Русский Куриный Мутант или Как Иван-дурак в бизнес ходил...

Пролог

Эту ночь Иванушка провел в университетском общежитии у Машеньки. 24 часа без телевизора были не такой уж большой потерей по сравнению с проблемами, которыми он занимался это время, так что утром на факультете его сознание было полностью свободно от последних политических новостей, которыми советское телевидение и радио снабжали своих граждан почти 24 часа в сутки. Поэтому он ничего не подозревал, когда утром на факультете, обхватив стан подруги и направляясь по коридору в сторону деканата, натолкнулся на Сашу Бородицкого, приятеля по стройотряду. Саша, надо сказать, очень подходил теперь к своей фамилии, поскольку отпустил округлую как у гномика бороду, что в довершение к его небольшому росту делало его вид забавным и важным одновременно.

— Привет! Слыхал новость? Брежнев помер!

— Ага, а еще Ленин ожил!

— Да, не, серьезно!...

Еще предстоял год с Андроповым, а затем год с Черненко, и никто еще не знал, что это началась перестройка...

* * *

Официальная отмазка: Иванушка и прочие герои — характеры собирательные, каждый из них может напомнить вам какого-то человека, но это не означает, что данный человек делал что-то подобное. Как впрочем не означает и того, что он этого не делал. Ни об одном из событий, описанных ниже, не дается никаких гарантий, что оно действительно происходило. В равной мере не дается и гарантий, что оно реально не происходило. В принципе, чем меньше вам верится в то или иное событие, тем больше вероятность, что оно взято из жизни и наоборот (Россия — особая страна). Однако, если вы воспользуетесь этим принципом и поверите в какое-то событие, может оказаться что он именно в этот момент и заработает.

* * *

Старая почти повесть отражающая время перестройки, а именно конец восьмидесятых. И примерно тогда и написанная, ну... чуть позже, конец восьмидесятых - начало девяностых.

Вообще-то план был на полноценную книгу, но как бы времени не оказалось, и тогда же я остановился в написании. Самый поздний файл в дошедшем до сегодня зипе был датирован 1998-м годом, но я уверен, что не работал над этим произведением позднее 1996-го. Сомневаюсь, что у меня дойдут руки дописать его, но если интересно, дайте знать!

Глава первая. К нам едет американец!

Эта новость была столь невозможной, ошеломляющей и поражающей воображение, что весь отдел, в котором работала Машенька, был занят только этим. Сотрудники круглые сутки кучковались, курили, пили кофе и обсуждали новость.

— Ну, подумаешь, американец! — пожимала плечами секретарша шефа Людочка, — Что мы, американцев не видали?

В общем, с ней трудно было спорить. Людочка действительно повидала на своем веку весьма немало американцев, а также финнов, немцев, французов, итальянцев, не говоря уж о арабах и даже, по слухам, царьке одного негритянского племени Верхней Вольты, посетившего Ленинград с дружеским визитом по культурному обмену. Но поскольку у остальных сотрудников опыт общения с иностранцами был значительно меньше, тема все равно оставалась на повестке дня и продолжала будоражить умы. В конце концов общая нервная лихорадка захватила даже Людочку, и в ее тоне стали появляться озабоченные нотки:

— Знаете, шеф так беспокоится насчет этого визита. Он на него очень рассчитывает, — доверительно говорила она, затягиваясь своей необычно тонкой, ментоловой дамской сигаретой.

Почти год, с тех пор как у нее появились эти сигареты, весь отдел был убежден, что они — французские. Но потом кто-то не поленился слазить в мусорную корзину за опустошенной пачкой, на которой изящным шрифтом было напечатано «Made in USA». Особое внимание шефа, хотя и понятное, но сообщенное столь доверительно, придавало грядущему событию еще больший вес. Конечно, шеф — не вождь племени из Верхней Вольты, но для машенькиного отдела он, пожалуй, был не столь далек в своем статусе от далекого эбонитового монарха. Поневоле даже у самых правоверных зажигался в глазах лихорадочный блеск, видимо, отражающий сияние золотых гор, которые гость должен был привезти не то в чемодане, не то в своей чековой книжке.

Собственно в отделе было не так уж и мало людей, охотно готовых покритиковать Америку за ее «вечную погоню за долларом», меркантильный характер и ограниченность мышления. Но когда НАСТОЯЩИЙ АМЕРИКАНЕЦ приезжал так вот, почти как равный, да еще ДЛЯ ПЕРЕГОВОРОВ, поневоле каждый начинал мысленно примеривать на себя безукоризненный смокинг с бабочкой, в котором он за чистым столом с хрустальными бокалами и бутылками колы с достоинством и деловой хваткой обсуждал бы на безукоризненном английском будущий контракт, суливший кучу денег. Откуда должен был взяться безукоризненный английский никто, разумеется, не знал, но задумываться о таких мелочах не хотелось. Как-то само собой каждому верилось, что если ему выпадет такая ответственная и важная задача, то уж английский он обязательно выучит, и выучит безукоризненно. Насчет достоинства и деловой хватки тоже было много неясностей. Вторая, видимо на основе случайно запавших в сознание элементов учения марксизма-ленинизма, туманно воспринималась как способность мертвой бульдожьей хваткой вцепиться клыками в бумажник партнера, от чего челюсти сами собой сурово сжимали во рту жевательную резинку, освоенную недавно отечественной кондитерской промышленностью.

Перестройка еще только начиналась, но уж дала свои плоды, выражавшиеся в том числе и в более чем терпимом отношении к Людочке, которой до этого за глаза отводили место в некоем доме, отличавшемся именно повышенной терпимостью. Впрочем нет худа без добра и наоборот. Взамен Людочка начинала ощущать острую зависть некоторых сотрудниц, занимавшихся тем же самым, но на любительской и не столь вознаграждаемой основе. К счастью, «любительниц» было немногим больше чем «профессионалок», и большинство сотрудниц, хотя и брезговали людочкиной губной помадой, но были с ней спокойны, доброжелательны и внешне совершенно равнодушны к ее занятиям в нерабочее время.

В равной мере перестройка выражалась и в желании получить много-много иностранных зеленых денег, которые до сих пор еще были запретным плодом и от того приобретали еще большую желанность и притягательность. И мысль, что приезжающий этими деньгами пользуется где попало и расплачивается ВАЛЮТОЙ буквально за обычную буханку хлеба в магазине, приводила мыслительный процесс в некоторое ошарашенное, но приятное оцепенение. Когда же оцепенение проходило, на поверхности оставался совершенно кристально очевидный вывод — в результате этого визита всем тоже может что-то перепасть, может быть даже в ДОЛЛАРАХ.

Впрочем, находились и скептики. Володя Муров, проведший лет пятнадцать в командировках по всей стране, подсадивший на Байконуре на казахской воде почки, но не растерявший ни живости ума, ни хорошего характера, философски замечал:

— Даже если что и выйдет — все равно все в министерстве осядет, а нам какие-нибудь крохи перепадут. Да и те уйдут начальству, а мы получим свою обычную зарплату и очередную работу, которую надо будет срочно делать.

На это Людочка возмущенно возражала:

— Ну как ты можешь так говорить, я не понимаю. Во-первых, в министерстве уже согласовано, что если будет контракт, мы сможем получить половину! На две трети этих денег закупим компьютеров для работы, а оставшуюся треть, я сама слышала, пустят на вознаграждение сотрудников. Шеф мне сам говорил, что тем, кто будет работать на выполнение этого контракта, будут приплачивать сверх зарплаты — в виде премии. А то может быть и через кооператив!

Под «кооперативом» подразумевался кооператив, созданный начальниками конторы для «отмывания» и «обналичивания» безналичных денег. Сия организация успешно работала наравне с парой малых предприятий того же сорта и характера, и хотя вся контора с интересом ожидала, когда же директоров и председателей начнут сажать, ожидаемое ауто-да-фе все не происходило.

Машенька, будучи человеком неглупым, отлично понимала, что Володя значительно ближе к истине, но сладкое зарубежное слово «контракт» все равно томило душу в ожидании чего-то нового, необычного и очень хорошего. Она даже немного обиделась, когда Иванушка в ответ на потрясающую новость лишь хмыкнул:

— Интересно, как это ваши гэбисты-секретчики такое допустили? Вас же чуть не колючей проволокой обнесли, — и тут он был совершенно прав. Институт был действительно совершенно секретный, настолько, что даже не все начальники знали, что делают их подчиненные. Впрочем последнее было нередко в порядке вещей и на совершенно несекретных предприятиях. Но в любом случае, этот факт всего лишь добавлял предмету значения.

Очевидно, что будучи избалованным в своем академическом институте обилием иностранцев со всех концов света, Ваня явно не проявил должного уважения к предстоящему событию. По крайней мере поначалу. Впрочем, заметив обиду своей жены, он все-таки снизошел до ее проблем, и проявив интерес, задал совершенно неожиданный вопрос:

— А зачем он едет? Что за контракт-то такой? Что вы делать будете?

Вопрос застал Машеньку врасплох. Как-то за оживленным обсуждением новости никто в отделе так и не задумался задать его. Не то чтобы полагалось, будто деньги свалятся с неба совсем уж без работы. Но этот этап как-то не обращал на себя внимания и обозначался в общей схеме несколько абстрактно. Упомянутая же схема казалась примено такой: сначала американец приедет и заключит этот самый контракт (смокинг с бабочкой и кола в хрустальных бокалах), затем будет тяжелая доблестная работа (что-то наподобие довоенной хроники, когда куча людей с лопатами и тачками роют не то котлован для завода, не то противотанковый ров), ну и наконец, получение жуткого количества денег в кассе конторы (праздничная очередь, шампанское, посиделки в отделе и пачка долларов, вложеннная в советский паспорт). Однако после мгновенного рассмотрения вопроса Машеньке стало очевидно, что, пожалуй, лопаты и тачки отношения к делу не имеют. Во-первых, у этого американца всегда под рукой всякие мексиканцы и прочие эмигранты для подобной работы. Во-вторых, зачем ему копать в Союзе? В-третьих, в этом случае он ехал бы не в программистскую организацию, а какую-нибудь строительную. Из последнего вывода сам собой напрашивался и ответ:

— Программы писать, — выпалила Машенька, довольная своей сообразительностью, — У них знаешь сколько программистам платить надо? А мы — дешевые, нам по их меркам копейки платить надо! На этом представляешь сколько заработать можно?

Иванушка как-то совсем невоодушевленно хмыкнул, но Машенька была так увлечена открывающимися перспективами, что решила ему это простить. И почти было простила, но тут он открыл рот:

— Помнишь года два назад я на эту тему писульку шефу дал? Никак не забуду как он на это отреагировал.

— И как же? — задала Машенька ожиданный вопрос, потихоньку готовясь к широкой обороне на территории противника. На что Иванушка, не почувствовав подвоха, искренне и простодушно ответил:

— Он хмыкнул и сказал, что это ему напоминает речь Остапа Бендера перед жителями деревни Большие Васюки.

Надо сказать, что Иванушка вовсе не был вредным по натуре, и говорил он это от чистого сердца. Более того, это даже была чистая правда. Два с лишним года назад Иванушка закончил одну из своих первых программистских «халтур», а попросту говоря сторонних заказов, ставших реальностью в результате первых признаков перестройки, получил причитающийся гонорар, и начал задумываться о жизни. Приподнимающийся железный занавес осчастливил советских программистов знанием, что их коллеги в Америке получают не менее 30 тысяч американских долларов в год. С трудом поделив это дело на 12 месяцев и с еще большим трудом переведя эту сумму по официальному курсу (постоянно путалось количество нулей), программист начинал ошалело сравнивать это со своей собственной зарплатой, с очевидным и малоутешительным результатом. Но как следствие возникал законный вопрос — если этим поганым американских программистам платят такие деньги, то ведь даже платя половину советским, можно сэкономить уйму денег! А стало быть, американские бизнесмены должны просто с ума сходить от возможности нанять на работу советских программистов прямо в России и платить им «жалкую» тысячу долларов в месяц за качественную работу!

Иванушка даже изложил эти мечты письменно и отнес своему шефу. К счастью, шеф был не взбесившийся от перестройки администратор, а ученый с мировым именем, так что на писульку он отреагировал достаточно спокойно, а именно, он только задумчиво потер переносицу и произнес уже упомянутую историческую фразу, которая надолго отбила у Иванушки охоту связыать свое будущее материальное благополучие с родным институтом. Что впрочем было совершенно правильно — шеф и сам жил на доходы от длительных командировок за рубеж, и на туземную зарплату не полагался. Кстати, шеф не зря был ученым с мировым именем. Как позднее выяснилось, экономически использование советских программистов в России в большинстве случаев для американского бизнеса было совершенно неоправданно. Причина крылась в том, что на одного программиста в отделе разработки, для успеха на американском рынке нужно было иметь десяток сейлсменов в отделах маркетинга и продаж. После чего, зарплата программиста выглядела невинным довеском к общим расходам, необходимым для успешного бизнеса в США. Можно было только гадать, как сугубо теоретический математик (коим был шеф Иванушки) понял это еще до того, как разорились десятки совместных предприятий ошибочно имевших иную точку зрения.

Глава вторая. "Do not vstrechayte"

От американца пришло письмо. Не простое, электронное. Собственно, достаточно трудно было вспомнить, кому пришла бредовая идея указать электронный адрес на спешно сделанном англоязычном бланке организации. Бланк естественно делал безответный и исполнительный Володя Муров, поскольку обычный официальный бланк был исключительно на русском, не говоря уже о том, что содержал кучу сведений, соверешенно не нужных западному партнеру с точки зрения разных бдительных нумерованных отделов, например, таких как расчетный счет.

Насчет последнего пункта у большинства сотрудников отдела, включая босса, имелось свое особое и совершенно иное мнение. По большому счету многие предпочли бы, чтобы единственным реквизитом, известным уважаемому западному партнеру, был именно расчетный счет, позволяющий благополучно переводить на него деньги. Однако, правила есть правила, да и представать с русскоязычным бланком перед Западом в самом начале перестройки и демоктратии было еще как-то неудобно. Так что было решено срочно сделать на компьютере английский вариант. Первое обсуждение бланка собрало вокруг володиного стола полотдела, и кто-то из сотрудников высказал почерпнутую из популярного журнала мысль, что у всех ТАМ есть электронные адреса, и не иметь такового считается неприличным и некорректным. Ну просто, как не иметь почтового адреса или телефона.

Разгоревшееся затем обсуждение, что же из себя представляет электронный адрес, заняло почти весь остаток рабочего дня, но так и не внесло ясности в вопрос. К счастью, в этот момент к компании присоединиась Машенька, которая до этого трудолюбиво копировала блок-схемы в соседнем отделе, куда была временно сослана за задержку с очередной программой. Она тут же вспомнила, что сравнительно недавно у ее мужа в институте появились как раз электронные адреса, и что проще всего будет позвонить домой и спросить.

После Иванушикиного разьяснения появилась новая проблема. Дело в том, что электронный адрес оказался именем пользователя на компьютере, подключенном к мировым компьютерным сетям. А какие мировые компьютерные сети, извините, можно найти в советском секретном институте, да еще и принадлежащем Министерству Связи?! Возникшая проблема вновь породила горячее обсуждение, в тот день так ничем и не закончившееся. Когда придя домой Машенька поделилась ей со своим мужем, тот не нашел ничего лучшего как хмыкнуть и предложить использовать его собственный электронный адрес для упомянутой цели. Сначала Машенька замахала было руками и сказала, что их организация совершенно секретная, и поэтому никто не позволит использвать адрес в открытом институте для переписки. Но натолкнувшись на ироничный взгляд Иванушки она сообразила, что сказала что-то не совсем то. Действительно, уж коли переписка должна происходить с самым настоящим американцем, то проблема секретности становится несколько непонятной, если не сказать проще.

В результате, после некоторых колебаний, она появилась утром в отделе с твердным намерением предложить решение мучавшей всех проблемы. Однако к ее удивлению, предложение не нашло нужного отклика и было встречено мягко говоря прохладно. Впоследствии, на семейном совете, тщательный анализ обстановки и реплик показал, что шеф просто не хотел пользоваться предложениямм от неэффективных работников, к коим он причислял и Машеньку, Людочка несомненно опасалась выдвижения хотя и честной, но привлекательной сотрудницы, еще пара человек просто опасалась конкуренции в глазах начальства. Словом, робкие попытки Машеньки вставить слово с решением встречали полное непонимание и отсутствие реакции. Положение как всегда спас простодушний и честный Володя, который, несмотря на коллективное неприятие, начал активно продвигать машенькино предложение:

— Так чего обсуждать-то? У Ивана есть адрес? Есть! Вот его и напишем. В конце концов не такой же чокнутый этот американец, чтобы в Россию по электронной почте писать!

И после того, как он произнес эту фразу третий или четвертый раз, общественное мнение наконец согласилось, что действительно это маловероятно и это, пожалуй, может быть и правильным решением. Однако американец все-таки оказался достаточно чокнутым, чтобы воспользоваться этим адресом.

Собственно, ничего страшного в самом факте не было. Иванушка добросовестно напечатал письмо на стареньком матричном принтере, и на следующий день оно уже было в отделе. Проблема была в том, ЧТО написал американец в этом письме.

Для начала, по каким-то необьяснимым американским причинам он решил, что письмо следует писать по-русски. Использование латинских букв при полном пренебрежении к разделению букв на строчные и заглавные, равно как и к знакам препинания (включая точку между предложениями), делало текст загадочным и трудно читаемым даже для наиболее терпеливых и догадливых сотрудников. Дословно оно гласило:

hello ya budu byt6 in aeroport LED ryadom tree chas p.m. reis iz amsterdam compania sas pozhluysta do not vstrechayte pete

В конце концов удалось понять, что предположительно имелось в виду прибытие гостя в три часа то ли дня, то ли ночи, рейсом из Амстердама. Поскольку дата уже была известна, а рейс из Амстердама приходил только в три дня, большинство проблем с интерпретацией данного текста было решено. Оставались только последние три слова, вызвавшие двоякое толкование. С одной стороны «vstrechayte» было ясно и однозначно. Но с другой стороны, крохи английского, случайно оставшиеся после школы и института, говорили, что «do not» должно означать, что как раз этого вроде бы делать и не надо. После некоторых колебаний было решено, что скорее всего между этими двумя словами было какое-то еще, потерявшееся где-то в мировых компьтерных сетях, а то и просто по забывчивости не напечатанное на месте. Таким образом вместо «пожалуйста, не встречайте», смысл должен быть каким-нибудь вроде «Пожалуйста, не беспокойтесь. Встречайте.»

Дополнительно сомнения помог разрешить секретчик, отнесшийся к проблеме весьма просто: «Пригласили его? Пригласили! Значит должны встречать. Так положено. А то вдруг шпиен какой, а вы его без присмотра оставите!» Таким образом, решено было шпиона встречать, и немедленно везти в секретный институт, дабы он не удрал, и чего не положено не увидел. Если бы только они знали, что из всего этого получится. Ровно с 2-30 человек десять уже торчали в аэропорту в ожидании самолета. Не то чтобы они собирались прибыть с таким запасом, но просто запас на задержки с городским транспортом оказался великоватым. В ожидании, время тянулось долго, и поневоле разговор перекинулся на всех интересовавшую тему. Одновременно обсуждались толпы натуральных иностранцев, которые проходили мимо с прибывающих самолетов так обыденно, как толпа в Гостинном стремящаяся за очередным дефицитом... И тут, до одного из ожидающих неожиданно дошла совершенно потрясающая и пугающая мысль — никто не знал как узнать этого самого прибывающего американца среди толпы других иностранцев. Тускнеющие на глазах золотые горы пробудили живую инициативу масс...

Вот уже обьявили, что самолет сел, а встречающие все еще были заняты выяснением, как они смогут распознать встречаемого, во что он одет, на что похож и вообще. Учавствовашая в этом Людочка активно скармливала монетку за монеткой во всепожирающую пасть телефона-автомата, пытаясь выжать из шефа хоть какие-то сведения, но и тот оказался не на высоте. Тем не менее удалось установить несколько важных моментов. Во-первых, это был мужчина. Во-вторых, предположительно средних лет. В-третьих, одет он будет как обычный американец. Никто собственно не знал, как бывает одет обычный американец, но все же эта информация чуть-чуть приободряла.

Нервное напряжение уже достигло предела, когда среди проходящих мимо таможенников иностранцев показался бодрый мужчина лет сорока в сером распахнутом пально, оптимистично глядящий на свет сквозь фирменные очки. Каким-то шестым, профессиональным чувством, Людочка почувствовала — это он! О чем немедленно сообщила публике, не сводя завороженного взгляда с иностранца. Народ, уже дошедший до последней стадии накала и нервоза, пригляделся, и чувством, чем-то схожим с людочкиным, понял — она права...

Глава третья. Шанс!

Пит Майзери имел консалтинговую фирму в Нью-Йорке. Дела шли совсем не так уж и плохо, и на хлеб с маслом вполне хватало. Собственно, долгое время он был просто программистом, но со временем и опытом все чаще и чаще постоянной работе предпочитались временные контракты с большими деньгами, а главное с возможностью затем пойти на новый контракт с еще большими деньгами. Потихоньку полегоньку у Пита стала складываться клиентура, а заодно начала тяготить зависимость от бесчисленных агентов, в основном занимающих время и неспособных найти что-то приличное. Да и для доходов было явно полезнее представляться представителем фирмы, а не просто голодным охотником до контрактов. Еще одним соблазнительным поводом была возможность списания с налогов ряда расходов, в том числе и личного плана (типа кормления подружки в любимом ресторане). В условиях Америки это означало эффективное повышение доходов процентов на тридцать, а то и больше.

Таким образом, естественным шагом было создание собственной фирмы. Тем более, что стоило это удовольствие всего около пары сотни долларов, включая услуги специализированного адвоката, который мгновенно настрочил все необходимые для регистрации документы, сверился в регистре штата на доступность имени компании, и проделал всю остальную работу, так что гордому президенту вновь испеченной корпорации оставалось только искать клиентов и выполнять заказы.

Дела шли неплохо, настолько неплохо, что Пит в нескольких заказах уже даже нанимал других программистов, с которыми и выполнял эти работы. В общем, деньги падали чуть ли не с неба, Солнце светило, небо голубело, а подружка была ласкова, безотказна и даже не намекала на необходимость жениться — что еще нужно еще не старому холостяку? Разве что хотелось бы подняться еще выше, сделать свою фирму действительно Корпорацией, где десятки и сотни людей трудились бы на его благо. Но... для этого как минимум нужны были Идея и деньги. Можно даже сказать Идея и Деньги, поскольку деньги требовались очень даже немалые.

Конечно, при наличии настоящей Идеи можно было бы и рискнуть, взяв кредит в банке под растущий бизнес, но с именно такой, настоящей Идеей дела обстояли сложно. А имевшиеся идейки явно не тянули на то, чтобы с ними рисковать по-крупному. И тут... тут Питу попалась статья в Нью-Йорк Таймс, посвященная кризису рынка программистского труда в России. Собственно, статья описывала не столько кризис, сколько наличие чудовищного рынка квалифицированных специалистов, не способных найти работу с соответствующей оплатой. Тут же приводились некоторые цифры средних зарплат. У Пита закружилась голова....

Некоторое время назад Пит делал некоторый контракт для подразделения AT&T и с тех пор у него остались хорошие знакомые в руководстве того отделения. И как раз недавно, на одной из вечеринок, он встретил одного из тех знакомых и узнал, что тем срочно нужно выполнить достаточно крупный заказ по системе поддержки усилий отдела маркетинга. Заказ был упомянут смутно и неясно, однако даже без очков было видно — Питу его не потянуть. Заказ требовал усилий нескольких программистов одновременно, деньги ожидались лишь по ходу исполнения заказа, словом никакой возможности ухватить лакомный кусок не предвиделось. И тут... Тут Пит увидел зарплаты советских программистов. Он уже работал с русскими иммигрантами и имел достаточно хорошее представление об их квалификации, а если удастся нанять их на этот заказ прямо в России, по тамошним ценам...

Словом, Пит решился. Сейчас или никогда. Это — его звездый час, его шанс, который, как известно, «не получка, не аванс», и который «бывает только раз». Как законопослушный гражданин и налогоплательщик (вот, вы уже смеетесь...) он не нашел ничего лучшего, как позвонить в американское консульство в России. Опыт работы с иммигрантом из Ленинграда подвинул его выбрать консульство именно в этом городе, тем более что никакой разницы он пока не видел. Те мгновенно направили его в соответствующую торговую палату, а оттуда он был отослан в соответствующую русскую организацию. Русские сначала ошарашенно внимали чокнутому американцу, собирающемуся вкладывать какие-то деньги в останки загнивающего социализма, но затем засуетились, исчезли на некоторое время, а потом вдруг неожиданно обьявились с координатами директора некоей организации, которая по их сведениям обладала приличным кадровым потенциалом, нужной техникой и желанием на том и другом заработать. Словом, все было вроде бы нормально. Никогда еще в жизни Пит не бросался в столь отчаянные авантюры, а слухи о новоявленной мафии, потрошившей иностранцев прямо в аэропорту, придали приключению еще более острый и нетривиальный привкус.

Все вроде складывалось удачно, по крайней мере до поры до времени. Пит специально заказал и оплатил через туристическое агенство отель и встречу в аэропорту и предупредил русских партнеров, чтобы его не встречали. В конце концов, человека в униформе отеля распознать достаточно легко, а вот распознать своих будущих партнеров по бизнесу и отличить их от уже становившимися знаменитыми на Западе русских гангстеров было не так просто. Так что, наблюдая под крылом самолета земли еще недавно столь страшного противника Америки, Пит чувствовал лишь легкую лихорадку, предвещавшую либо очень хорошую прибыль, либо провал деловых мечтаний. И даже русские гангстеры отходили по сравнению с этой перспективой на второй план...

Самолет пошел на посадку. Под крылом пролетел заснеженный лесок, какие-то невнятно- грязные поля, узенькое шоссе с кучей машин, земля резко пошла навстречу, мелькнули огромные лужи посреди грязного поля, и надвинулась серая взлетно-посадочная полоса. Самолет медленно подрулил к невысокому сероватому зданию аэропорта и остановился. Тут же у самолета замаячил военный, видимо рядовой пограничник, в необычной серо-зеленой форме, знакомой в основном по боевикам с участием Джеймса Бонда. Вместо привычного коридора, ведущего прямо в здание, к самолету подкатил трап, с которого пассажиры вышли прямо на серый с лужами бетон летного поля под серое же, затянутое тучами и моросящее мелким дождем небо. Здание аэропорта впрочем ничем особым, кроме небольшого размера и отстуствия множества лавочек и кафе, характерных для обычных аэропортов, не отличалось.

Некоторое время заняло ожидание багаха, но вот лента конвейера пришла в движение и на ней появились чемоданы и баулы вновь прибывших. Увидев свой чемодан, Пит подхватил его, и пошел в небольшую очередь на выход. Таможенник в форме, напоминающей немецкую, бросил взгляд на чемодан и сумку проплывавшие внутри ренгеновского аппарата и показывавшие все свои внутренности на специальном экране, прижал штампик к заполненной таможенной декларации, вернул второй экземпляр, и, с надеждами и ожиданием нового, Пит шагнул в новый, неведомый доселе для него мир.

Первое, что он увидел, была толпа пестро одетых людей, размахивавшая руками и бежавшая ему навстречу...

* * *

Первое, что увидел Пит, ступив на незнакомую землю, была толпа пестро одетых людей, размахивавшая руками и бежавшая ему навстречу. Немедленно вспомнив о русской мафии и гангстерах, поторошивших иностранцев прямо в аэропорту, Пит издал испуганный нечленораздельный вопль, бросил чемодан, и припуститл прочь от ужасных русских бандитов. Окружающие, видимо тоже наслышанные о русской мафии, испуганно шарахались в стороны, давая дорогу как беглецу, так и погоне... Сзади раздался молодецкий свист, которым, как Пит полагал, русские сопровождали любую лихую погоню, но набрав темп, Пит почувствовал себя лучше, и с удивлением отметил, что выбрал правильное направление — впереди маячила стеклянная дверь, которую он с размаху распахнул, выскочив под моросящее серое небо. Оказавшись на свободе, Пит на мгновение замешкался, не зная куда бежать дальше, но поскольку погоня отнюдь не мешкала, собрался с силами и помчался дальше куда глаза глядят. Глаза оказывается глядели вдоль длинной асфальтовой дороги, усаженной тополями, с земляными грязными обочинами и еще более грязными и подозрительными канавами по краям.

Но вскоре Пит понял, что долго он так не протянет — по дороге можно проехать на машине, и гангстеры несомненно его догонят, как только вспомнят о преимуществе техники перед парой ног. А учитывая, что их много, часть может гнать его как зайца, в то время как остальные заведут свои мерседесы и феррари и догонят его в мгновение ока... Услышав за спиной звук мотора, Пит вновь издал вопль перепуганного до смерти животного, перепрыгнул через канаву, и бросился напролом сквозь невысокий кустарник, росший сразу за тополями...

* * *

Увидев встречающих, американец издал испуганный вопль, бросил чемодан и пустился наутек, как будто за ним черти гнались. Наиболее разнервничавшиеся сотрудники бросились было за ним, но даже Володино «Стой, дурак, куда бежишь?» не помогло, и зарубежный гость, вырвавшись из здания аэропорта, помчался по дороге ведущей к Пулковскому шоссе. Свой вклад в суматоху внес и местный милиционер, который не нашел ничего лучшего как засвистеть и броситься вслед. Еще недолго американец маячил в зоне видимости наблюдавших за ним, а затем еще раз возопил, отпрыгнул от проезжавшего мимо рейсового автобуса, перескочил через канаву и исчез в кустах.

Встречавшие в шоке стояли, не зная что делать. Столько надежд было связано с этим американцем, а он взял, да и удрал... И главное — непонятно, что делать дальше. Положение спас вернувшийся милиционер, который все-таки решил выяснить, что же прошло. Вид хоть кого-то, облеченного властью, влил в растерянные души надежды и оживление. В результате милиционер оказался окруженным бессистемно орущей толпой, в которой каждый пытался сообщить ему что-то, перебивая и оттесняя других.

В конце концов милиционер уяснил, что встречали американского шпиона, которого следовало везти в секретный институт какого-то министерства на переговоры о продаже чего-то, видимо соответствующих секретов, однако шпион оказался ушлый, подлейшим образом уклонился от своих обязанностей, и скрылся. Ошалевший, как и все советские люди, от перестройки милиционер, не усмотрел в общей схеме ничего необычного или предосудительного, и до глубины души возмутившись безответственным поведением шпиона, бросился к телефону информировать начальство об инциденте. И вскоре, две группы милиционеров уже прочесывали кусты вблизи аэропорта, но, как оказалось, напрасно...

Глава четвертая. "Унд, зир, цвай, драй!"

Этот день у Евсеича был не слишком тяжелый. Серая мразь, закрывшая все небо и потихоньку капавшая на землю мелким дождиком, осенний ветер и раскишая почва сделали свое дело, и «несуны» не сильно стремились на поля совхоза «Пулковский» для оказания неформальной помощи по осенней уборке урожая. Собственно, своими силами, как и в советское время, урожай совхозу было не собрать, а на официальную помощь горожан рассчитывать было уже трудно. Так что было вполне очевидно, что большая часть его уйдет под снег, где и сгниет до весны. Однако, порядок — есть порядок, а закон — есть закон, в связи с чем Евсеич и нес бдительную вахту на полях, гоняя начинающих предпринимателей, намеревавшихся нажиться на «стихийной приватизации». Выражение это Евсеич прочитал в газете и оно ему очень понравилось.

Собственно звали его Николай Евстигнеевич, но как-то уж так повелось, что и среди сторожей, и с начальством, свелось его имя к одному отчеству, да и то сокращенному и перевранному, за трудностью произношения. Собственно и жизнь его под стать была тому. Чудом остался жив он в начале блокады, когда бомбой накрыло дом с его матерью и братишками. Отец уже был на фронте, и что с ним случилось так Николай никогда и не узнал. Потом детдом и эвакуация. Когда выбрались на Большую Землю, какой-то военный сунул в руки полуживому скелетику кусок хлеба. На всю жизнь запомнил Николай ту краюху. И даже не только сам хлеб, а как по-отцовски взглянул на него при этом солдат. Он даже есть не стал этот хлеб, по крайней мере весь. И долго еще берег зачерствевшую корочку, воображая, что может быть это и был его отец... Такие случаи бывают определяют всю жизнь. Так и случилось. Подрос Николай и пошел в военное училище. Кончил, получил погоны младшего лейтенанта, и понесло его по стране. Жена бросила его через десяток лет болтания по отдаленным гарнизонам, не выдержав скотской жизни семьи советского офицера, тогда Николай и запил. Пил он долго и упорно, так что в конце концов вышибли его со службы и оказался пьющий 40-летний экс-капитан на гражданке, без специальности и какой-либо идеи что делать дальше. Подался в родные места. В Ленинград его не пустили — прописка, но в пригороде удалось устроиться, благо в совхозах вокруг города всегда люди нужны были. Так и осел он здесь непонятно кем и всем понемногу.

Вот и стоял Евсеич теперь у окошка затащенной в поле бытовки, созерцал огромную грязную лужу, расположившуюся прямо напротив, и сравнивал эту лужу со своей жизнью. Лужа, надо сказать, была знатная. Куда до нее миргородской. Года два назад в ней застрял «Кировец» — К-701 — и пришлось его вытаскивать из нее, подцепив тросами к гусеничной «Беларуси». Ничего, вытащили. А вот полоз нагруженный ящиками капусты, который засосала эта лужа за год до этого, так где-то на ее дне и остался. Потом еще долго начальство приходило и качало головами. Собственно дело было даже не в полозе, который как ни крути — просто здоровый кусок листового железа с загнутым краем, непонятно было как тракторист ухитрился его затащить в эту лужу, поскольку можно это было сделать только таща вслед за трактором, который неминуемо утоп бы первым. Но поскольку тракторист незадолго до того принимал вместе с Евсеичем средство для согревания, то обьяснить он ничего не мог, а сопровождавшие трактор и полоз научные сотрудники какого-то там института, которые и нагрузили последний капустой, изьяснялись так заумно, что проще, пожалуй, было расспрашивать тракториста. Так тайна и осталась скрыта под толстыми слоем раскисшей осенней грязи.

Читателям, знакомым с законами физики, это история может показаться вдвойне загадочной и несомненно вымышленной. Мало того что в луже не утоп трактор, так ведь и возможность утонуть для здорового плоского листа расположенного на поверхности жидкой грязи выглядит мягко говоря сомнительной. Такой лист по сути является одной огромной лыжей, которые, как известно, и предназначены для того, чтобы безопасно ходить по разным поверхностям, в которые легко провалиться.

Однако, как известно, нет задачи, которую пытливый русский (равно как и советский) народ со своей практической сметкой не мог бы решить, что бы там ни говорила всякая буржуазная наука. И делается это очень просто. Для начала аспиранты, стажеры и молодые сотрудники Математического института Академии Наук нагружают полоз ящиками с капустой, но неравномерно, с левого края больше чем с правого. Это делается не намеренно, а вполне естественно, поскольку именно с этого края ящики стояли до этого на земле. Потом на ящики усаживается секретарь комитета комсомола, остальные члены того же комитета, а также остальные желающие комсомольцы, забредшие в родной институт в неподходящий момент и выловленные ученым секретарем института, главой парторганизации или завхозом, а затем направленные на совхозные поля, дабы освободить от этой повинности профессоров и докторов физико-математических наук. Сие (усаживание на ящики) также вполне логично, поскольку на ящиках сидеть значительно приятнее, чем на грязном железе.

Затем берется в стельку пьяный тракторист и сажается в трактор, к которому прицеплен уже нагруженный полоз. Что также является вполне естественным, поскольку трезвого тракториста вокруг нет и не предвидится. Используя спиномозговыве рефлексы, тракторист заводит трактор и ведет его по самому правому краю уже упоминавшейся лужи. В тот момент, когда лужа оказывается примерно посередине между трактором и полозом, чувсто прямой лини у тракториста отказывает, и он начинает сворачивать влево, обьезжая вокруг лужи. Как легко понять, полоз при этом начинает в эту лужу вьезжать, причем левым боком, уже нагруженным капустой, ящиками и комитетом комсомола уже упоминавшегося математического института. Как только полоз накренился и приобрел правильный угол атаки, Иванушка (а это был как раз он) с остальными членами комитета комсомола и случайно выловленными рядовыми комсомольцами срочно спрыгнул на более твердую почву, в то время как тракторист, восстановивший временно утраченное чувство прямой линии, надавил на газ. Как следствие, полоз, наклонившийся под уголом к горизонтальной поверхности, стал своим острым, незагнутым боком уходить в глубину лужи, влекомый многосильным трактором. В момент, когда снаружи осталось только примерно полуметровая полоса металла, оказалось, что другой край полоза уткнулся в жесткой глинистое дно лужи, трактор взревел пытаясь преодолеть сопротивление и трос лопнул.

Но это, что называется, дела давно минувших дней. А в данный момент, поле было чисто, по крайней мере от горожан, полоз благополучно лежал на дне лужи, а Евсеич мучался диллемой — принять согревающее средство немедля или подождать напарника. Средство, как очевидно, было уже под рукой, с половиной кирпичика черного хлеба, луковицей и даже куском сала. За то, чтобы подождать, говорил только один довод — в следующий раз напарник мог разобидевшись начать и без него. Возможно, что еще сказывалась привычка делать это исключительно в компании. Поводов же «за» имелось множество. И серое небо, и слякоть под ногами, и холод, и как-то особо забористо подвывающий ветер... Евсеич прислушался. Кто-то действительно всерьез и по-настоящему подвывал, и это явно был не ветер.

В луже стоял пижонски одетый мужик в фирменном пальто и интеллигентских очках и дико орал во все горло, пытаясь одновременно выбраться. Судя по тому, какая часть мужика возвышалась над поверхностью, правы были те, что говорили, что грязи в этой луже до..., ну словом, как обычно принято обозначать в просторечном русском языке очень большое количество.

Первой мыслью Евсеича было «Проверка из города!» Однако, он тут же встряхнул головой и отогнал несуразную и однозначно неверную мысль. Для начала, городские проверяющие находили значительно более интересные места для проверок, с куда меньшим количеством грязи и значительно большими шансами на взятку. Во-вторых, рядом с мужиком не было ни черной «Волги», ни даже простецкого «Уазика», которые впрочем все равно не добрались бы до этого места, поскольку чуть ближе к нормальной дороге имелась другая лужа, попроще, не пропускавшая ничего менее солидного нежели «Краз» или трактор. Наконец, сам вид мужика не вязался с проверяющими из города. Одет он был вроде и прилично, но совсем не так, как одеваются проверяющие... С другой стороны, на несуна он тоже не был похож. Несуны — люди опытные, и закаленные в многолетних официальных походах на поля, несун ни за что на свете не натянет на себя свой лучший плащ и костюм, чтобы отправиться на тонущие в грязи поля. Старый ватник и керзовые сапоги — это больше походило бы на правду.

Словом, отбросив сомнения, Евсеич выскочил наружу, дабы помочь неизвестному страдальцу, а заодно выяснить, что тот делает в столь неподходящий час в столь неподходящем месте. Незнакомец, хотя и совсем одуревший от происшествия и явно разучившийся понимать человеческую речь, тем не менее послушно схватился за край протянутой доски и потихоньку выбрался на чуть более твердую почву. Почти по пояс, а местами и выше, покрытый мокрой липкой грязью, незнакомец весь трясся от холода и ошалелыми глазами пялился на Евсеича и вокруг, явно не понимая, что же происходит, и категорически отказываясь отвечать что-то вразумительное. Впрочем, держать мокрого человека на ветру было явно не дело, и Евсеич решительным жестом пригласил того в бытовку, заодно потянув за рукав, на что тот послушно отреагировал. В бытовке мужик продолжал ошалело глядеть по сторонам, и Евсеич понял — средство придется открыть до напарника. Он вытащил пару не первой свежести стаканов, расстелил газетку, нарезал на ней хлеб, лук и сало, открутил модную нынче винтовую алюминиевую пробку и налил по первой. И тут мужик вытащил какую-то блестящую книжицу, пролистал пару страниц, и с трудом, коверкая слова, произнес: «Вы не подскажете как пройти к американскому посольству...» Евсеич сел.

Год назад в свете перестройки, демократии, нового мышления и еще чего-то подобного и заумного, на поля совхоза привезли американского фермера. Собственно никто не стремился его везти, это ему зачем-то взбрела в голову дурная идея обязательно побывать «на полях». До евсеичской лужи его, разумеется, не довезли, но поскольку событие было важное, то на место показухи согнали всех, кто был под рукой, дабы побрататься с американским коллегой. Евсеич до сих пор с удовольствием вспоминал как тот вылез из черной председательской «Волги» в пижонских штиблетах и тут же набрал в них грязи. «Это тебе, » - подумал тогда он, — «не Америка, где между рядками асфальтовые дорожки проложены, чтоб не замараться!» Конечно, мысль была не слишком справедливая, поскольку, как известно, даже в Западной Европе этого не делают, но штиблеты действительно были не самой подходящей обувью для подобного эксперимента. Но и сейчас Евсеич помнил с каким уважением встречали зарубежного гостя. И на тебе! Стоит тут напротив зарубежный гость, явно покруче того фермера, который как ни крути — обыный работяга, стоит по пояс в российской липкой грязи и спрашивает как пройти к американскому посольству...

Поначалу Евсеич оробел, но командный опыт и ум, не отягощенный высшим образованием, сделали свое дело и он сообразил, что высокий зарубежный гость по пояс мокрый, и если не предпринять решительных мер, может очень серьезно простудиться и может даже помереть. А посему его патриотический долг эти решительные меры принять, благо национальное русское лекарство под рукой, разлито в стаканы и даже сопровождено соответствующей закуской. Так что Евсеич взял в руки стакан, подвинул его к незнакомцу и сопровождая речь размашистыми жестами сказал: «Ты пей давай, понимаешь, пей, пей, а то застудишься на ..., а так согреешься, так что давай, пей.» И продемонстрировал, что ожидалось от гостя.

Последний сначала заробел, но потом похоже понял, что немедленно с ним ничего страшного делать не собираются, и взял стакан. Как стало очевидно мгновением позже, он совершенно не понял, что же там налито, и стал пить как пьют воду или лимонад. На втором глотке его глаза расширились, он поперхнулся и испуганно поставил стакан, крутя головой и пытаясь что-то сказать. Но водка уже сделала свое дело, а сунутый ему в руки Евсеичем кусок черного хлеба благотворно сказался на ощущениях во рту, горле и желудке. Глаза у незнакомца заблестели и Евсеич понял, что можно продолжать. Уже после второй до Евсеича дошло, что поскольку гость зарубежный и по-русски ни гу-гу, то чтобы с ним обьясниться и язык должен быть зарубежный...

* * *

Напарник Евсеича запоздал не так уж и много, самую малость. Подходя к бытовке он услышал раздающиеся из нее голоса. Немного удивленный — кто бы это мог быть? — напарник открыл дверь и увидел картину, которую запомнил на всю оставшуюся жизнь. На старых ящиках от картошки сидел Евсеич и еще какой-то интеллигентного вида, но уже здорово набравшийся мужик. Евсеич, положив руку на плечо мужика, задушевно и с выражением, хотя и с некоторыми неточностями, пытался изобразить изученный в детстве на уроках иностранного языка марш немецких рабочих, громко распевая «Унд, зир, цвай, драй!». Что же касается Пита, то из отдельных слов собеседника он заключил, что вместо ужасной России, он попал в цивилизованную союзническую Германию, и хотя уже начинал терять связность речи, но старался в меру возможности выразить, как он рад этому факту, выкрикивая с трудом собранные фразы: «Dieses Schnaps ist zerr gut! Ich liebe Deutsche Schnaps und Folk!» Сначала напарник решил, что он сошел с ума, но протянутый ему стакан немного прояснил ситуацию, и вскоре напарник вспомнил, что в его школе преподавали французский...

Глава пятая.

...

(продолжение следует...)