниз из кокпита, загораживая спасительный выход.
«Валя, дотянись за мармеладиком».
Секунду подумав, и решив, что еще успею, «пока не началось», я нахожу мармелад и отдаю Коле. Тот, выудив из мешка пару конфет, протягивает вниз, Васе:
«Вася, конфетку?..»
Нашего инженера незамедлительно выворачивает в ведро.
Я успел. На свежем воздухе, при наличии в видимости горизонта, головокружение и тошнота быстро проходят.
На входе в Керченский пролив волна и ветер стали попутными, все почувствовали себя гораздо легче. Измотанного Василия удалось выманить из каюты. Смутно помню, как на проходе косы Тузла сидел у экрана эхолота, за штурманским столом, и диктовал наверх глубины. В Порт Кавказ пришли в темноте, ошвартовались у бетонного причала, как водится, увешанного старыми покрышками.
С утра Женя с Колей Юрьевым поскакали на телеграф и отправили заказчику телеграмму с просьбой приехать и принять яхту здесь, на месте. «Погода плохая, идти дальше возможности нет».
После обеда приехала уже знакомая ржавая чебурашка. Мужик достал с пассажирского сиденья «бонус» …
...И мы стали готовиться к утреннему переходу в Керчь, к погранцам, с тем, чтобы получить разрешение на выход в Черное море.
Несколько человек из Порта Кавказ уехали домой. Зато приехал Серега Федоров – начальник участка, на котором варили корпуса, и Рома (фамилии не помню). Рома был из Питера. Предполагалось, что он начнет работать на верфи в качестве ещё одного конструктора. Паша Вдовин почему-то прозвал его Чикатило-2.
С собой я брал трехтомник Толкиена «Властелин Колец». Прочитал; времени было предостаточно, но особо «не вставило». Поскольку больше литературы не было никакой, книгу пытались читать все, но больше половины первого тома никто не осилил, зато шутки «про гномиков» стали неотъемлемой частью жизни на яхте.
Толя Дорофеев подобрал где-то беспризорника лет десяти-двенадцати. Парнишка пытался проскользнуть на паром до Керчи, но у него в этот раз не вышло, и он слонялся по набережной, продуваемой отнюдь не летним ветром. Видимо, какие-то воспоминания из тяжелого детства породили отцовскую заботу в Толиной душе, и он, пригласив пацана на яхту, накормил его, и, пообещав, что завтра тот будет в Крыму, даже уложил спать рядом с собой. Наутро парнишка исчез. Исчезла также некоторая сумма денег из Толиного кармана.
На снимке Рома (Чикатило-2).
В порту Керчи – первое, что бросилось в глаза, это, конечно же, белоснежный корпус яхты «Гидра», стоящий на берегу, на высоких кильблоках. Мы постарались подойти и встать поближе. Керченское предприятие «Дельта» варило «Гидры», а также на стапеле у них стояла (вроде бы) тридцати шестиметровая стальная яхта, корпус которой был практически уже сварен. Внутренней обстройки выполнено не было, и мы, побродив по лабиринту внутренних помещений, и прикинув, сколько же тут работы, сразу загрустили. Посмотрели и «Гидру». Палуба у нее крылась дубом, но доделана еще не была. Внутри – обычные прямоугольные дубовые шкафчики, а все остальное – оклеено пенепленом. Но моторный отсек, с отличной звукоизоляцией и овальными проемами в переборках, закрывающимися герметичными дверьми, с вращающимися ручками, как на подводных лодках, внушал уважение.
Впрочем, по качеству отделки наша лодка с большим отрывом выигрывала у своей Керченской сестры.
Поэтому начальство фирмы «Дельта», испросив разрешения, устроило экскурсию для своих работников на нашу яхту, а вечером для нас организовали банкет и бесплатно заселили в гостиницу, подбросив до неё на служебном автобусе.
Да, мы очень гордились тем, что построили такую лодку.
Утром идём в магазин. В ходу в Крыму тогда были «купоны» - смешные невзрачные бумажки. Мы отоварились, заплатив за продукты 1:1, а на выходе кого-то из нас придержал за рукав молодой человек, и шепотом сообщил, что курс в государственных обменниках - 4,7 купона за рубль. Первый попавшийся на улице человек с радостью отдавал за рубль десять купонов. Но в государственных предприятиях торговли держали курс 1:1.
Скромно попили пивка в баре неподалеку и побрели в город, «менять валюту». Обменяв, почувствовали себя настоящими интуристами. Цены, реально, в переводе на рубли были смешные. Единственно, что, допустим, в промтоварах что-то купить можно было только по предъявлению местного паспорта. Но, если поразмыслить, то и это оказывалось небольшой проблемой.
Черное море встретило высокой, но пологой и длинной волной. После пережитого в Азовском, все чувствовали себя, можно сказать, отлично. Все, кроме недавно прибывшего Ромы. Он занял место Василия – прямо под входом в кают-компанию, на краешке дивана, с ведром в обнимку.
Вася же кайфовал в центральном кокпите. Немыслимая мука больше не отражалась в его светлых глазах.
Слева уплыли назад огни Анапы, потом, в глубине бухты долго маячили огни Новороссийска.
Вход в бухту Геленджика – это был чистый восторг. Слабенько дунуло в лицо ТЕПЛЫМ! ветерком, вода разгладилась. В ней отражались созвездие разноцветных прибрежных огней. Доносились отголоски музыки с дискотеки. Встали к центральному пирсу, и гонцы вприпрыжку поскакали в город. Надо же как-то отметить прибытие. Поблизости работал только круглосуточный коммерческий киоск, и парни скупили все, что там было. Было:
початая коробка турецкого баночного пива;
неполный ящик советского шампанского;
распечатанная упаковка сникерсов.
Боже, как наутро у всех болела голова!
Дня три мы катали заказчика и его многочисленную родню по бухте, с парусами и без. И даже снимали фильм на 16-мм пленку.
Посетили, конечно, и одноэтажный ресторан, расположенный неподалеку от места стоянки яхты. Официант принес космический, по его понятиям, счет, и, настороженный, встал неподалеку. Было, по его мнению, чего опасаться. Толпа небритых, обросших, плохо одетых людей не выглядела платежеспособно. Но мы ведь были сказочно богаты! В туалете уже валялись красные червонцы с обугленными краями, от которых кто-то пытался прикуривать. Небрежно бросив на стол несколько мятых бумажек, попросили все повторить.
Геленджик в начале декабря не то чтобы утопает в зелени, но травка и листочки местами есть.
А дома нас ждал устойчивый снежный покров и вторая «Гидра».
[1] Реда́н (фр. redan «уступ») — «ступенька» на днище глиссирующих катеров.
[2] Кавита́ция — физический процесс образования пузырьков (каверн, или пустот) в жидких средах, с последующим их схлопыванием и высвобождением большого количества энергии.
[3] Пла́вни (только мн. число): Длительно затапливаемые поймы рек и озёр, и дельты, покрытые зарослями кустарника, тростника, рогоза или осоки.
ВЕСЁЛЫЕ ЗАРИСОВКИ С ПАРУСНОЙ РЕГАТЫ
"Человек не может сидеть без дела". (A man cannot just sit around)
Ларри Уолтерс[1]
После занятий водным туризмом я бросил пить и вернулся в парусный спорт.
В начале 2000-х стало трудно собрать хорошую компанию в поход, да и походы больше превратились в выезды на машинах с каяками. Эти выезды не были особо интересными, и я вспомнил о большом и светлом, - о том, что украсило мою юность - о походах под парусом.
...И пришел в наш местный яхтклуб в Екатеринбурге.
С яхт-клубами так - чем он дальше от центра Москвы, тем он менее пафосный, и больше напоминает те клубы, что были при Союзе.
Дело было зимой. Яхтсмены просто делились воспоминаниями о лете, показывали фильмы и слайды с регат и из походов. Кроме этого в клубе играли в бильярд, настольный теннис, по праздникам устраивали вечеринки с приглашёнными артистами. По субботам - футбол. Душевно, в общем. В клубе мне понравилось.
Пригласили на регату во Францию, на "Лазурный берег". Я сначала отказался, - дорого! Домой вернулся, - спать не могу. Хочется, и всё тут. В общем, поскрёб в закромах, и на следующий день отзвонился организаторам, что еду.
Было это всё на майские праздники. Стартовала регата в Каннах, прямо от Дворца фестивалей, с его красной дорожкой. Наша лодка по результату всех этапов была первой, и призовыми деньгами получилось даже немного отбить затраты. Франция, как место для путешествий, понравилась не очень - слишком всё цивильно, слишком тесно, - дикой природы толком нет. Но как же круто жить и передвигаться на парусной яхте!
В общем, в сентябре я уже отучился в яхтенной школе у английского инструктора, в Турции, и получил удостоверение на право управления, с которым можно брать лодки в аренду по всему земному шару. Ну и в Турции путешествовать по многочисленным живописным бухтам оказалось весьма увлекательно.
В конце октября практически весь яхт-клуб засобирался на традиционную международную регату в турецкий Мармарис, ну и я решил съездить. Это одна из крупнейших в мире любительских регат, куда собираются яхтсмены со всей Европы, закрыть сезон. Расскажу о ней подробнее, тем более, есть, что вспомнить.
Веселье началось практически еще с Анталии, точнее, в автобусе Анталия-Мармарис.
Инициативная группа забронировала автобус, и мы со Славой купились на дешевизну доставки наших бренных тел в точку назначения.
Не знаю, почему, но среди русских яхтсменов, передвигающихся в автобусе, всегда находится какой-нибудь пьяный клоун, который сначала пытается затеять драку, потом лезет с советами к турку, ведущему машину по горной дороге, хватается за руль, и успокаивается только после того, как ему в руки суют микрофон, включают громкую связь, и он долго и немузыкально что-то воет. Автобус только отходит от аэропорта, а он вспоминает, что забыл справить нужду (хотя всех еще в самолёте предупреждали, чтобы по прилёту все первым делом посетили туалет!), и выдвигает гениальное предложение остановиться по этому поводу. Несмотря на общее недовольство, дисциплинированный турок заруливает на ближайшую заправку. Первым, расстегивая ширинку на ходу, спешит наш герой, а мужская часть пассажиров автобуса, как зомби, идет на свет магазинчика при заправке, и возвращается, неся в каждом промежутке между пальцами обеих рук бутылки с пивом.
Собственно, дальше можно не продолжать. Вместо пяти часов мы едем восемь, и эти лишние три часа превращаются в пытку, поскольку с нашей яхты приходят угрожающие известия.
Экипаж на яхте, как это часто бывает – сборная солянка. Все покупали билеты себе самостоятельно, и добираются до места в разное время.
Только отъехали со Славой от Анталии – звонит Макс. Он, по-видимому, уже в марине[2].
Слава подносит трубку к уху и большим пальцем нажимает кнопку ответа. Раздаются оглушительные душераздирающие звуки. Примерно так мог бы звучать последний звонок из ада.
Слава резко отдёргивает телефон от уха, и держит перед собой, непонимающе глядя на экран.
Сквозь немузыкальный шум и громкий визг прорывается голос нашего товарища:
«Слава, тут п-ц!»
«Максим, что там у тебя?» - вопрошаем хором.
«Я же вам говорю русским языком, тут п-ц!» - несколько раздраженно отвечает Макс, затем раздаются звуки, напоминающие звуки борьбы, резкий стук, и связь обрывается. Попытки дозвониться с двух наших телефонов положительного результата не приносят: «Абонент временно недоступен»
Автобус мчит в ночь. Слава ковыряется в оглохшем ухе. На душе неспокойно.
Ситуация немного проясняется после звонка Игоря Буковского.
Буковский – он из Латвии.
Поэтому у него прелестные звонки на телефоне, установленные на разных людей.
«Взвейтесь кострами, синие ночи…»
«Коричневая пуговка валялась на дороге…»
«Орленок, орленок, взлети выше солнца…»
Опытный Слава в этот раз сначала нажимает кнопку ответа, после этого осторожно подносит трубку к уху. Буковский воспитан, он говорит почти спокойно. Тон слегка повышен только в связи с необходимостью перекрыть все тот же непонятный фон, который присутствовал и в звонке Максима:
«Слава, ты кого пригласил в экипаж? Я с этими придурками в море не пойду».
Слава пытается по телефону объяснить, что экипаж он собрал очень неплохой, все ребята отличные…
Буковский: «Ты приезжай сюда, посмотри на своих отличных ребят. Я ухожу в отель, созвонимся утром».
«Игорь, Игорь, подожди! – кричит Слава, - ты там Макса не видел?»
«Нет» - звучит короткий однозначный ответ.
Звонок прерывается.
Едем дальше, сильно беспокоимся за Максима.
Фетхие, Гечек, …наконец Мармарис.
Темно.
Нам от Нетсель-марины, куда прибыл автобус, еще немного ехать на такси.
Рассчитываясь с таксистом, договариваемся, что он приедет завтра в 11.00.
Открываем дверь машины, и слышим ЭТО.
Аналогичные звуки доносились из телефона во время коротких разговоров в дороге.
Начинаем осторожно пробираться к источнику.
Чтобы снизить финансовое бремя, ложащееся на плечи гонщиков, Слава пригласил ребят, далеких от яхтинга, зато имеющих желание поучаствовать в регате. Ничего особо такого, - это обычная практика.
В Альбатрос-марине, куда мы приехали, лишь одно небольшое кафе. По центру кафе, совершенно не стесняя себя пространством, расположилась пьянющая троица наших товарищей по экипажу. С гитарой. Их пение очень понравилось бы Незнайке, который из всех предложенных инструментов предпочел бы бас-трубу, или, если хотите, небезызвестному Денису Кораблеву. Хорошо. Громко. К сожалению, не очень музыкально.
По углам кафе жались остальные клиенты – парочка российских экипажей, и парочка - не российских. Бесполезно спорить с ураганом.
Пение наши друзья прерывали только затем, чтобы объяснить окружающим, насколько крутые яхтсмены почтили присутствием здешние места, и что эти крутые яхтсмены сделают со всеми остальными яхтсменами, оказавшимися рядом в гонке.
«Мы вас всех в…м!» - периодически орали они хором.
То же самое наши друзья пытались втолковать иностранцам, и, судя по кислым импортным лицам, иностранцы их хорошо понимали.
При этом из троих только один до этого был на яхте – разок гонялся на Кильской регате.
Кафе, как водится, открытое, под навесом.
Яхта стоит напротив, буквально в десяти метрах. Слава богу, она на плаву.
Видно, что парни не разувались, заходя на лодку, но это ладно – отмоется. В салоне легкий бардак и груда чемоданов. Здесь же обнаруживаем Максима, он спит на диване за столом, свернувшись калачиком и завернувшись в плед с головой. Левая кормовая каюта почему-то заперта, и на стук никто не отвечает. На столе стоит закрытая бутылка гостевого вина, заботливо приготовленная для нас персоналом чартерной компании, но парни ее проигнорировали. Градус не тот.
Мы решили оккупировать носовую каюту; я остаюсь раскидывать постельное белье, а Слава уходит «общаться».
Слышно все очень хорошо.
«Что с Максимом?»
«Ну, он посидел с нами немножко, потом сломался и ушел спать».
«Кто в кормовой каюте?»
«Да, телка там от нас заперлась…»
«???!!!»
Парни в самолете уговорили попутчицу, ранее им совершенно не знакомую, поехать с ними «гоняться на яхте». При этом девушка ехала в Аланию, где у нее оплачен был пятизвездочный отель. По сути, уехала в противоположную от отеля сторону! И далеко.
Далее Слава проводит очень грамотный инструктаж, несколько раз возвращается к просьбе «сильно не шуметь», и в концовке объясняет, что туалет на берегу, «вот за тем углом», и в яхте свои потребности справлять не надо.
После его ухода веселье продолжается с прежней силой. Мы пытаемся заснуть.
Просыпаюсь от того, что кто-то ломится в каюту. Но мы предусмотрительно заперли дверь. Показываю в темноте «фак» в сторону двери и снова засыпаю, не обращая внимания на стадо слонов, пытающихся пристроиться на ночлег в яхте.
Утро.
Когда ложились спать, я в глубине души понимал, что на яхте осталось всего два спальных места, а на берегу куражатся трое, но, в конце концов, это не я приволок с собой девчонку, и не я вынудил ее запереться в каюте. Однако вид мужского тела, в ломаной позе возлежащего на груде неуютно выглядящих чемоданов, впечатляет. Ночью было весьма прохладно, но человек спал в одной футболке.
Расталкиваем Макса. Он радуется нам, как родным.
С трудом пробираемся на выход. Слава впереди вдруг начинает ругаться.
Из приличных слов, в том числе, произнесенных им, можно собрать следующую фразу:
«Ну говорил же им вчера…»
В гальюне горшок полон до краев, и даже с горкой.
Мы идем в душ, потом устраиваем пробежку по восхитительной прохладе, потом садимся завтракать в кафе. Омлетик, маслинки, турецкий кофе.
Ближе к концу завтрака на лодке начинается шевеление.
Парни мало что помнят из вчерашнего, но чувствуют за собой косяк, поэтому ведут себя тише травы. Когда Слава просит их прибраться, безропотно начинают шуршать на лодке, драят палубу, чуть ли не ладошками вычерпывают гальюн.
К приходу Буковского яхта сверкает, помятость на лицах смыта вместе со щетиной, и даже девушку Свету удалось выманить из каюты.
С утра все выглядит не так плохо, как казалось вечером.
Парни, трезвые – нормальные. Просто очень громкие. Особенно Сергей, выделяющийся крупным, но отнюдь не атлетическим телосложением. Когда его спрашиваем: «Серега, ты почему все время кричишь?», он отвечает: «Это я так разговариваю».
Еще они очень энергичные. Рассказали о своем купании в крещенскую ночь. В сорокаградусный мороз простояли больше часа в очереди к проруби, чтобы в ней окунуться.
Ближе к одиннадцати Слава вспоминает, что должен подъехать таксист, с которым планировалась поездка за продуктами в супермаркет. Мы с громким Серегой берем деньги, и идем к выходу из марины.
Таксист приезжает, но обламывается. Местный таксист – пожилой, сутулый турок – монополист на рынке извоза в данной конкретной точке. После короткого разговора вчерашний таксист уезжает ни с чем, местный важно приглашает нас к себе в машину.
В супермаркете он дает нам свою карточку скидок. Мелочь, а приятно.
Когда Слава видит количество закупленного Серегой пива и прикидывает, что это только для начала, он придумывает гениальный ход, которым мы потом часто пользовались в дальнейшем – продукты оплачиваются из общей кассы, спиртное каждый покупает себе отдельно.
Девушка Света даже выходила с нами на тренировки в ближайшие два дня. Жила она в отеле, но лодку полюбила, как живое существо. Через два дня она все-таки уехала в свою Аланию, поскольку Слава твердо воспротивился ее присутствию на яхте на время гонок. Уезжая, Света плакала.
Описывать гонки по треугольнику – особого смысла нет. Стартовали мы всегда хорошо, но более быстрые лодки из нашего дивизиона проходили нас «ходами». Тяжело бодаться с двумя спортивными МАТ10, у которых еще и балл лучше. Веселее становилось только, когда мы ставили привезенный Буковским великолепный спинакер[3] с буквами LAT на пузе. У некоторых именитых гонщиков из нашего дивизиона начиналась истерика, когда после знака у нас на яхте взлетала эта бело-голубая «бомба».
Это спинакер, если кто не знает. Парус такой, пузатый и, как правило, яркий.
Макс периодически забывал отдать нижнюю оттяжку реи, и мы на баке боролись с вышеупомянутой снастью, пытаясь перевести конец спинакер-гика вокруг беби-штага. Думаю, со стороны это смотрелось весело.
Мы переехали в Нетсель-марину, и во время регаты базировались там. Милые вечерние Party, с показом слайдов с прошедшего гоночного дня, живой музыкой, фуршетами, костюмированным шоу, проводимым в один из дней, и т. п.
Веселая троица познакомилась со многими российскими экипажами, и вечера проводила в гостях. Уходили они оттуда, как правило, под утро, после неоднократных, недвусмысленных намеков: «Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?»
Очень подружились они с экипажем яхты «Песня», и с восторгом рассказывали такую байку:
Капитан этой яхты не выдерживал посиделок. Он уходил спать в кормовую каюту, запирая дверь, и тем самым «отрывался от коллектива».
«Знаете, почему мы так долго его терпим? - спрашивает экипаж «Песни», - Потому что он худой, и никому его одежда не подходит. А так у нас правила простые – капитан не понравился - за борт его, документы порвали, одежду поделили…»
В один из вечеров, уходя последними с яхты, парни оставляют открытым люк в кормовой каюте. В результате начавшегося дождя, и своего разгильдяйства, они к своему возвращению получают до порога полную воды каюту, мокрую постель, и мокрые шмотки.
После гонок купаемся. Когда дома лежит снег, это особенно приятно.
К длинной оффшорной гонке[4] мы готовим кучу сэндвичей, наполняем два термоса горячим чаем, и ставим их в раковину на камбузе, чтобы не улетели.
Стартуем против ветра, под руководством Макса и Буковского, как всегда, хорошо. Через некоторое время нас проезжают наши основные соперники. Ничего удивительного.
Мы смотрим, в том числе, за нашими яхтами. «Песня» с Кисляковым на руле держится за нами довольно долго, несмотря на разницу в длине. «Натали» проходит неподалеку. Макс морщится. Паруса неприлично перебиты, крен великоват.
Море волнуется. Но в этом есть и плюс. Не слышно обычно громогласного, ни на секунду не смолкающего Серегу. Он сидит на борту в напряженной позе, непривычно бледный.
На подходе к острову Баба-Адаси начинает стихать. На остатках ветра навстречу уже идет головка самого быстрого дивизиона, с Мат-12 «Гёкова» во главе. Там Андрей Арбузов за штурвалом.
А у нас ветер кончается совсем. Довольно высокая мертвая зыбь остается. Яхты, лишенные какой-либо стабилизации, болтает из стороны в сторону и вверх-вниз. Неуправляемые 40 и 50-футовые крокодилы находятся в опасной близости, экипажи сидят на бортах и дружно «кормят рыбу».
Серега переносит качку хуже всех. Несмотря на предупреждения, что внутри будет еще хуже, он лезет в яхту, и очень хорошо слышно, насколько ему там плохо.
На следующий день Серега рассказывает:
«Сначала, - говорит, - вырвало всем, что ел, потом пошла желчь, потом - кровь, потом я упал, и последней мыслью, перед тем, как вырубился, было – КАК ПРИДЕМ В МАРИНУ, ВЫЙДУ НА ПРИЧАЛ С ЧЕМОДАНОМ, СЯДУ НА НЕГО, И БУДУ МЕСТО ОХРАНЯТЬ, ПОКА ВЫ ТАМ ГОНЯЕЕТЕСЬ.»
Некоторое время спустя ветерок все-таки решает подуть. В проливе между островом и берегом сгрудилось множество яхт, и некоторым пришлось заводить движки, чтобы избежать столкновений.
Стас – самый опытный из троицы (он был на Кильской регате) назначен крутящим лебедки. У него здоровые, накачанные в тренажерных залах бицепсы. Ему тоже плохо; он все время лежит лицом вниз на крыше рубки рядом со входом, но в ответственные моменты вскакивает, и с бешеной скоростью набивает нужный конец.
Слева направо - Слава, Игорь Буковский в красной куртке, укачанный, но оживающий когда надо, Стас.
Медленно и печально огибаем остров и ложимся на обратный курс. День подходит к концу, мы с утра ничего не ели. Кто-то вспоминает про чай, но мысль о бутербродах, кроме отвращения, ничего не вызывает. Заглядываю в салон. Кроме Сереги, растянувшегося рядом со столом, по сланям[5] много чего катается. В том числе два разбитых термоса, которые мы утром оставляли в раковине. Лезу вниз, ставлю чайничек. Горячий чай всех подбадривает. К тому же, по Славиной просьбе, я немного плеснул в каждую кружку рому.
Варю жиденький супчик, крошу туда сосиски. В процессе несколько раз приходится вылезать наверх, поскольку меня укачивает в салоне. Пьем супчик из кружек, немного оживаем. Выходим дальше в море, начинаем готовиться к постановке спинакера…
Смеркается. Ставим спинакер. Он встает трепетной стеной, но тут же с легким хлопком падает в штормовое море. На лодке аврал. Все, кто еще в состоянии шевелиться, вытягивают парус, и раскладывают его вдоль борта. Всё бы ничего, но теперь не вовремя расстегнувшийся фаловый карабин болтается примерно в пятнадцати метрах над головой.
Слава сквозь ветер и дождь кричит, что пойдем так. Но Макс боец. Осипшим полусорванным голосом он объясняет, что собирается лезть на мачту. Лезет в рундук, достает беседку. Лодку мотает неслабо, но он добирается до мачты, и пристегивается к свободному фалу. Мы с Игорем медленно крутим лебедку.
Обратный спуск проходит хуже. Мокрые шлаги на верёвке проскальзывают рывками. Максу страшно, и он срывает остатки голоса, матеря нас сверху.
Пар идет изо рта. Негнущимися пальцами и зубами рвем армированный скотч, намертво приматываем карабин к фаловому углу.
Это что, ласковая Турция?
Спинакер взлетает в небо. Втыкаем спинакер-гик, стоим с Игорем на баке. Ливень с шумом бьет в паруса. С нижней кромки спинакера ровной плоской струей льется вода, как в фонтане свердловского ТЮЗа. Только в том фонтане плавали золотые рыбки. Здесь те рыбки сдохли бы сразу, нафиг. И неизвестно, от чего раньше – от ужаса или от холода.
Лодка получает максимальный ход и со стоном ввинчивается в сгущающиеся сумерки.
На протяжении гонки по радио часто слышим:
“Race committee, Race committee… This is the boat … number … We are retired the race”.[6]
Многие лодки выходят из гонки, заводят двигатели, и уходят в Мармарис.
В одном из дивизионов гонялась “Melges24”[7]. Вот там экипаж, думаю, огреб по полной программе. Лодка отличная, но не хотел бы я оказаться на ней в ту ночь.
В общей сложности, как потом оказалось, в каждом дивизионе примерно по пять лодок прекратили борьбу, по-честному доложив об этом в гоночный комитет.
Глубокой ночью болтаемся где-то уже неподалеку от финиша, опять без ветра. Паруса хлопают. С кормы слева и справа быстро приближается несколько ходовых огней.
«Вот гниды...» - бормочет Макс, лезет в яхту, и показывается снаружи с прожектором.
Реагируя на яркий свет, огни резко замедляют движение и сохраняют дистанцию до финиша.[8]
Медленно-медленно проползаем створ, подсвечиваем фонариком свои номера. С судейского судна приходит подтверждение – мы финишировали! Заводимся, мчимся в марину, в стойло. Спать!
На следующий день, в основном, отсыпаемся, и сушимся. Яхты в марине похожи на БПК. В смысле, не на Большие Противолодочные Корабли, а на Банно-Прачечные Комбинаты. Все увешано мокрой одеждой. Спим чутко, просыпаемся от стука дождика по палубе. Во время выпадения осадков вещи стараемся убирать.
Короткая гонка следующего дня, думаю, запомнилась всем, кто в ней участвовал. Ветер слабее среднего перемежается короткими мощными шквалами с дождем. Мы идем весьма перспективно, вовремя поднимаем и роняем спинакер, постепенно выдвигаемся в головную часть всего флота.
И тут приходит ЭТО.
Макс с Буковским реагируют одновременно:
«Роняем спинч[9]! БЫСТРО!!!»
Становится темно. Налетевший шквал скрывает берега в туманной дымке. Позади – часть флота лежит парусами на воде, часть – уже без парусов, часть стоит в разнообразных направлениях, явно выключившись из борьбы.
Макс кричит:
«У нас есть шанс!»
Впереди всего одна яхта несет спинакер.
Макс говорит, как бы между делом:
«Вот турки молодцы – настоящие моряки…»
Я вдогонку замечаю:
«Они бы рады парус убрать, но у них спинакер-фал закусило».
Представляем себе, как турки там скачут вокруг мачты и орут от ужаса. Ржем, как ненормальные.
С дружественной нам екатеринбургской яхты шкипер рассказывал потом:
«У меня половина девочек на леерах висит с наветренного борта, вторая половина – с другого борта, по пояс в воде стоит».
Чуть стихает, поднимаем спинакер снова, но тут из динамика радиостанции слышим общий отзыв. Вот незадача! В кои-то веки мы вышли в лидеры…
Некоторое время ещё надеемся, что это ошибка, потом отзыв повторяют еще несколько раз, и все яхты устремляются в марину.
Впоследствии выяснилось, что гонку прервали по требованию страховых компаний. Страховщики прикинули, сколько страховых выплат будет по окончании регаты и решили не усугублять.
После финальной несостоявшейся гонки Славу слегка потряхивает. Видимо, поэтому он и ошвартовал в этот раз лодку примерно на 700 евро, перепутав газ с реверсом и крепко приложившись кормой о причал.
Соседи по марине даже повылазили из яхт - посмотреть, кто это так ловко на 700 евро швартуется.
Слава расстраивается, конечно, но философски замечает:
"Главное, что все живы".
Ну и напоследок - мандарины в снегу на турецких перевалах.
[1] Ла́рри Уо́лтерс (англ. Larry Walters) — обладатель Премии Дарвина 1982 года; один из немногих, получивших её, но выживших в процессе события, повлёкшего вручение премии.
[2] Марина – яхтенный порт.
[3] Огромный лёгкий парус, который ставится на полных курсах.
[4] Гонка, проводимая за пределами бухты Мармарис.
[5] Слани, пайолы – полы в яхте.
[6] Гоночный комитет, гоночный комитет. Это лодка номер (такой-то). Мы выходим из гонки.
[7] Небольшая 24-футовая гоночная яхта с низким бортом. Скорее всего, членов экипажа в этой гонке практически всё время заливало водой из-за высокого волнения на море.
[8] В парусных гонках запрещено пользоваться мотором, но некоторые особо хитрые «гонщики», когда это не видно, не упускают случая включить двигатель.
[9] Спинч – спинакер.
ЕЩЁ ПРО ОДНУ РЕГАТУ
Если что, все герои и события вымышлены.
Как-то раз мне предложили съездить на Чемпионат России в классе яхт «Микро». Это показалось интересным.
Смысл поездки состоял, в частности, в том, чтобы предоставить на обмер, и для гонок, как рулевому, серийную яхту «Рикошет-5502» Филиппу Де Трою – президенту и официальному мерителю класса.[1]
В то время я был счастливым обладателем почти нового автомобиля ВАЗ-2114, и уже несколько раз таскал небольшие яхточки на местные регаты, поэтому ничего сложного не видел. Сорок километров, или четыре тысячи – какая разница, если машина едет.
Ну, и, в общем, я стал собираться, и готовить к поездке машину и лодку.
За пару дней до выезда звонит мне один из местных гонщиков, Андрей Кузнецов, (которого все знакомые, естественно, звали просто «Кузя»), и сообщает, что он тоже едет, и для этого ищет на регату яхту, машину и шкотового. SIC! Ну, и, собственно, вопрос: нет ли у нас еще какой-нибудь лодки на примете, чтобы взять ее во временное пользование. Лодки лишней у нас не было, и он на время пропал.
Второй раз он позвонил для того, чтобы сообщить, что нашел яхту, (да какую! Чемпионское прото[2] «Extaz»!) и теперь ищет шкотового и машину, чтобы яхту можно было довезти до Москвы.
С третьим звонком я узнал фантастическую новость, что нашелся шкотовый – Лёха Резин - действительно, шкотовый от Бога, и, самое главное, кто-то из знакомых одолжил Кузе на время Ниву. Случаются же чудеса в этом безжалостном мире!
Впрочем, дело осложнялось еще тем, что у Кузи права недавно, но надолго отобрали за вождение в нетрезвом виде, а у Лехи Резина их отродясь не было. Но и эту проблему Кузя виртуозно разрешил, пригласив к себе в экипаж молодого, подающего надежды, восемнадцатилетнего спортсмена из парусной школы. Правда, после этой поездки, видимо, под впечатлением от нее, этот паренёк с парусным спортом завязал навсегда. Поэтому я помню только кличку – «Барсук».
Барсук сдал на права за день до поездки, и я справедливо сомневался в его способности вести Ниву с прицепом далеко и долго. Сомневался не я один. Папаша Барсука прискакал утром вместе с нами в клуб, к времени отъезда, и долго с подозрением смотрел вслед удаляющейся в предрассветный туман Ниве, неуверенными рывками набирающей скорость.
Пять минут – полет нормальный. Движемся маленькой колонной.
Я всегда считал Микро маленькой лодкой, но, боже, какая она огромная рядом с «четырнадцатой»!
Мы в машине вдвоем с супругой, в Ниве – три охламона.
Барсук ведет машину медленно и печально. Я бы на второй день после сдачи ехал бы примерно так же.
Добираемся до поста ГАИ на выезде из города, и тут нас первый раз останавливают. У меня прицеп на тонну, соответственно, есть до чего докопаться. Отбиваюсь, но на прощание сотрудники ДПС обещают большие проблемы дальше по дороге.
За постом Нива притормаживает. Барсука с позором изгоняют на заднее сидение, Нива с пробуксовкой срывается с места. Дальше рулит Андрюха.
У меня машинка послабее, а лодка, напротив, потяжелее; поспеваю с трудом. Завидев впереди очередной пост, парни встают к обочине, меняются местами, не вылезая из автомобиля, медленно проезжают пост, меняются обратно.
Таким образом едем километров четыреста. Останавливаемся перекусить. После обеда Андрей говорит, что устал, сажает за руль Барсука, а сам лезет спать на заднее сидение.
Я начинаю нервничать. Ехать за Барсуком - одно удовольствие. Он поддерживает комфортную скорость 70 км/час, движемся спокойно, без надрыва. Но, если парни могут отдыхать по очереди, то я жену за руль пускать не планировал. Не на то она заточена, чтобы тяжелые яхты на прицепе таскать, особенно когда я сплю рядом.
Доезжаем до поста перед Ижевском. Здесь меня мурыжат больше часа, затем внезапно отпускают. К парням претензий не было, но они героически ждали все это время. В городе заблудились; уже темно, дороги ремонтируют, указателей – минимум, в общем, за знаком с перечеркнутой надписью «Ижевск» я остановился, шатаясь вылез из-за руля, добрел до притормозившей Нивы, и сказал, что буду спать минимум час, прежде чем тронусь с места. Андрей заупрямился – говорит, надо ехать, занимать какие-то «места под палатки». Я предложил им ехать дальше одним. В итоге, все-таки решили не разделяться, и отдохнуть часок.
Выключился-включился. Час прошел, а будто и не спал. В темноте бреду к Ниве.
Тихо в лесу, только не спит Барсук…
Зато все остальные спят. Общаемся вполголоса. Договариваемся поспать еще часа полтора, потом пытаться будить Андрюху с Лёхой.
Барсук вполголоса спрашивает, что это такое – давишь, говорит, на газ, машина ревет, но не разгоняется, потом все же разгоняется, но медленно.
– О, говорю, - это, похоже, сцепление.
Сам думаю, - не может быть сцепление, это, дорогой мой, тебе по неопытности показалось…
Пост в Казани удачно проскакиваем в предрассветных сумерках.
Когда рулит Андрей, я еле за ним поспеваю, если за рулем Барсук, я еду впереди, он тянется за мной; если теряемся, созваниваемся, ждем друг друга. Где-то после обеда очередной раз соображаю, что давно уже не вижу вторую машину в зеркалах заднего обзора. Набираю Андрея.
Все, говорит, мы приехали.
- ???
Сцепление, говорит, наелось. Вообще не схватывает. Ну, говорит, вы езжайте дальше, попросите кого-нибудь, чтобы за нами приехали, или мы тут поймаем фуру, и нас на веревочке дотащат.
Я почти поддаюсь гипнотическому абсурду его слов. Потом прикидываю: до Москвы еще больше четырехсот километров, - кого там на регате уговаривать, чтобы «сгонял» на выручку? А когда представляю фуру, к которой сзади привязана Нива, у которой яхта на прицепе, становится совсем дурно.
Стойте там, говорю, сейчас подъеду (а куда они, собственно, денутся). И начинаю искать место для разворота. А это непросто, поскольку полосы дороги разделены ограждением. Километров через пять – разворот, около двадцати – в обратную сторону, затем опять поиски места, где можно развернуться. С яхтой на прицепе то ещё удовольствие!
Вот они стоят, родимые, успели на обочину отрулить. Подъезжаю, отцепляем яхты, Ниву «на галстук», Барсука оставляем «на фишке», лодки охранять.
Едем искать сервис. В небольших поселках ловить нечего, до Вязников около тридцати километров, движемся туда.
Магазин и сервис – все в одном флаконе. Сцепление купили, но на выжимном парни решают сэкономить. В сервисе всего один мастер – он возится с какой-то развороченной машиной.
Не, говорит, сегодня уже не получится – у меня работа срочная, да и рабочий день заканчивается (уже около 18-00).
Я вижу рядом свободную яму – говорю, – парни сами все сделают, только подскажете им, если вопросы будут, ну, и заплатим все равно, как за ремонт.
Уговорили, в общем.
Я покупаю парням перчатки и ухожу спать.
Огромное спасибо неизвестному слесарю из Вязников – он не ушел с работы после окончания трудового дня и дал возможность парням закончить ремонт. Эти три с половиной часа для меня были просто спасением, я ведь прошлую ночь спал всего два с половиной.
Андрюха с Лёхой после ремонта выглядят примерно, как черти в командировке. Они злы на Барсука; он-то все это время благополучно хрючил, растянувшись на палубе лодки, удивляя проезжающих дальнобойщиков.
Едем дальше. Темнеет. Вдруг я вижу справа в кустах патрульный автомобиль и притаившегося инспектора. Он ошалевшим взором провожает проехавшие мимо «деньги», потом вдруг замечает второй автомобиль с яхтой, и вышагивает из-за куста ему навстречу. А за рулем Андрюха…
Я немного проезжаю вперед, останавливаю машину за поворотом, и говорю вслух громко:
«П…ц!»
«Что?» - встрепенулась дремавшая рядом супруга, весьма удивленная. Я подобные слова не употреблял в ее присутствии никогда.
Я повторяю волшебное слово.
Стою, жду звонка от Андрея.
И тут, к моему удивлению, из-за поворота выезжает Нива с яхтой на прицепе, и останавливается неподалеку, прижавшись к обочине. Андрей бледен, и это хорошо заметно под черными разводами от смазки, и под щетиной.
«У меня, - рассказывает, было два варианта – сдаться сразу, или немного пободаться. Я подаю права Барсука, мне говорят – что-то не похож. Я отвечаю – просто устал, давно не брился, да еще машину пришлось ремонтировать, вывозился весь. Говорят – паспорт давай».
Барсук спал на заднем сидении, и его не было видно. Андрей сходил к машине, вытащил у него из-за пазухи паспорт, принес инспекторам. Те полистали, проверили документы на лодку, и отпустили, пожелав счастливого пути.
Надо сказать, что на восемнадцатилетнего паренька тридцатичетырехлетний Андрей был совсем не похож. Барсук, я думаю, и по сию пору остается в неведении, насколько он был близок к утере прав всего через три дня после их получения.
Я говорю – ну вас нафиг с вашей самодеятельностью, будите Барсука, пусть он уже до места рулит, ближе к Москве постов будет много.
Едем дальше; едем довольно долго. Ну и вдруг в каком-то поселке, уже совсем близко к столице - аналогичная ситуация – меня пропускают, Ниву тормозят. Я спокоен – за рулем Барсук, все должно быть нормально. Останавливаюсь, жду. Вдруг звонок от Андрея:
«Слушай, - говорит, - мы документы на яхту, похоже, у предыдущих ментов забыли. Я сказал, что наши документы у тебя, и ты сейчас их сюда подвезешь».
«Ты чего, - говорю, - в своем уме? Где я возьму сейчас документы на вашу лодку?»
«У тебя же есть на твою лодку второй судовой, вот, привези его нам, они все равно нихрена не понимают, и мы потом с этим билетом спокойно дальше поедем».
Надо сказать, что, когда выписывали судовой билет на нашу яхту, женщина, его оформлявшая, ошиблась на одну буковку, и выписала второй билет. Но и «испорченный» я забрал, и Андрей видел у меня два документа.
Ладно, делать нечего, на всякий случай отцепляю лодку, оставляю Танюшу «на страже», разворачиваюсь, еду обратно. Отдаю судовой билет Андрею.
Милиционер проверяет документы.
- Все в порядке. Счастливого пути.
Уже вот она, Москва; сворачиваем на МКАД. И на МКАДе нас тормозят обоих. Иду к инспектору, и меня начинает потряхивать – я уже представляю, что сейчас произойдёт. Офицер внимательно проверяет права, документы на машины, доверенности на машины, документы на прицепы, доверенности на прицепы, и просит документы на лодки. Я ватными руками протягиваю свой судовой билет; Барсук достает такой же точно судовой билет, и протягивает инспектору. Я просто чувствую, как нервные клетки начинают сгорать в мозгу целыми гроздьями.
Инспектор смотрит на одинаковые билеты, кажется, целую вечность...
- Все в порядке. Счастливого пути.
Въезжаем в Москву ранним-ранним утром. У меня на крыше машины – таблетка GPS, на ноутбуке - навигационная программа, еду по ней. Барсук привязался сзади. Сворачиваем со МКАДа, доезжаем до Болтино. Куда ехать дальше, не знаю. Прижимаюсь к обочине, останавливаюсь. Андрей на Пироговке бывал не раз, надо, чтобы он показал дорогу. Сил нет, чтобы идти до Нивы. Звоню. Трубку берет Лёха.
- Кузя спит…
- Будите.
Проходит пять минут, перезваниваю.
- Не можем разбудить…
Вылезаю из машины, плетусь мимо прицепа с яхтой к Ниве. Андрей раскинулся на заднем сидении. Впереди, безучастные ко всему, сидят Лёха с Барсуком. Смотрят затуманившимися глазами в одну точку. Каждый в свою. Да, все очень устали. Трясем Андрюху уже втроем. Пошлепали легонько по щекам. Вдруг он резко поднимается. Глаза открываются, но в них не читается ни одной мысли.
- Андрей, Андрей, ты узнаешь эти места? Куда дальше ехать?
Кузя дико озирается по сторонам, говорит:
- Да, да, я узнаю эти места. Мы здесь из машины прямо из окон по уткам дробью стреляли…
…и, отключаясь, падает обратно на сидение.
Делать нечего, решаем подремать пару-тройку часов, прежде чем начинать кому-то из организаторов названивать, без риска быть далеко посланными.
В восьмом часу стуком в окошко меня будит неожиданно бодрый Андрей. Пробуем звонить Маслову (организатор регаты, президент класса «Микро») – долго слушаем длинные гудки.
Андрей говорит: «Да черт с ним, я знаю, куда ехать».
Я сильно сомневаюсь, что он знает, но, после еще пары безрезультатных звонков Маслову, трогаемся с места. Проезжаем плотину, объезжаем Пироговку по кругу и начинаем углубляться в какой-то лесок по очень узкой дороге, без шансов развернуться на ней с прицепами. Вскоре упираемся в глухие ворота, сигналим. Разбуженный охранник первый раз слышит о регате и утверждает, что это точно не здесь. Приходится просить его, чтобы открыл ворота; нам просто не развернуться. Когда выбираемся из лесочка, я решаюсь набрать знакомых в Екатеринбурге, чтобы спросить ещё какой-нибудь телефон.
С учетом разницы во времени, в Екатеринбурге еще очень рано, но Кисляков трубку берет, и дает телефон Антона Щербакова – директора магазина «Канатный ящик» в яхт-клубе «Ореховая Бухта». Тот на связи. Объясняет, что нам надо вернуться обратно в Болтино. Едем. Антон ждет нас на том же месте, где мы услышали гениальную фразу про стрельбу по уткам, и показывает дорогу до Ореховой Бухты. Спрашиваем про Маслова.
- А, - говорит Антон, - он вчера иностранцев встречал.
Эта фраза объясняет отсутствие «президента» на связи.
В «Ореховой» очень крутой и мокрый спуск к слипу по склону бухты. Нива утаскивает сначала «протку», потом наш «круизер». Я бы на своей машине заскользил бы и вместе с прицепом сразу бы в воде очутился. Все-таки хорошо, что вместе ехали. «Extazz» сбрасываем сразу; вторая лодка остается на берегу, ее еще будут обмерять. Барсука парни опять гнобят – он, в своем усердии, выдергивает фал из мачты. Ищем гайку, нитку, лодку закрениваем, фал помещаем на его законное место.
Появляется Маслов, знакомит меня с де Троем, тот подходит к лодке.
«Вот, - говорю, - на этой яхте мы с Вами и будем гоняться».
На это он никак не реагирует, зато приступает к обмеру. Навешивает со всех сторон отвесики, лазит с рулеткой, трясёт бородой, чего-то бубнит. Потом обращается ко мне. Понимаю, что нужна емкость – литров пять. Ну где же я тебе, родной, возьму такую емкость. Бреду вдоль берега, метров через пятьдесят вижу швертботы, разложенные рядами, вверх килем, и у одного из них под носом проложена пятилитровая полиэтиленовая банка из-под воды. Вытаскивать ее и класть швертбот на землю – не комильфо, бегу обратно к яхте, достаю надувной кранец, бегом же возвращаюсь к швертботам, и на глазах у удивленной публики меняю банку на кранец.
Чуть позже отлавливаю Маслова, спрашиваю про гостиницу, которую он нам обещал.
«Слушай, - говорит, - с гостиницей пока не получается, но завтра будет точно».
«Ага, - говорю, - ладно, тогда завтра Фила привози пораньше, нам же потренироваться еще надо».
«Это тоже не получится, - отвечает, - Де Трой выбрал другую лодку, И будет гоняться на ней».
«А я нахрена тогда сюда яхту тащил?»
«Тут две команды из Омска прилетели, вот, какой-то из них отдадим».
У меня нет слов, а Маслов уходит, считая, что гениально разрулил ситуацию.
Слова появляются.
«Омичи …ля, прилетели …ля! А я тут полстраны для них яхту тащил, с такими приключениями!!!»
Больше всего хочется прицепить лодку к машине и уехать. Но мне своей машиной наверх ее не поднять, а парни ускакали на тренировку. Бреду вдоль берега.
Вижу двух Алексеев – Бунзю и Ользаровича. Парни из Омска, и они-то как раз «одна из омских команд».
С Лёхой Бунзей мы два дня бичевали в Каннах, перед регатой «Лазурный Берег-2006». Когда нам на ресепшн в отеле предложили Double Bed, мы переглянулись, заржали, и попросили все-таки номер с двумя одиночными кроватями.
Два Алексея наломали где-то штакетника и заняты распиливанием его на аккуратные чурочки с помощью пилок в перочинных ножиках-мультитулах. Других инструментов у них нет, хорошо, хоть ножики хорошие, Latherman. Но, впрочем, видно, что работа не доставляет парням удовольствия.
«Бог в помощь, - говорю, - чем занимаемся?»
«Да вот, - говорят, - у лодки у нашей, зазоры, что на шверте, что на руле такие, что ладонь пролезает – сейчас будем заниматься «тонкой» настройкой».
«А что за лодка?»
«Да вот, Маслов подогнал Новое Французское Прото».
Слова «новое французское прото» Бунзя произносит, выплёвывая каждое слово как ругательство.
«А ты тут какими судьбами?»
«Да вот, «Леди» притащил, на обмер, и на регату. Только я ее сейчас, наверное, уже обратно повезу».
«А чё так?»
Вкратце объясняю ситуацию.
Алексеи переглядываются. Бунзя говорит:
«Лёх, слушай, а нахрена нам это снулое прото, давай Валентина хорошо попросим, и на «Леди» отгоняемся. Может, хоть в круизерах выстрелим. В абсолюте нам точно ловить нечего».
«Леди» они знают. Круизер, но круизер заточенный. На местных регатах всегда в призах.
Вечером – торжественное открытие. Стоим за пивом и за сосисками. Перед нами в очереди виднеется борода дисциплинированного де Троя. Ко мне подходят Маслов и Борисов.
Скажи ему, говорят, что катер пришел – надо в гостиницу ехать. Пробираюсь к Филиппу, объясняю, как могу, по-английски, но тот энергично мотает головой, просит подождать – халявные пиво и сосиски уже близко.
А мы с Татьяной после ужина приглашены в гости к Бунзе с Ользаровичем. Они сняли номер в комплексе «Новый берег». Там довольно круто, но, главное – душ, и мы им с удовольствием пользуемся. Ужинаем вместе. Потом нас увозят до нашей яхты, которая уже покачивается на воде. В том, что вместо непонятного бельгийца я буду гоняться с нормальными чуваками из Омска, есть несомненные плюсы.
…Идем к первому старту. Кузя подруливает к нам, и просит проследить, чтобы грот поднялся точно до марки. Мы все задираем головы, и пялимся на «марку» – чёрную полоску на топе (верхушке) мачты.
В этот момент происходит страшный удар, все вокруг содрогается. От лодок расходятся концентрические круги.
«Что это было? – вопрошает Ользарович, - Я чуть не обо..рался».
А Кузя уже кричит внутрь яхты:
«Барсук, жЫвотное, ты чё творишь?»
Барсуку поручили опустить шверт (120 кг.), что он и сделал, просто сняв шверт-таль со стопора, и не придержав при спуске таль.
На регате «зажигает» Володя Чирков на Бобсэйле «Norma». Ходит впереди с хорошим отрывом.
Ользарович, очередной раз провожая Норму взглядом:
«Лёш, смотри, как Вова рулит – облизывает каждую волну, лодочка идет ровно, быстро…»
Бунзя подхватывает:
«А гляди, какой у него шкотовый молодец – каждый порывчик отрабатывает – шкоты подбирает, отпускает – все вовремя…»
Ользарович, помолчав:
«Один-один».
Бунзя всю регату хвастается новой «дышащей» футболкой Gill – какая она вся из себя чудесная, - совсем не потеешь.
В последний день регаты погода портится, становится ощутимо прохладней, начинает «вдувать», и, в довершение, подходят заряды дождя.
Бунзе поверх футболки одеть нечего, кроме спасательного жилета. Он сидит, трясется от холода.
«Ну что, Лёш, как тебе в новой маечке, не потеется?» - издевается Ользарович.
Нетрудно догадаться, что на второй день, и далее, мы с Таней продолжаем жить в лодке. Обещания Маслова о том, что приглашённые участники регаты будут бесплатно проживать в гостинице даже как-то неприлично ему припоминать. Каждое утро уношу в горку, до машины, огромный тюк со спальниками, и лишними на яхте вещами.
К последней гонке регаты складывается следующая ситуация:
В абсолюте на первом месте, с большим отрывом, Чирков, на втором идет Володя Смоляковс (из Латвии), третьими – «Extazz» с нашими раздолбаями.
В круизерах: впереди, с большим отрывом, Гена Свистунов, вторым идет Вася Долматов, следом Николай Красильников, и на одно очко от него отстаем мы.
Последний гоночный день, как я уже говорил, выдался ветреным. Многие успевают полежать в брочинге[3].
После старта Красильников уходит вперед, и всю гонку лидирует. Мы идем не так далеко позади, но без шансов догнать. Приближаемся к последнему знаку, после которого короткая лавировка, и финиш. И тут вдруг «Сильвер» Красильникова срывается в красивый брочинг, и ложится. Его баковый матрос оказывается в воде. Лодка бьется в конвульсиях и удаляется от человека.
«Идем спасать!» - кричит Бунзя, и максимально приводится со спинакером. Мы рискуем тоже залечь, но несемся вперед. Почти глиссируем.
Готовим спасательный круг.
Тут Бунзя видит, что Красильников все-таки сдернул спинч, и начинает в лавировку выбираться к своему баковому.
«Бросай круг, - кричит мне, - и идем дальше».
Круг летит в воду, парнишка хватается за него, а мы проносимся мимо, к знаку.
Финишируем среди круизеров вторыми, следом за нами Вася Долматов, потом Красильников.
Не надо быть гением в математике, чтобы прикинуть, что мы вылезли на третье место.
Жестами всячески показываем Васе Долматову, что мы его очень любим, и уходим в бухту, в хорошем настроении.
Кузя, кстати, в последней гонке тоже совершил героический рывок, пришел первым, и обеспечил себе второе место.
«Extazz» остался в Москве, и до сих пор носится, как сумасшедший, периодически возглавляя таблицу результатов.
У нас приключения практически закончились, а вот у Барсука только начались.
В Москву притащили наш флот 747-х для проведения матч-рейсов «Ява-Трофи», и Кузя с Лехой тут же попали в компанию знакомых парней, и, что самое главное, знакомых девчонок.
Для Барсука наступил День Сурка. Каждый день Андрей клялся, что с утра он «будет как огурчик», и они выедут домой, а утром Барсук обнаруживал в …опу пьяного, совершенно невменяемого Кузю, спящего в обнимку с какой-нибудь девицей.
Барсук даже звонил домой, и решал с папой вопрос о том, не стоит ли ему улететь на самолете.
Впрочем, через пару недель после нас эта троица в Екатеринбург всё же вернулась.
[1] Меритель – человек, ответственный за то, чтобы все яхты в классе соответствовали определённым правилам.
[2] Прото – сокращённо, - прототип. Не серийная лодка, созданная в правилах гоночного класса.
[3] Брочинг – резкое приведение яхты к ветру на полном курсе, когда она теряет управляемость, и, как правило, ложится на бок.
ФЕОДОСИЯ-БАРСЕЛОНА
Неподалеку от катамаранов резко затормозил небольшой джип, размерами с нашу "Волынь", и оттуда выскочил патлатый мужик, голый по пояс, весь в не очень приличных наколках. Немного косолапя он пробежал по пляжу остающееся до нас расстояние, начал выражать бурный восторг, кидаться на шею и пытаться целовать. Так как ни по русски, ни по английски он даже не пытался говорить, непрерывно восклицая что-то на итальянском, мы шарахались от него, пока не разобрали слова "итальяно коммунисто", и не увидели золотые серп с молотом на массивной золотой цепи на его шее. После этого решили, что проще "отдаться".
Сидели кружком за столом, и Франко Житто объяснял, что он, как настоящий русский коммунист, старается пить много, и каждый день, но плохо получается, так как необходимо работать. Что ему очень тяжело вести партийную работу, так как на острове два коммуниста - он и его жена. Он - председатель коммунистической организации острова, жена - секретарь, и даже привел сравнение - как Ленин и Крупская.
Добавлю, справедливости ради, что проект полностью передран у екатеринбургских туристов-парусников с остатков натурного образца, который в конце прошлого века нашли на полузаброшенной базе НИИ астрофизики в Крыму.
От сторожа базы и слышали все эти байки, что они в 80-90х годах на таких в Барселону ходили из Одессы... Боцман форум "Под гиком"
Собирали катамараны дня три на Чумке в Феодосии. Название это появилось в те давние времена, когда Османская империя зачищала Крым от иноверцев, и, осаждая расположенную здесь Генуэзскую крепость, атакующие забрасывали её заражёнными трупами. Не то, чтобы мы сильно боялись, но на всякий случай регулярно производили дезинфекцию своих организмов некоторым количеством водки и большим количеством пива, закусывая мидиями, собранными тут же, на волнорезах. Мидий варили просто в железном ведре с подсоленной водой.
Местные рыбаки взяли над нами шефство, и каждый вечер это выражалось то в волшебно приготовленной кАмбале, то в запечённом на углях катрАне. Наша возня никого особо не удивляла – с этого места далеко не первый раз практически те же катамараны и те же люди отчаливали и уходили за горизонт, чтобы на следующий год, или через год вернуться.
Дорога до Феодосии – разрушенные людьми и временем старинные форты. Гора рядом с морем изрыта местными «дачниками» -рыбаками – целый город!
Выпили на дорожку с погранцами-таможенниками, и вот оно – море!
Справа, смещаясь назад, постепенно таяла мохнатая гора, похожая на Аю-Даг, знакомую с детства по картинкам из книг о лагере «Артек» - большой мохнатый медведь, склонившийся к воде... Впрочем, не уверен, что это был именно Аю-Даг.
Просим Валеру Доронина[1] порезать арбуз. Типа, мы знаем, как это делать по-московски; ну-ка, ленинградский артист, покажи, как резать арбуз по-ленинградски… Лучше бы не просили. Высунув кончик языка, Валера долго и тщательно чего-то строгает, затем гордо разнимает арбуз на две части. В руках у него остается сахарная середина. Все остальное достаётся нам.
Валера снялся в таких, известных каждому, советских блокбастерах, как «Конь Белый» и «Учитель физкультуры». А также в других, не менее известных фильмах.
Валера снимал кино про нас с помощью профессиональной 35-миллиметровой камеры. Примерно на третий день выяснилось, что коробки с пленкой он положил в дырявую гермоупаковку, а поскольку путешествие на парусном катамаране по морю - предприятие довольно мокрое, спустя непродолжительное время несколько километров пленки ушло за корму, оставшаяся была убрана в палатку - в самое сухое место.
Далее несколько дней берегов видно не было.
Два катамарана, - четыре человека на каждом, морские вахты парами - четыре часа in, четыре часа off.
Ночь. Потрясающая августовская звездная ночь. Можно бесконечно долго, свесившись под палубу, смотреть на зеленое струящееся пламя, обволакивающее шверт и перо руля. Ярче всего светятся передние кромки. Рука, опущенная в воду, также начитает светиться.
Пугает шальной метеорит, сорвавшийся вниз с небес. На мгновение становится светло, как днем, но свет мертвенно-зеленый. Рельефно прорисовывается каждая волна до горизонта.
Стамбул под утро обозначает себя заревом в полнеба. Вот он, Босфор – узкий проход в горах.
С момента входа в пролив мир для меня стал объемным и очень ярким, как будто вместо лампового телевизора с плохим изображением вдруг появился экран 3-D кинотеатра.
Надо отдать должное Самарину – с помощью секстанта и инженерного калькулятора он точно вывел нашу маленькую «эскадру» к Стамбулу, как и далее по маршруту, - ко всем ключевым точкам перехода.
На входе в пролив распугали стайку ярких, как бабочки, виндсерфингистов. Справа на якоре видим яхту «Альциона» из Одессы. Подходим поприветствовать.
Надо сказать, что Черное море мы пересекли под российским флагом. Возможно, мы были первыми, кто сделал это за прошедшие семьдесят с лишним лет. Но ребята с одесской яхты посоветовали флаг поменять на советский, - с серпом и молотом. Типа, российский флаг никто не знает, турки могут спутать его с болгарским, а с болгарами они «не очень».
Когда одесситы услышали про конечную цель нашего перехода, они от души посмеялись.
Босфор описывался неоднократно. С его мостами, древними башнями, бухтой Золотой Рог, храмом Софии и Голубой Мечетью на выходе в Мраморное море.
Навстречу проходит плавучая офтальмологическая клиника Святослава Федорова. Работала в то время такая. Но про нее отдельная грустная история.
Наконец, выходим в Мраморное море, и сворачиваем в сторону европейской части Турции. Ошвартовавшись к советскому рыболовному судну, сгоняли по-быстрому в Стамбул на одном катамаране.
Предчелночный Стамбул. Торговцы сидят на улицах сплошной стеной, без зазоров. Подходят, называют цену на фотоаппарат, висящий у тебя на шее, и который ты вовсе не собираешься продавать.
Валера важно стрекочет кинокамерой.
С утра стартуем дальше. Мраморное море довольно грязное. Часто снимаем ошметки полиэтилена со швертов катамаранов. В Дарданеллах ночуем на берегу. Перед закатом поныряли, достали пару горлышек от античных амфор. Еще один сувенир – шишки ливанского кедра. Огромные, красивые. Валера набирает целый мешок. В дальнейшем мы понемногу незаметно выбрасываем его шишки, сокращая их количество до разумного. На катамаране мало места.
Полумесяц, как на турецком флаге, над остроконечной, поросшей лесом горой, и какой-то совершенно пьянящий воздух…
Таким образом, Босфор и Дарданеллы вдруг оказались не просто красивыми словами, напечатанными на карте рядом с тоненькими синими ниточками, а вполне себе реальными полномасштабными объектами.
На выходе из Дарданелл начало раздувать. Под небольшими спинакерами катамараны весело скользят вниз, по склонам довольно больших волн. Слева в дымке – остров Лесбос. Лениво обсуждаем происхождение загадочного названия острова.
Вскоре после того, как Лесбос окончательно исчезает из вида, на «Калининце» ломается руль.
«Калининец» - это второй катамаран. Наш называется «Остров Свободы», но не в ассоциации с Кубой, разумеется, тут более уместны отсылки к модному сейчас термину «маскулизм» (или «мужизм»), если угодно. Но жёнам про этот двойной смысл, конечно, знать не обязательно.
Пробуем взять парней на буксир, чтобы хоть как-то стабилизировать болтанку. Кто пробовал в шторм что-то делать, вывесившись головой вниз за борт, тот поймет, чего им это стоило, но, примерно через два часа руль был отремонтирован.
Небольшой казус. Незадолго до выхода я купил узкие (по тем временам) кооперативные плавки. Первые несколько дней я шарахался в широченных черных советских, затем переоделся. Тонкие полоски незагоревшей кожи, оказавшиеся внезапно под солнцем, сгорели до волдырей, и долго болели.
Валере запотемило снимать кино. По сценарию я должен сидеть на носу и изображать, что это офигенно весело, когда тебя обдают фонтаны соленых брызг. Спасжилет уже одет. Пристегиваюсь к леерам и ползу на нос. На носу ужасно неуютно и довольно холодно – кат брыкается и норовит сбросить, волны окатывают с головой. Но искусство требует жертв – смотрю в камеру, улыбаюсь и машу руками. Продолжается все это довольно долго. Наконец удачный дубль снят, можно возвращаться в кокпит.
Ночью становится хуже. Штормит, может, и не сильнее, но ничего не видно, болтанка выматывает, постоянно необходимо следить за мечущимся огоньком соседнего ката и за качающейся картушкой компаса. Валера, мой напарник по вахте, забился под крыло палатки, где относительно уютно, и хрючит. Внезапно яркий свет мелькает с противоположного борта. Там ничего не может светиться! Показалось, успокаиваю себя. Свет мелькает снова, потом еще раз. Осторожно переползаю с борта на борт. Оказывается, смыло спасжилет. Он привязан, и болтается за бортом. В спасжилете лампочка и батарейка, которая начинает вырабатывать ток в морской воде. Никакой мистики. Выуживаю спасжилет, укладываю на место.
Кажется, сил выносить шторм уже не осталось. Но есть одна фишка - вахта - не бесконечна! Бужу Валеру, чтобы он разбудил Толиков. Нестерпимо долго они собираются, потом долго пытаются разобраться, что к чему. Парни, ничего сложного. Вот катамаран, вот море. Наслаждайтесь.
Забиваюсь в палатку, в сырой спальник. Немного согреваюсь и проваливаюсь в спасительный сон.
Вчетвером в двухместной палатке – это перебор. Кто же за рулем? Да, какая разница, главное – не будят, а значит, еще какое-то время можно не вылезать в этот, плюющийся соленой пеной кошмар.
Наутро выясняется, что катамараны стоят на пляже, в довольно закрытой бухте.
При свете солнца мир выглядит гораздо веселее, ветер подутихает. Но волны долбят утесы все так же упорно. Один из камней на выходе из бухты подбрасывает к небу впечатляющие фонтаны высотой метров десять. Проходим мимо фонтанов с минимальным запасом. Сменить галс шансов мало. Катамараны крайне неохотно делают поворот «оверштаг».
Я за рулём. Напряжение велико, но прошу Курочкина сфотографировать меня на фоне бушующего прибоя. Толя немедленно посылает меня в пешее эротическое, но потом всё же лезет в палатку за фотоаппаратом.
Позднее ветер становится совсем приемлемым, да еще и попутным. Самарин подходит ближе и предлагает ставить спинакеры. До этого сменой и настройкой парусов в нашу вахту занимался я. И тут меня осеняет:
«Валера, а давай в этот раз будет твоя очередь ставить спинакер?»
Валера безропотно лезет на нос, начинает разбираться с парусом.
Второй катамаран уже несет спинч, и начинает удаляться. Наш спинакер взлетает вверх и наматывается на штаг. По-другому и быть не может, поскольку проведен он между мачтой и штагом. Ну, то есть, весь. Вместе с брасами. Смеюсь в кулачок тихонько.
Не получилось. Попробуем еще раз.
Валера сдергивает парус и долго перевязывает. Вторая попытка – результат тот же. У меня - безмолвная истерика. К третьей попытке Самарин успевает вернуться к нам, сняв спинакер, и отлавировавшись против ветра.
На его крики из палатки наполовину показываются Толики. Толя Курочкин быстро соображает, в чем дело, и просит меня разобраться.
Провожу быстро спинч так, как он должен быть проведен, вздергиваю его в небеса, и мы ускоряемся.
Еще одна ночевка в бухте на греческом острове. Бывает же такое – длинный узкий проход в скалах, заканчивающийся почти идеально круглой бухтой, полностью укрытой от ветра, да ещё и с песчаным пляжем. Ночью, когда вытаскивали каты на берег, было видно небольшую надувную лодку на берегу, и двух людей, спящих прямо на песке, завернувшись в спальники.
Утром знакомимся. Молодая греческая пара, живущая в Афинах, приехала на рыбалку на остров. Она – преподавательница английского в школе, поэтому проблем с общением не возникает.
Парень в языках не силен, но фразу «Мэй би фиш», поднапрягшись, собрал, и, втроем, с Олежей Лаптевым, едем троллить на его лодке под мотором. Результат отрицательный. Купаемся, ныряя с отвесных скал.
Игорь Яковлевич потом долгие годы переписывался с этими ребятами.
Следующая остановка – знакомая многим бухта рядом с мысом Сунион под храмом Посейдона.
Оба катамарана стоят на пляже.
Знакомимся с девушкой, катающейся на морском каяке. Выпросили у нее каяк на пять минут и устроили шоу с покатушками на волнах и сериями эскимосских переворотов. Сначала Курочкин Толик, потом Сергей Коряковцев, потом я. Курочкин в свое время был одним из сильнейших каякеров-слаломистов страны.
Греки на пляже весьма рады неожиданному представлению.
Толя Назаренко уходит поохотиться, возвращается с крупной муреной на гарпуне. Изогнувшись, мурена грызет металлическую стрелу.
Привычная толпа становится еще гуще, два каких-то мужика в плавках, похожих на семейные трусы, беседуют о чем-то с Игорем Мотусом.
- Игорь, чего говорят-то? – интересуемся.
- Вот, советуют пожарить мурену на углях, говорят, очень вкусно.
- Да пошли ты их; сообразим как-нибудь, что с ней делать.
Игорь поворачивается, недолго еще беседует с мужиками в сторонке, потом они поднимают руки, прощаясь, и входят в воду.
- Игорь, это кто был хоть?
- Да, во-он с той яхты.
Яхт довольно много, но Мотус указывает на вторую по величине яхту, на данный момент, стоящую на якоре в этой бухте. Это огромная деревянная двухмачтовая шхуна…
- !!!???...Игорь, ты о…л? Верни их, и скажи, что мы подвезем их на катамаране под мотором.
Мужики уже практически плывут, но на окрик оборачиваются. Бла-бла-бла «моцион», бла-бла-бла, «найн-о-клок».
Мужики неспешно уплывают.
Немая сцена.
- Ну, короче, они сказали, что вечернее плавание у них – это типа зарядки, и от наших услуг отказались. Зато в девять вечера нас пригласили на ужин.
Мурену приготовили на углях, растерзали. Действительно, вкусно.
Подкрались сумерки. Храм Посейдона на горе в темноте подсвечивается. Там, наверху, бесконечно мелькают вспышки фотоаппаратов.
Не помню, почему, решаем идти на одном катамаране, второй оставив на берегу под охраной из одного человека. Добровольцев почему-то не находится. Всерьез уже подумываем о жребии, но тут проблема решается сама собой. Утомившийся за день Толя Курочкин прикорнул на палубе, и признаков активности не выказывает.
Очень тихо собираемся. Мотор заводим метрах в пятидесяти от берега. Толик два последующих дня разговаривал с нами только в случае крайней необходимости.
Брошенный швартовый конец толщиной с руку чуть не пробивает насквозь палубу. Команда шхуны ловко ошвартовывает катамаран через огромные кранцы; сверху опускают трап.
Хозяин с женой, дочка с подругой, юрист. Команда – пять человек. Капитан, двое матросов, кок и стюард. На яхте две шлюпки, размером раза в два побольше наших катамаранов. Дочка ничего себе такая. Черные, как у, практически, всех гречанок, волосы – высветлены. Лицо и фигура – античная статуя. Подружка – так себе.
Нас приглашают в гостевую беседку на палубе. Беседка увита зеленью. Столы и кресла покачиваются, немного компенсируя качку. На столе скромненько. Салатики (обычные и фруктовые), пиво, небольшие сэндвичи. Смуглый стюард в белом сюртуке и белых перчатках беззвучно скользит за спинками кресел. Беседуем. (На следующий день хозяевам с нами было бы беседовать гораздо интереснее, но ни мы, ни они не знали, что случится завтра). Насколько помню, (за точность не ручаюсь) яхта строилась на гонки Кубка Америки 1947-го года. После того, как морально устарела, была выкуплена и перестроена для круизов.
Небольшая заминка. Стюард подходит к хозяину, и они о чем-то негромко разговаривают. Затем хозяин обращается к нам: «Извините, на яхте небольшой холодильник, и холодное пиво закончилось. Вы не возражаете, если принесут неохлажденное пиво?»
Ясен пень, не возражаем. Такое пиво мы бы продолжали пить, даже если бы кто-нибудь догадался вскипятить его.
Стюард приносит мне на подносике запотевший бокал мутной жидкости с плавающими в ней кубиками льда. Вроде с виду ананасовый сок. Большой глоток доказывает, что в бокале отнюдь не сок, а нечто алкогольное, и очень гадкое на вкус. Смутно напоминает анисовое лекарство из детства. Украдкой озираюсь – может, издеваются? Нет, потягивают из бокалов то же самое. Пью через силу.
Стюард через плечо тянется к пустому бокалу и забирает. Улыбается, спрашивает, понравилось ли. Ну да, конечно, пил бы и пил. Киваю обреченно. И, конечно,стюард тут же возвращается с полным бокалом. Впоследствии выясняется, что эта волшебная штучка и есть УЗО - греческая водка. Мысленно скривившись, безмятежно потягиваю национальный напиток.
Приглашают в экскурсию по яхте. Капитан хвастается капитанским мостиком, кок – камбузом. Вид огромного чана (способного утопить наш кат), полного кипящим растительным маслом, в котором в сетке готовится картофель фри, производит неизгладимое впечатление.
Утро следующего дня застало нас сидящими на пляже вокруг приемника.
Строгий голос вещал о введении чрезвычайного положения в стране, которая уже довольно давно осталась за кормой. Собственно, вариантов намечалось два – возвращаться как можно скорее домой, либо идти дальше. Самарин видел один вариант – возвращение. Остальные имели свое мнение, отличное от мнения руководителя перехода.
В таком вот раздвоенном состоянии двинулись дальше, ко входу в Коринфкий канал, в общем-то, по первоначально намеченному маршруту. По пути пересекли трассу наших судов на подводных крыльях, курсирующих до Афин. Поскольку дуло слабо, а летали они часто, насмотрелись вволю. Слева прошла небольшая подводная лодка.
Самарин с Мотусом уехали на автобусе в Афины, у нас – вынужденная, но от этого не менее интересная экскурсия по Коринфу.
Аккуратные домики поблизости, спеющие мандарины на деревьях, в киосках – газеты с кричащими заголовками. На фотографиях - танки на улицах Москвы.
На входе в канал – забавный мост, который погружается под воду, когда проходит корабль. В верхней точке канала – ажурный мост, и всюду продаются открытки с видами прохождения канала большими судами. Греки, подходящие к катамаранам, и видящие красные флаги, говорят: «Язов – пух-пух». Застрелился Пуго, но у них, видимо, прошла ошибочная информация.
Возвращаются из Афин Самарин с Мотусом, говорят, что дома все налаживается, можно двигаться дальше.
На самом деле, когда они заявились в посольство, там их встретили весьма неласково, примерно такими словами: «Что, демократы, допрыгались…».
Связаться с Москвой получилось только через военпредство, куда Самарин, как капитан второго ранга, смог попасть.
Заплатив за проход около двухсот долларов, получаем время захода в канал. Ждать довольно долго.
Уже в темноте входим в канал. Не одни. Перед нами запускают большое судно, но оно быстро уходит вперед. Слева кафе. Народ выпивает и закусывает. Увидев нас, машут руками. Машем в ответ.
Очень красиво ночью. Канал освещается, как проспект, фонарями, расположенными через равные промежутки.
На выходе из канала второй погружной мостик, который в темноте угадывается только по фарам ждущих проезда автомобилей.
Шли всю ночь. Под утро выскочили на приглянувшийся бережок. Вокруг – домики, оградки. Выглядит все это, примерно, как наши сады в пригородной зоне.
Как рассвело, появился грек; мы расположились на участке берега, который напротив его домика. Возмущаться не стал, напротив, когда объяснили ему, что идем дальше до Италии, и ищем воду, метнулся за ограду и притащил шланг. Из этого шланга заправили все емкости, имеющиеся в наличии. Потом пили чай и ели фрукты у него дома.
Сын и дочка грека мало-мальски говорили по-английски, так что на обычные темы (про снег и морозы в России) пообщаться получилось. У них редко бывает даже зимой температура ниже +15.
Коринфский залив очень длинный. Но вот растаял за кормой и греческий берег. К этому времени уже привыкли к полетам летающих рыб, а дельфины воспринимались, примерно, как собаки на улицах. Видимо, их чем-то привлекали темно-синие обтекаемые поплавки катамаранов. По утрам сбрасываем с палубы засохших летающих рыбок.
Один раз мимо от горизонта до горизонта на бешеной скорости пронеслись два тунца, по очереди выпрыгивая из воды.
Кто-то из парней рассказал, что видел сразу после этого акульи плавники. Еще навстречу прошли то ли касатки, то ли небольшие киты. Они выпрыгнули впереди прямо по курсу, прошли под водой навстречу, и выпрыгнули сзади. В этот момент, честно говоря, под ложечкой засосало, как, если бы вдруг оказался на большой высоте на краю крыши. Вода-то очень прозрачная, а эти дуры о-очень большие.
Валера периодически развлекал нас, изображая то расстрел Чапаева с падением за борт с веревкой в руке, привязанной за корму, то, довольно похоже картавя – Ленина, толкающего бурные речи про «буржуазов проклятых». В белой, (но уже довольно грязной) солдатской рубашке из комплекта нательного белья Василий Иванович выглядел очень натурально.
К этому времени почти у всех, извините, развился фурункулез пониже спины, и народ рулил на коленках, подсушивая пятую точку на солнышке. На Валеру вообще смотреть было страшно.
А меня уже можно было снимать в фильме про Маугли – черный, как чёрт, выгоревшие до пепельного цвета лохматые волосы и нездоровый блеск в глазах…
О дельфинах. В Черном море и Мраморном мы их не видели. Вот уже в Средиземке они стали частыми гостями. Так и цвет воды реально поменялся – вода стала чище.
Дельфины подолгу шли с нами рядом, выпрыгивая из воды. Без всяких кульбитов – они же не цирковые там какие-нибудь. Все-таки, видимо, мы их чем-то привлекали, поскольку, в дальнейшем, бывая на яхтах в разных местах средиземки, дельфинов встречал редко, и заинтересованности они не выказывали – просто проходили мимо.
Птички офигевшие. Ничего не боятся. Садятся, едут с нами какое-то время, потом летят дальше, по ведомому только им маршруту. Валера решает проверить свои пленки. Напомню, он переложил дырявую герму из мокрого места в сухое – в палатку. Банки с пленками очень мешаются, колют бока, но мы терпим – фильм по походу важнее призрачного комфорта. Перемена места хранения, однако, не помогает.
Днем темный склон палатки накаляется до нереальных температур. Соответственно, пленка просто сварилась. Треск склеенной эмульсии с перематываемых бобин перемежается только Валериным матом. Еще несколько километров пленки улетают в море. Валера успокаивает – еще много осталось. Забегая вперед, скажу сразу, что фильма никакого никто и никогда не увидел.
"Печень минтая", "Рагу из лососевых рыб", "Горбуша в масле" – дефицитные консервы в то время. Доставали их по большому блату. До сих пор смотреть на них не могу. Хотя с «Метаксой» греческой шли вроде неплохо…
В штиль иногда с Толей Курочкиным развлекаемся греблей. Были у нас распашные такие весла. После часа остервенелой гребли на глаз становилось заметно, что от соседнего катамарана понемногу удаляемся. Но там грести и не думают.
Беру у Самарина секстант. Упражняюсь в замерах высоты солнца над уровнем горизонта. Даже при минимальной качке это дело непростое.
Два дня мы загорали на пляже в Реджио-Ди-Калабрия. Не в связи с тем, что хотелось загорать, просто из Мессинского пролива дул свежий встречный ветер, и, с нашими лавировочными качествами нечего было думать подняться против него.
Ходил за хлебом. Магазины довольно далеко. Все окрестное побережье – небольшие, красивые виллы, утопающие в зелени. Добрел до места, отдаленно напоминающего улицу, и зашел в кафе, узнать, где, собственно, продают хлеб. Нашлась отзывчивая итальяночка со знанием английского, объяснила, что магазин находится дальше по улице. В магазине – абсолютно пустые прилавки, но хлебом пахнет. За прилавками – тучная продавщица.
- Хлеб?
- Хлеба нет, сегодня не будет.
- Где-то поблизости есть?
- Нет.
Иду обратно мимо кафе. Девушка видит в руках у меня пустой пакет, бьющий по ногам, выскакивает из кафе.
- Не нашел?
- Нашел, но хлеба сегодня уже не будет.
Хватает меня за руку, тащит обратно к магазину.
Обожаю итальянский. Особенно в таком варианте. Женщины долго кричат друг на друга, размахивая руками, затем продавщица достает из-под прилавка четыре батона, и, причитая, засовывает в мой пакет. Этого крайне мало, пытаюсь объяснить, что нас восемь человек, надо еще. Девушка поворачивается к продавщице, руки на боках, грозно спрашивает:
- Еще есть?
Длинная-предлинная тирада из-за прилавка. Понимаю, что облом.
Девушка поворачивается ко мне и, извиняясь, пожимает плечами и качает головой.
Усугублять ситуацию дальше - смысла нет.
Благодарю, и ретируюсь.
На берегу выслушиваю закономерный вопрос:
- Чего мало взял?
Предлагаю сходить за хлебом кому-то еще. Я сделал все, что мог.
Все итальянцы в округе нас уже знали, и, уже почти не морщась, пили пшеничную.
Но, видимо, кто-то всё же стуканул на подозрительных туристов, и вечерком к нам подкатил полицейский катер. Офицеры, (не открывая паспортов) попросили рассказать, откуда мы такие взялись, и не нужна ли помощь. Угостили вкусным кофе. Также было сказано, что, если останавливаться где-либо дольше, чем на сутки, необходимо регистрироваться в ближайшем полицейском участке, что мы и сделали, как только катер отчалил.
Очень рано утром, пока еще ветер не усилился, вышли в пролив, и, крадучись вдоль берега, прошли его с юга на север. Слева сияла Мессина и проблескивал красный маяк - справа - зеленый.
В Тирренское море вышли тоже ночью, когда вокруг сказочно красиво. Города слева и справа светящимися щупальцами взбираются на темные гористые возвышенности. Потом слева осталась только Сицилия.
Пришло время нашей вахты. Когда все вокруг спокойно, один из вахтенных полвахты (2 часа) мог вздремнуть под крылом палатки. Рулевой поднимал его в случае перемены ветра – поднастроить паруса, или в случае какой-либо другой необходимости. В начале вахты в этот раз отдыхал я. Валера, отрулив два часа, растолкал меня, сообщил текущий курс, и завалился на мое место. Ветерок свеженький, кат бежит хорошо. Протирая глаза, сверяю курс по светящемуся циферблату, наконец, оглядываюсь по сторонам.
Привычно, первым делом ищу огонек второго катамарана. Опа! Нет огонька.
Привстаю, внимательно осматриваю дугу горизонта впереди по курсу, потом позади. Слева только темная громада Сицилии. Толкаю Валеру: «Где соседи?»
Тот бурчит что-то нечленораздельное, отмахивается, вставать не хочет. Нет, так дело не пойдет! Начинаю тормошить Валеру активнее. Поскольку в руках румпель, возможно, ногами. Не помню. Просыпаются Толики, паруса сбрасываем, устраиваем форменный допрос.
«Скажи, хотя бы, где видел последний раз – впереди, или сзади?!!»
«Вроде, впереди… А может, и позади…»
Не добившись точного ответа, не знаем, что делать – идти догонять, или ждать на месте.
В итоге идем к берегу, ночуем на пляже. Решение оказывается правильным. Когда на катамаране Самарина потеряли нас из виду, там тоже решили идти по кратчайшему расстоянию к ближайшему берегу и ждать там. Наутро, с рассветом, обнаружили друг друга в прямой видимости. Неприятное происшествие закончилось благополучно, но осадочек остался.
С утра вышли в море и встали. Зеркало, практически. Немного пожгли драгоценный бензин, в надежде, что подует. Не подуло. Зато в поле зрения появилось два неуклюжих рыболовецких кораблика, двигающихся в попутном направлении. Как там по-итальянски «буксир»? Мы не знали, но решили, что наверняка «буксиро». Видимо, решили правильно, поскольку один из кораблей замедлил ход, и начал готовить буксирный конец.
- Вулканьо? –спросил он.
- Вулканьо. – сказали мы, не зная, что это такое, но надеясь, что в ту сторону, куда надо.
Если на яхте у грека швартов был очень толстый, то при виде этого кончика мы закричали от ужаса, замахали руками, и передали на буксир свою веревочку. Итальянец покрутил ее в руках, поморщился, потом где-то закрепил. Дождавшись, пока второй катамаран закрепит свой буксировочный конец, дал ход.
Это только казалось, что рыбаки ползут медленно. Мы похватались, кто за что успел, присели, прижали уши, и стали ждать, когда это кончится. Катамараны никогда еще не перемещались с такой скоростью. Нам просто повезло, что не вырвало переднюю балку, за которую был закреплен трос.
Через некоторое время, возле гряды островов, вершина одного из которых величаво курилась в облаках, рыбак сбросил ход, махнул в сторону этой вершины рукой, важно сказал: «Вулканьо!», и отцепил буксирный конц.
«Боно» и «Грацио» к этому времени мы уже выучили, хором сказали «Грацио», рыбак тоже помахал рукой, и увёл свой корабль вправо, на север.
На моторах мы прошли между островами сквозь гряду камней, как пальцы, торчащих из воды, и встали в миле от берега, в ожидании ветра.
Начало вечереть. В течение нескольких часов Самарин крепился, не поддаваясь на уговоры, и не соглашаясь вернуться к острову.
Помню, как Курочкин в отчаянии вскричал:
- Юра, я с детства мечтал забраться на вершину вулкана!..
Но и это не подействовало. Только явное нежелание ветра дуть вынудило Самарина махнуть рукой и сжалиться над желающими свежих впечатлений участниками перехода.
Сначала зашли в западную бухту, но там, кроме отеля и причалов не нашли ничего достойного. Вернулись в северную бухту. В ней обнаружили шикарный пляж, на который и выбросились. Вода в бухте местами словно кипит – это проявляется деятельность вулкана. Неподалеку – грязевое озеро, в котором сидят и лежат люди, вокруг бродят женщины с грязевыми масками на лицах. Красота!
Самарин, прихватив Мотуса Игоря Яковлевича, как самые дисциплинированные, ломанулись искать полицейский участок, чтобы доложить о прибытии, а я, Курочкин Толя и Валера Доронин, взглянув на курящуюся в облаках вершину вулкана, переглянулись и начали собирать рюкзаки.
К вулкану вела изумительно красивая дорожка, "вымощенная желтым кирпичом", с ажурными мостиками, перекинутыми через ручьи, местами перекрываемая сверху арками из кустов, оплетенных вьюном. Ближе к подножью идти стало труднее, начали попадаться предупреждающие таблички, и запахло серой. Сам склон достаточно крутой. Одновременно с нами лезли японцы и французы.
Толя Курочкин подсадил молодую японочку за попку на трудном участке, и дальше шел, как в тумане - под впечатлением. Так как мыслительные процессы в его голове, в связи с этим происшествием крайне затормозились, приходилось местами подталкивать его в нужную сторону, или наоборот, оттаскивать от обрыва.
Наверху, собственно, кроме жерла, дурно пахнущего, ничего мы не нашли, и очень обрадовались, увидев беленький обелиск, весь исписанный импортными словами. Найдя свободное место, не удержались, написали шариковой ручкой, естественно: "Киса и Ося здесь были" и поставили дату.
Спустились вниз, где трое оставшихся дежурить клоунов уже успели собрать вокруг себя изрядную толпу. Спустя некоторое время вернулись Мотус с Самариным в ужасном настроении.
Они очень долго искали полицейский участок, а когда нашли - обнаружили в нем изнывающего от жары, голого по пояс толстого итальянского полицейского из книжки про Пиноккио. Еще немалое время они потратили на то, чтобы все-таки растолковать ему причину, по которой посмели его разбудить. Чтобы от них отвязаться, карабинер что-то для виду порисовал в первой попавшейся замусоленной тетрадке.
В общем, наши друзья ушли в очень скверном расположении духа. На глаза им попался возвышающийся над городком купол вулкана, и они возомнили, что будут первыми русскими, поднявшимися на его вершину... На белом обелиске они нашли нашу надпись. Дальше можно не рассказывать.
…Потом к нам приехал итальянский коммунист.
Неподалеку от катамаранов резко затормозил небольшой джип, размерами с нашу "Волынь", и оттуда выскочил патлатый мужик, голый по пояс, весь в не очень приличных наколках. Немного косолапя он пробежал разделяющее нас расстояние и начал выражать бурный восторг, кидаться на шею и пытаться целовать. Так как ни по русски, ни по английски он даже не пытался говорить, непрерывно восклицая что-то на итальянском, мы шарахались от него, пока не разобрали слова "итальяно коммунисто", и не увидели золотые серп с молотом на массивной золотой цепи на его шее. После этого решили, что проще "отдаться".
Далее переводчицей выступала студентка с пляжа, знавшая английский.
Звали коммуниста Франко Житто.
У Франко Житто была давняя мечта – чтобы в бухту острова вошел корабль под красным флагом с серпом и молотом. И вот так нежданно его заветная мечта сбылась.
Бывшие коммунисты из наших экипажей на некоторое время по поводу встречи решили забыть о сданных партбилетах.
Франко отвез нас к себе домой, причем за рулем немного проехал наш Серёга Коряковцев и удостоился похвалы: "Гранд пилото". Нам всем немедленно захотелось стать итальянскими коммунистами. Большой дом на райском острове, две машины. Двор заставлен скульптурами работы хозяина, и основной темой скульптур были сцены интимных отношений хозяина и хозяйки.
Кроме того, что профессионально занимался скульптурой, итальянский коммунист оказался поэтом (подарил сборники своих стихов с автографами), спортсменом (на постаменте - спортивный велосипед, и все стены увешаны медалями).
Несмотря на отсутствие перевода, разговор лился непринужденно, особенно понравилось, как Франко изображал процесс получения кактусового самогона (он назвал его чачей), который мы, собственно, и пили, и которым он нас щедро снабдил в дорогу. Кстати, если кто не видел плодов кактуса - это большой сочный оранжевый плод, по вкусу могу сравнить только с хурмой.
Сидели кружком за столом, и Франко Житто объяснял, что он, как настоящий русский коммунист, старается пить много, и каждый день, но плохо получается, так как необходимо работать. Что ему очень тяжело вести партийную работу, так как на острове два коммуниста - он и его жена. Он - председатель коммунистической организации острова, жена - секретарь, и даже привел сравнение - как Ленин и Крупская.
Тут внезапно вскочил интеллигентнейший (слов неприличных не употребляющий в принципе), но уже изрядно подвыпивший Игорь Яковлевич, видимо, не очень любящий Ленина в частности, и коммунистов в общем, и прокричал: "Х... в ср...ку"!
Игоря нежно, но твёрдо усадили на место, а хозяину объяснили, что человек прокричал что-то типа: "Да здравствует Революция!"
Долго пели итальянские песни, такие как "О, соле мио!", не испытывая никаких затруднений со словами. На прощанье подарили огромный советский флаг с военного корабля, в котором хозяйка, завернувшись, сразу потерялась, кучу советских значков. Я подарил красный червонец с Лениным. Франко тут же заорал: "Мамма миа!" и облобызал, естественно, купюру со всех сторон.
Вечер задался чудесный, звезды плавно кружились над головой, народ уже вповалку дрых в тесных катамаранных палатках, а я был не до такой степени пьян, чтобы сверху на кого-то падать, а просто сидел на борту, ближе к носу, спиной прислонившись к чьей-то спине свозь палаточную ткань. Идиллию нарушила большая черная машина, подъехавшая к месту нашей стоянки.
Я слегка напрягся, особенно, когда открылись дверки, и из машины полезли широкоплечие чуваки в хороших костюмах и галстуках. Правда, следом за ними практически сразу показалась Фея.
Если есть красивые итальянки, то это была одна из них. На высоких каблуках, в струящемся, сверкающем блестками вечернем платье - она подошла, и на чистом итальянском языке начала что-то мне втолковывать.
Я разводил руками и качал головой, как дурак, показывая, что ни слова не понимаю.
Решив, что надо уже помогать, к делу подключились телохранители, и их темперамент (один даже прилёг на песок в процессе разговора) растопил лед языкового барьера.
Выглядело это примерно так:
- Белла Донна, - мужик показывает на фею, потом машет рукой на пляж и ложится на песок, показывая, что загорает.
Далее следует поток итальянских слов и красноречивых жестов. Как оказалось, пока мы лазили на вулкан, товарищи, остававшиеся у катамаранов, подкатили к загорающей на пляже красивой девушке и умудрились договориться на встречу. Разбудить (даже пинками) я никого не смог. Фея пожала плечами и уехала...
С утра, очень рано, по пляжу бродит молодой человек с огромным черным мешком и пикой – собирает мусор. На пляже очень чисто.
Познакомились со студентами из Рима. Они работают в киоске неподалеку – грузят на яхту кое-какие продукты, и торгуют на островах, где все дороже. Пообщались с капитаном, он пригласил в гости на лодку. Радар прорисовывает береговую линию и суда, стоящие на рейде. GPS указывает местоположение, с точностью до длины корпуса. Для нас это совершеннейшая фантастика.
Немного позже познакомились с поляком, неплохо говорящим по-русски, и на полном серьезе обсуждали совместное предприятие по производству яхт в России, с дальнейшей поставкой в Польшу. Вечером он возил наших капитанов, Самарина и Курочкина на местную дискотеку, на остров Панарея.
Надо полагать, там они уже обсуждали детали организации совместного предприятия, поскольку вернулись под утро совершенно никакущие.
Открытое море. Штиль. Впереди по курсу болтается моторсейлер. Легкие дуновения ветра подносят нас ближе и ближе. На палубе показывается семья – папа, мама, и два карапуза.
Олежа Лаптев, у которого уши уже опухли от отсутствия никотина, начинает выкрикивать одно из немногих импортных слов, имеющихся в его репертуаре: «Смок! Смок!»
Семья рада неожиданному приключению и весьма охотно расстается с блоком сигарет.
Я не курил никогда - ни до, ни после, но одну сигарету «Marlboro» я в своей жизни выкурил. В этот день курили все.
Вода прозрачная, блин. Уронишь что-нибудь в штиль, и долго провожаешь взглядом, как оно уходит в глубину.
Утопили крышку от скороварки - без нее вода не закипает. Поискали замену - по диаметру подошла нержавеющая миска. Было хорошо, пока Валера - дырявые руки, не пошел мыть посуду.
Искали после этого долго, чего только не прикладывали - даже заведомо непригодные предметы. В конце концов (далеко не сразу) догадались выдрать донышко от ножной помпы - "лягушки". Приклеили на 88-й клей по размеру коврик-пенку. Продержалось это все, к нашему счастью, до финиша.
Много позже я узнал, что Сардиния, в своей южной оконечности, славится песчаными пляжами. Пляж, на котором мы оказались, действительно был великолепен. Здесь познакомились с автомехаником из Турина, и его симпатичной дочкой. Они приехали на остров вместе со своим автомобилем на пароме. Дочку звали Хелена Проди. Ей тогда было 17.
Я взял у нее адрес, с целью изучения английского при помощи переписки, но потом благополучно потерял его. Немного покатали наших новых знакомых, и еще нескольких местных отдыхающих на одном катамаране.
Очень длинный переход до Барселоны. У себя на катамаране мы совсем затюкали Валеру, и он перебрался от нас на «Калининец». Так и шли дальше оставшиеся несколько дней – нас трое, там – пятеро. Периодически троллили, но ничего не ловилось. На соседнем катамаране похвастались, что вытащили какую-то рыбку, и съели ее. В тот момент нас очень обидело, что не поделились.
Как ни уговаривали Самарина заскочить на Балеарские острова, - не вышло. Мы видели их только на горизонте.
Два дня стояла смурная погода; приходили шквалы с разных сторон; мы честно ставили трисель и штормовой стаксель, но непогода попугала и прошла стороной.
Небольшое неприятное происшествие случилось, к счастью, практически, в штиль. Заметили, что кат как-то странно накренился, и палуба с одного борта практически в воде. Метнулись на корму – высох, разошелся на солнце и лопнул шланг, идущий от одного из баллонов к гребенке, предназначенной для уравновешивания давления в баллонах одного поплавка. Самое простое – обрезать, и присоединить обратно. Так и делаем, но трубка легко расходится вновь. Еще раз – результат аналогичный. И еще. И еще.
Потом, когда запас шланга практически исчерпался, догадались обмотать по месту среза изолентой. Это помогло. Второй катамаран во время ремонта и подкачки баллонов крутился рядом, готовясь, в случае чего, прийти на помощь.
Барселону ночью видно было уже практически за сутки.
Заход в порт очень длинный. Кишмя кишит крупными рыбинами.
Проходим до конца и встаем напротив марины прямо к бетонной набережной, рядом с огромным деревянным кораблем, стилизованным под испанский галеон. Немного позже выясняем, что корабль построен для съемок фильма (или сериала) «Пираты», по нему реально лупили из пушек во время съемок, а сейчас он стоит у набережной, и вход на него платный. Имя корабля «Нептуно».
Много гуляем по городу. Любуемся собором Гауди. Поражает дорога вдоль моря, с виадуками пешеходных переходов.
С собой возил десять виниловых дисков Пола Маккартни «Back in USSR». Говорили, что они высоко ценятся на западе, поскольку сэр не разрешил выпуск этого альбома нигде, кроме Союза. У нас они продавались в уцененном отделе по 40 копеек, да и до сих пор у многих пылятся дома. У меня, по крайней мере, лежит где-то точно. В поисках магазина пластинок обошел все близлежащие улицы. Везде уже CD. Когда вконец отчаялся, обнаружил нужный магазинчик совсем неподалеку от набережной.
Сбрякал звоночек на входе. Вежливый молодой человек, с конским хвостом на затылке внимательно проверил диски, назвал цену. Цена была приличная, но я деньги не взял, попросил взамен своих два диска группы «Doors». Думаю, для него это была удачная сделка. Собственно, я тоже ушел не обиженным.
Вечером видим небольшой катамаран под французским флагом, неуверенно заходящий в порт. Это был всего второй катамаран, замеченный нами за весь переход, поэтому мы очень обрадовались, замахали руками, и катамаран встал рядом с нами. На нем путешествовала молодая пара французов. Они потом показывали нам свой фотоальбом – как они строили кат у себя во дворе, как везли до реки, и как потом по каналам вышли в море.
Сидели у французов в гостях. Мы пили (тогда еще хорошую) свою пшеничную и пробовали испанский мускат. Они пили испанский мускат и пробовали водку. Мускат нам нравился. Сомневаюсь, что водка нравилась французам. Появился Самарин в сопровождении советского консула (а может, кого-то из консульства). Представительный мужчина в костюме и при галстуке – с виду, грузин – свободно пообщался с нашими новыми знакомыми по-французски, немного выпил муската, немного водки, и уехал. Француженка удивленно говорит:
- Он очень хорошо говорит на французском!
Мы, естественно, возгордились.
- Это грузин! Знаете, какие у нас в стране грузины умные! Шеварднадзе знаете?
- Нет.
- Ну, неважно. Шеварднадзе тоже грузин. О-очень умный человек…
К Курочкину прилетела жена – Татьяна. Привезла, в том числе, деньги от спонсоров.
В Барселоне нас обокрали два раза. В первый раз ночью возле причальной стенки. Пропал мой фотоаппарат и дипломат Самарина со всеми документами и паспортами, а также спонсорскими деньгами. Он просто лежал в палатке рядом со входом. Дипломат с документами нашли на набережной, в мусорном баке. Денег в нем, естественно, уже не было. Вторую ночь мы решили провести на пляже, неподалеку от порта. Пропал еще один фотоаппарат, а у Валеры из-под головы пытались вытащить арендованную за большие деньги кинокамеру. Ночью пришлось отойти от берега и встать на якорях.
На пляже многие женщины загорают топлесс. Для нас это очень необычно. Курочкин, пытаясь прятаться за меня (это невозможно до сих пор), украдкой фотографирует. Татьяна, идущая рядом, фыркает, и говорит, что тоже может снять лифчик, если он хочет. Курочкин ничего не отвечает – все написано на его лице.
Самарин, тем временем, договаривается по обратной дороге. Возвращаться предстоит на контейнеровозе «Композитор Рахманинов». Даже не сняв мачты, грузимся прямо на палубу, с тем, чтобы в дороге, не торопясь, все разобрать и упаковать.
Размещают нас в спортзале, в глубине судна. Помещение не имеет иллюминаторов, и, когда лежишь, кажется, что контейнеровоз непрерывно завинчивается в какую-то трубу. Кормят на убой. Все очень вкусно. Валера бесконечно ходит за добавкой. Играем в дартс.
За время пути прозвучало два объявления для экипажа и пассажиров, с предложением подняться на верхнюю палубу и взглянуть: один раз - на два смерча слева по курсу, второй раз – на стаю китов, запускающих фонтаны. Смерчи видно было хорошо. Китов – не очень; далеко они были.
В Италии с контейнеровоза на берег на шлюпке вынужденно отправили женщину-врача. Немного штормило, и она так и не смогла привыкнуть к качке.
По Стамбулу побродили еще раз. От порта и в порт ехали в наземном метро. Советские двадцатчики и трояки с успехом заменили в турникетах местные монетки.
Помощника капитана по партийной работе на корабле никто, по понятным причинам, не любил. Он купил оба наших движка – «Ветерок-8М».
До недавнего времени я был уверен, что пришли в Николаев. Самарин тут в одной из сносок написал – Ильичевск. Экипаж очень боялся таможни, поэтому свои баулы с турецкими шмотками они распределили среди нас. Но по прибытии не было вообще никакой таможни. И даже паспорта не проверяли. Толпа с баулами прошла сквозь пункт пропуска, как нож сквозь масло. Страна была потрясена недавними событиями и ждала дальнейших перемен.
Самарин Ю.Е. 05 Сен 2009 21:42 (Орфография сохранена).
Привет всем, с кем тогда, в доперестроечные времены, жили этими путешествиями. Такое возможно было только в Советском Союзе. Фактически без средств, только на энтузиазме и знакомствах спроектировали и построили пять судов ( 4 проекта), отработали выход зарубеж прямо с дикого пляжа. Это была система -выход за рубеж без портнадзора и прочих формальностей разрешали пограничники с Феодосийской заставы после трехдневной гульбы с ними, прямо с дикого пляжа (Чумка - дикий пляж, где когда-то в древние времена рабами торговали). Денег с собой на 12 человек - 600УЕ. Средств связи - никаких, кроме фонариков. Навигация: приемнк ВЭФ, Секстан с бортовой ЭВМ - програмируемый микрокалькулятор МК-52 (ОТЕЧЕСТВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА) . Утром делал первый замер высоты солнца , в обед второй и еще 2 часа ЭВМ считала широту и долготу. До сих пор помню как прибившиеся пассажиры - пернатые бегали по рукам и компьютеру и мешали делать вычисления.Но за то, какое это наслаждение, привести Суда точно по назначению. Начиная с 1985 г. пересекли три раза Азовское мере, один раз Каспий (Астрахань - М ахачкала - Форт Шевченко), три раза Черное море и дважды Средиземное ( первое путешествие завершили в Греции -Финикунда, Пелопонес) второе - Барселона, при чем это началось почти в Екатеринбурге. Один из катамаранов был отправлен из под Первоуральска по р. Чусовой. При этом из профессиональных моряков на катамаранах был только я, и то механик. Суда классные, безусловно надежные. Мы просто обязаны программу возобновить и продолжить. Ю. Самарин
Самарин Ю.Е. 09 Сен 2009 23:33 (Орфография сохранена).
Начало путешествия Феодосия - Барселона было в Екатеринбурге. В середине мая катамаран "Остров Свободы" (Проект А.Курочкина) стартовал на р. Чусовой от Кауровки. Есть съемки Свердловского телевидения. Эстафету приняли два Калининца: Перьмь - Казань, Тальяти и т.д. – обычный маршрут лета со сменными экипажами. Один дошел до Феодосии. Старт Двух катамаранов (Калининец и Остров Свободы) из Феодосии на Барселону состоялся 9 августа 1991 г. (см. фото). Испанская виза была одна на всю команду. Получил ее лично от посла Испании в Москве 01 августа. Черное море прошли по маршруту Феодосия - Босфор по кратчайшему насколько это было возможно расстоянию. В Босфор вошли 13.08 (через 4 дня). Мраморное море с хорошим попутным ветром буквально проскочили за светлое время суток 15.08. Вечер и ночь ушли на прохождение пр. Дардонеллы. Сложнейшая ситуация для судовождения была в Чаннаколе (лавировали между судами на не очень хорошо работающих маторах и без них). Утром вышли в Эгейское море (16.08). Еще двое суток движения до м. Сунион (храм Псейдона) 18.08. В Эгейском море поштормило, если не путаю с другим путешествием, баллов 4 – 5. Яхта греческого магната – судовладельца где были в гостях вечером 18.08 - Мария. 21.08 ездили в Афины с И. Мотусом. 21.08 вечером вошли в Каринфский канал. 22.08 «болтались» в Каринфском заливе. Там же, полагаю, единственные в Средиземном море, после Б. Ельцина подняли триколор на Калининце. Двое суток пересекали Ионическое море и встали перед Мессинским проливом в ожидании попутного ветра 26.08. 28.08 зашли на острова Вулькано (дотащили рыбаки на буксире). Ушли из этого райского места 31.08 сентября. Курс на Сардинию куда прибыли 2.09. Небольшой отдых на Сардинии и на Барселону. Переход Сардиния – Барселона был самым длительным и тяжелым. В открытом море «болтались» 7 суток. В Барселону прибыли утром 08 сентября. Основная команда с катамаранами возвращалась в Союз на контейнеровозе «Композитор Рохманинов» 12 дней до Иличевска, стартовали 12.09. Повторили путешествие в обратную сторону, но в комфортных условиях - это типовой возврат для всех наших тех трех загранплаваний (Возможно только для таких судов. 3-4 часа, и вместо катамаранов - несколько упаковок с габаритами, позволяющими безпроблемно передвигаться не то, что на судах, но и на самолетах). Я вернулся самолетом, спасибо А.Бакову – помог. Юрий Самарин.
19 лет спустя я снова на о-ве Вулканио в гостях у Франко Житто и Жаны.
Звоню в дверь, слышу голоса – спрашивают, кто там.
«Свои!» - кричу.
Дверь распахивается, и я, как пропуск, показываю фотографию, где мы вчетвером стоим на пляже с красным флагом.
Итальянцы виснут у меня на шее, смеются, плачут.
У них в этот день собрание творческого бомонда острова.
В компании есть англоговорящая тётка, родом из Словении. Можно общаться.
Франко все так же пишет стихи и занимается скульптурой. Все стены заставлены наградами за победы в различных конкурсах. Дарит мне еще пару книг с автографами.
Под исполняемый им самим бравурный марш вытащил медальки, которые мы ему дарили в далеком 91-м году.
Поет по-прежнему, отлично. И со слухом и с голосом полный порядок. На громкой ноте с потолка посыпалась штукатурка.
Жана рисует, и довольно неплохо.
Девушка с нашей яхты потом приобрела у нее пару картин для домашней коллекции.
Прощаемся; я обещаю прислать презент из России.
Жана смеется, что-то говорит по-итальянски.
Словенка переводит:
«Самый большой подарок, какой возможно, ты уже сделал сегодня своим появлением!»
Общаемся с тех пор в Фейсбуке. Отправлял им пару раз небольшие сувениры и баночку красной икры. С икрой они устроили целое шоу, сняли видео и выложили в ленте.
[1]Доронин Валерий Андреевич. Дата рождения 18.01.1948. Актёр. Фильмография 69 работ в 69 проектах. Театр имени Ленсовета, с 1974 года Театр на Васильевском.
НУ И НЕМНОЖКО НЕ ПРО ЯХТИНГ
Неяркий свет костра золотит в темноте стволы берёз и скаты палаток. Женя на гитаре исполняет бессмертную композицию Smoke on the water. Несомненно, это получалось бы у него гораздо лучше, если бы не металлическое ведро, надетое Лёвой ему на голову, и сам Лёва, металлическими ложками выбивающий ритм по донышку этого ведра.
Трэш, веселье и угар до самого утра.
В предрассветной прохладе вдруг очнётся Миша, сошедший в нирвану пару часов назад.
Очнётся только для того, чтобы произнести сакраментальную фразу:
«Жизнь прекрасна и удивительна, но больше в ней удивительного, чем прекрасного!».
И уползти спать к себе в палатку.
В свете новостей о неуклонно снижающемся числе россиян, страдающих алкоголизмом, когда скоро станет былью «Старческое» от Аверченко надо срочно всё для себя записать, чтобы запомнить этих ребят «вечно молодыми, вечно пьяными».
На следующий день Лёва с бутылкой пива сидит на скале над обрывом, опасно раскачиваясь на двух ножках складного стульчика, и хрипло кричит вниз, перекрывая голосом шум порога:
- Жендос, поднажми! Ещё чуть-чуть!
Внизу крайне нетрезвый Женя, в двадцатый раз штурмующий на каяке семнадцатые ворота. Бурная вода всякий раз сбивает его с курса, но он мужественно трясёт головой, пытаясь навести резкость, и всё же совместить воедино двоящуюся в глазах цель.
Наконец попасть в ворота Жене удаётся, но ворота расположены над довольно мощной «бочкой», которая переворачивает утлое судёнышко. В пене мелькает только исцарапанное днище каяка, течением уносимого вниз.
Но мастерство не пропьешь. Рядом с бортом появляется весло, Женя исполняет «эскимосский переворот» «рычагом» и пересекает финишную ленточку на ровном киле.
Радостные Лёва и Ниночка – верная подруга Жени - бегут встречать героя.
Вечером Женя вытаскивает из багажника своей белой «восьмёрки» длиннющую альпинистскую верёвку, берет её за середину, и лезет на здоровую кривую берёзу – половинку гиперболы, выпуклостью своей нависающую над обрывом.
Верёвка надёжно закреплена наверху, и теперь, разбегаясь по поляне, можно красиво, по огромной дуге, пролетать над обрывом, причем делать это и с той, и с другой стороны от дерева. Прыгают все. Прыгают долго, весело.
Заканчивается веселье, когда одновременно навстречу друг другу прыгают Женя и Лёва. Встречаются они примерно посередине, и, поскольку Лев выступает в этом виде спорта в более тяжёлой весовой категории, дугу над обрывом он завершает в гордом одиночестве, со своей фирменной улыбкой «от уха до уха», видимо, ничего примечательного по пути не обнаружив.
"Женечка, Женя!" - вопит Ниночка, бросаясь к обрыву.
Внизу, хоть в сумерках уже плохо видно, шевелятся кусты, и из них появляется Женя. Клетчатая ковбойская рубаха порвана на плече, но, в остальном, полет с приземлением прошел нормально.
Женя некоторое время сидит внизу, собираясь с мыслями, затем, кряхтя, ползёт сначала по обрыву наверх, а затем лезет на березу, отвязать веревку.
Приехали мы как-то на очередные соревнования в посёлок Гузерипль.
Уникальнейшее, очень красивое место в верховьях реки Белой. Заснеженные вершины Кавказского хребта над зелёной долиной, чистый, густой воздух. Деревья в три обхвата, древние дольмены. Ледяная, быстрая река.
По приезду сбрасываем рюкзаки на краю огромной, отведённой под лагерь поляны. В прямой видимости, но довольно далеко распаковываются наши старые друзья – команда из Рязани.
Машем друг другу приветственно.
Рязанцы легкомысленно оставляют вещи без присмотра и уходят всей толпой к речке.
А мы видим, как из-за пригорка бесшумно появляются три розовых поросёнка, подкрадываются к рюкзакам, и начинают дербанить их.
Кричать бесполезно. Бежать лень.
Но у нас есть ракетница!
Ракета, запущенная по пологой траектории, с шипением отскакивает от росистой травы, и взрывается рядом с поросятами. Те с визгом бросаются наутёк, унося с собой большую упаковку с сушками, роняя их из прогрызенного сбоку в мешке отверстия.
Лёва и Женя приехали за компанию, затаренные под завязку дешёвым адыгейским пойлом.
Женю мы в итоге взяли в команду – не нашли более достойного каякера. Вместо передней подушки спасательного жилета он возил с собой пару полиэтиленовых «полторашек» с «Улыбкой» - крепким вином от местных производителей.
Перед одним из стартов американский каякер Майкл с удивлением наблюдает извлечение бутылки из спасжилета. Женя подмигивает ему, и говорит: «Mikle, no many smile?», что, по его разумению должно было означать: «Майкл, немного «Улыбки»! В итоге, отведавший вина американец даже до первых ворот не дошёл – сковырнулся по дороге.
К сожалению, всех конкурентов подобным образом нейтрализовать не удалось.
Лёву мы наблюдали постоянно в компании непонятных девиц. Он щедро поил их шампанским, но затем деньги у Левы закончились, и девушки исчезли. Тем не менее трезвым он не становился ни на минуту.
Как-то вечером группа иногородних товарищей принесла бесчувственное тело к нам в лагерь, со словами: «Заберите вашего Льва!» Лёва, перед тем, как окончательно вырубиться у них в лагере, сообщил, что он из Екатеринбурга. Мы честно ответили, что Лев живёт не здесь, и группа обреченно понесла тело дальше, пристраивать в другом лагере. Душой мы не покривили ни на йоту, так как Лёва жил в палатке с Женей, и эту палатку очень легко было узнать по нескольким рядам пустых бутылок, которыми они искусно обложили свое жилье по периметру.
Утром встаём с Пашей Вдовиным пораньше. Мы дежурные, и надо до общего подъёма приготовить для всех сытный завтрак.
Вскрыв банку тушёнки, не удерживаюсь – подцепляю кончиком ножа маленький кусочек желе и пробую его.
-Вкусно? – спрашивает Паша, и, не дожидаясь ответа, продолжает, - я придумал!
Это утверждение мне кажется ужасно смешным. Ржём оба в голос.
Идём смотреть, как трассу проходят соперники. Дорога вьется вдоль реки, то ныряя в лес, то подбираясь к обрывистому берегу.
Навстречу идут две девочки-москвички.
- Ой, ребята, помогите, там человек голый в крапиве лежит. Ему плохо, наверное!
Девочки ошибаются по неопытности.
Лёва не голый, он в плавках, и ему хорошо. Лежит он не только в крапиве, но и частично в каких-то колючих кустах. Мы, всё же, на всякий случай, оттаскиваем Льва в тенёк. На солнцепёке его тушка уже начала подрумяниваться с одной стороны.
На закрытие соревнований приехала группа из Майкопа. Подразумевалось, что состоится финальная дискотека, но, как назло, пошел крупный холодный дождь.
Музыканты расположились под навесом и начали настраивать аппаратуру, не сильно надеясь, что кто-то вообще появится. К их удивлению поляна перед навесом постепенно начала заполняться людьми в непромоканцах и гидрокостюмах, и эти люди навязчиво стали требовать музыку.
…И музыканты врезали.
Зеленую травку на поляне вытоптали в течение тридцати секунд.
Группа играла в основном по кабакам, и, соответственно, исполняла, кроме запланированного репертуара, в том числе, все, что просили. Просили «Хаванагилу», «Шизгару», и многое другое.
Музыканты завелись сами, и в перерыве между песнями заявили, что такой чудесной публики давненько не наблюдали.
В разгар веселья появился обнаженный по пояс, в сисю пьяный, Лёва, и стало, как ни странно, еще веселее. Лёву знали уже все. Под ободряющие крики: «Лёва, зажигай!», он кувыркался в грязи, пытался сделать сальто, и исполнял еще множество забавных трюков.
Я ушел с дискотеки глубокой ночью, грязный примерно по пояс. Побродив немного в реке, дабы немного смыть грязь, добрался до палатки, скинул гидрокостюм, залез внутрь и вырубился.
Проснулся от того, что кто-то упорно пытался проникнуть в палатку с той стороны, где у нее не было входа. Шуршание начиналось от конька крыши, спускалось вдоль стойки вниз, потом поднималось обратно. Вверх-вниз-вверх. Человек тщетно искал молнию. Ясное дело, кого, вы думаете, я обнаружил, когда вылез наружу?
Лёву, конечно!
Выглядел он в точности, как Шварценеггер в финале фильма «Хищник».
Ну, все, помнят.
Палатка, где обитал Лёва, поблескивала в темноте бутылочным стеклом, и я постарался направить бедолагу в нужном направлении, причем со стороны входа. Трава, благо, под ногами была мокрая, и руки было обо что вытереть.
Лёва уже предвкушал тепло и сухость ложа, но на входе его встретил Женя, который также был на дискотеке, и видел, что вытворяет его сосед.
«Лёва, подожди минутку…»
Потребовалось примерно две секунды подсветки фонариком.
«Лёва, а давай я тебе дам твой спальник, и ты сегодня снаружи поспишь?»
Лев безропотно соглашается.
Слева направо: Ниночка, Женя, Лёва.
Надпись на плакате гласит: "Есть курево на продажу. Куплю выпить"
Чуя-ралли 1989
Уже больше трёх десятилетий прошло с этого феерического (для туристов-водников) события. На Алтае, возле посёлка Чибит, на реке Чуя, собрались сильнейшие спортсмены из разных стран, чтобы померяться силами на бурной воде.
Это был просто праздник какой-то.
Праздник жизни. Праздник парадоксов.
Неожиданно перед самыми соревнованиями выпал снег. Одна из русских команд устроила баню на берегу реки, построив её из говна и палок камней, жердей и полиэтилена. И пригласила команду из Германии погреться. Немчики и пришли, сразу голые, всей командой, включая двух ничего таких девушек.
Тут же, рядом, фиолетовые негры в ярко-желтых гидрокостюмах, танцующие под барабанный бой всю ночь вокруг костра, чтобы не замерзнуть.
Эти же негры с утра, в местном сельпо, пытающиеся купить за доллары хоть какую-то теплую одежду.
Гордая продавщица сельпо, объяснившая неграм, что то, что они ей суют, это не деньги, и даже показавшая, как выглядят настоящие деньги, достав пару бумажек из своей кассы.
Эти же счастливые негры, наменявшие где-то рублей по сумасшедшему курсу 37 копеек за доллар, идущие из сельпо в валенках, ватных телогрейках, и солдатских ушанках, с ушами вразлет.
Эта же продавщица, отказавшаяся продать американцам в качестве сувенира единственные счеты в магазине, невзирая на предлагаемую космическую цену, все тех же, отвергнутых ей ранее, "не денег".
1 место — г. Горький (Нижний Новгород), 2 место — Новая Зеландия, 3 место — Великобритания.
Всего участвовало 17 стран, многие привезли не по одной команде.
Про Лёву и мячик
Всех водителей, обслуживающих международные соревнования по ТВТ[1] обязали одеться прилично, и камазисты сменили засаленные ватники на костюмы - тройки, а на головы водрузили норковые шапки-формовки.
Иностранцы привезли и надули здоровенный мяч, типа тех, что катают сейчас по пляжам, только этот мяч был из толстой резины; соответственно, был он увесист и инерционен. С огромным удовольствием толпа гоняла в футбол по поляне, но мячик иногда вырывался за пределы поляны, и летел далеко и долго.
Вот.
И катился он как-то мимо Камаза, со стоящим рядом со своей машиной водителем, красиво облокотившимся на крыло, в костюме-тройке, и в норковой шапке. Водитель решил остановить мяч, вышел на траекторию его движения и поднял ручку навстречу мячу. Мяч нисколько не замедлил скорость, и даже не подпрыгнул. В весенней грязи остался лежать "цыпленок табака под гнетом". Норковая шапка - далеко в стороне.
Вы спросите, - где же здесь про Лёву?
А вот про Лёву.
Лёва увидел мяч, и мяч ему очень понравился, просто загипнотизировал.
Лёва бежал красиво, вслед за мячом, в сторону великолепного заката, периодически поддавая в мяч всем телом, а за ним неслась толпа страждущих, желающих также погонять мяч.
Наши звали беглеца, умоляли вернуться, и вскоре иностранцы поняли, что этого мудака зовут Лёва, и стали кричать в общем хоре:
"Лёва! Лёва!!!"
Это было так смешно, что погони толком не получилось, все валились, рыдая, в весеннюю грязь.
Призывы оказались тщетны. Давным-давно стемнело, когда обессилевший Лев прикатил мяч обратно в лагерь.
Играть в темноте, конечно, никто не стал.
Вечер после соревнований. Лёва и Серега Ожаренков стоят перед протоколом, на котором выведены результаты гонок.
- Мы, блин, восемнадцатые... - грустит Лёва.
Серега начинает его успокаивать:
-Ну вот смотри, Лев, мы восемнадцатые, но В МИРЕ! Потом, Замбию мы все же сделали. И, в конце концов, мы отдыхать сюда приехали, не только гоняться.
Тут из-за щита с результатами появляется Рудик Харитонов, тренер и капитан команды.
-Ну чё, спортсмены недодаланные, об..ср..сь по-полной?
Лёвино лицо сначала темнеет, затем резко проясняется.
Серега вдруг понимает, что хочет сказать Лёва, и медленно начинает принимать позу низкого старта, делая вид, что ему срочно надо поправить шнурки.
Лев начинает:
- Рудик, вот смотри, мы восемнадцатые В МИРЕ! Потом, мы Замбию сделали...
После слов "отдыхать приехали", Рудик взрывается.
Серега в это время уже далеко. Запрокинув голову, он несется в степь, но еще долго слышит рычание Рудика и Лёвины повизгивания. Лёву едят заживо.
Про Васю
Это реально было.
Было, когда еще мы ездили на Ревун на автобусе с Толиком Ахкямовым.
Открытие сезона; холодно, дождик со снегом. Уже после тренировок, уставшие и расслабленные, мы сидим у Толика в автобусе, выпиваем, закусываем, беседуем.
Хорошо так всё, душевно. В автобусе тепло; стекла запотели.
Ненавязчиво играет магнитофон, - обычный кассетник, лежащий у переднего стекла автобуса.
Звучит, как сейчас помню - Uriah Heep "Sea of Light".
Заходит на огонёк каякер Вася - очень красивый, - он только купил свою первую неопреновую гидру. На нём яркая куртка-непромоканец, спасик, каска... Василий пристроился у входа, ему налили, он стоит, улыбается, слушает неторопливый разговор.
Спустя некоторое время музыка прекращается, все поворачиваются к Васе (он ближе всех к магнитофону) с естественной просьбой: "Переверни кассету!"
Вася встает, делает пару шагов и оказывается в дверях, на выходе из автобуса.
Естественно, кто-то кричит вдогонку: "Вася, ты куда?"
Порсев поворачивается, молвит: "Кассету надо перевернуть", и вышагивает наружу.
Рядом располагался лагерь какой-то ребятни, и у них, на беду, на крыше "Оки", тоже играл магнитофон - играл Газманова, и вот, подходит к ним эдакий "терминатор", широкоплечий, в яркой непонятной одежде, выключает музыку, вытаскивает, переворачивает кассету, включает снова. На другой стороне примерно такая же чушь. Молодежь таращится с открытыми ртами уже на удаляющуюся спину.
Когда Вася возвращается в автобус, мы там все просто лежим на полу, и даже смеяться уже не можем – у нас просто беззвучная истерика.
И в тишине Серега Фунтусов спокойно комментирует, добавляя веселья, хотя казалось бы, куда ещё: "Вот такие у Васи бывают за..бы, добрые такие, безобидные..."
[1] ТВТ - техника водного туризма. Как правило, прохождение дистанции, установленной на бурной воде по воротам на плотах, катамаранах, байдарках.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге