Руины разума

Глава 1. Город моих снов ∙ Чёрная речка

В зеленоватом агонизирующем свете выкорчеванной с корнем рекламной вывески ты сидишь на рельсе и куришь. Это разрушенный город моих снов, и мы снова отправляемся в путь по трамвайным путям, чтобы никуда и никогда не прийти. Смотри, во что со временем превратилась весна, в которой мы были так счастливы и свободны, что свет пронизывал нас будто ангелов... Вот уж точно — умей отпускать свои воспоминания, пока они не изменились до неузнаваемости. Ты кашляешь и смеёшься, я тихо улыбаюсь и незаметно кручу в кармане флакон из-под таблеток, ковыряя ногтём наклейку. На твоей щеке ссадина. Ты слишком давно здесь, слишком здешний. Ты уже понял, что я тебя не отпущу, каким бы ты ни стал.

Дело не в магии и не в психологии... Какие, право, банальности. Дело в том, что мы стали призраками. Так всегда бывает с прекрасными и главными героями, когда фильм кончается, а сюжет так и не был раскрыт. В голове остаётся навязчивый вопрос: «И что же? Всё на этом?». Каждая любовь — это фильм, который хочет быть гениален, и не прощает, если выходит иначе, если оказывается оборван на полпути. Я говорила, что справлюсь, что буду рисовать, чтобы отвлечься, но так и не стала художницей, потому что научилась творить миры другим образом. Трансплантация памяти. Мы берём и перемещаем образы из сознания в подсознание, неосознанно, просто, куда-то нам надо это деть, чтобы жить дальше. Эти обрывки отращивают корни, приживаются как упрямые семена, соединяются в лабиринт. И потом он снится, мы блуждаем в нём ночь за ночью, продираемся через заросли страха, зачастую даже не предпринимая попыток понять.

Да, это целый виртуальный мир, достойный воплощения. Дома и набережная, адресная со следами чьих-то зубов, покосившийся старый сарай... Что-то от Дина Кунца, что-то от Стивена Кинга... Мы все это делаем. Каждый, кто вслух говорит, что хочет забыть, лелеет внутри причудливые храмы. Здесь такая тишина. Потому что мы никому об этом не расскажем. Это только для нас.

Отмечаю зачем-то, что твои волосы короткие, но спутанные, видимо, не до расчёски тут.

Здесь есть и другие места, можно вернуться на те солнечные холмы, с которых всё начиналось. Но мне всегда хотелось выйти за рамки. И, получив в личное пользование один отпечаток, всего одну фотографию памяти, охваченной безумием, словно огнём, разве могла я остаться в границах этого статичного кадра? Я шагнула внутрь, и вот он — мир. Его реалистичность пугает и приводит в восторг.

Я слышу скрип покосившейся и ржавой арматуры, и наслаждаюсь им искреннее, чем музыкой. Думаю, что, если я всерьёз захочу, ты исчезнешь с этой картинки. Не то чтобы у меня тут такая власть... Ты уйдёшь и сам, это твоё свойство — уходить. Я не контролирую всё в созданном мною мире... Почему? Ответ лишь один — его основа и почва созданы не мной. Я лишь исследователь, я лишь наблюдаю, какая причудливая жизнь пульсирует в этих руинах. Всегда любила лазить по заброшенным стройкам или покинутым домам. Это опасно и интересно. Здесь так же. И дело не в тебе... Нет, дело совсем не в тебе... Я просыпаюсь. Я засыпаю. И оказываюсь снова здесь. Где я? Что я ищу?

Ты стоишь ко мне спиной. Оборачиваешься медленно, солнечный луч преломляется на чёлке, и я не успеваю встретить твой взгляд. Так ты и был на той фотографии. Застывший момент, продлённый на бесконечность.

***

Дежа вю — это тайные ходы в стенах. Обычно мы там не бываем и даже не подозреваем о существовании пугающих пустот внутри привычных интерьеров. Но во снах всё иначе. Я ползу по ним, тут темно и тесно, но ускользающее чувство, что путь этот мне знаком, не даёт зайтись в задыхающейся панике. Нет уж, не возьмёте так просто, я не испугаюсь до той степени, чтобы трусливо проснуться. Я хочу выйти. Люк поддаётся, и я оказываюсь на полу в холле школы, где училась в детстве. Вверх уходит лестница, перила её выкрашены коричневой краской. Рядом женщина, продаёт за прилавком ручки и тетрадки. Я люблю ручки с ароматизированными чернилами, которые пишут так тонко, что почерк мой становится идеален. Он приближается к совершенству... Я перебираю в руках пластиковые сокровища и, наверное, выгляжу как грёбаный сталкер, но всем ведь без разницы. Всем. Мир наполняется слабо детализированными людьми.

Их лица размыты и не узнаваемы, впрочем, во сне я никогда не вглядываюсь внимательнее. Да и наяву, остался у меня такой эффект. Операцию по восстановлению зрения сделали уже давно, но я так и не утратила прежнее восприятие человека, ориентирующегося в пространстве иначе. Детали обстановки интересуют меня сильнее — шов между плитками на полу, например. И он сразу становится чётче, я сажусь на корточки и провожу по полу пальцем. Шершавый. Машинально сжимаю потом пальцы в щепотку, словно прикидывая качество пыли, но делаю это слишком рассеянно. Встаю. Это не похоже на сон, вот что.

— Рад, что ты это наконец-то заметила.

От стены отделилась фигура. Сутулится, кожаная куртка исцарапана и затёрта на левом локте.

— Что?

— «Чтоо», — передразнил, но так, словно дурачусь здесь я, а он-то серьёзен, и ситуация тоже. — Давай, объясни себе это. Подбери какой-нибудь логичный вариант, типа перебрала на вечеринке и вот такие неистовые у нас глюки.

Он морщится, видимо, весьма презрительно оценивая мои способности к размышлению.

— Вот, ты уже думаешь, что я тебя считаю дурой.

Вздыхает.

Я замерла и молчу. На галлюцинации это всё тоже не похоже. Не то, чтобы я такой спец в этом вопросе... Но кажется, этот парень читает мои мысли.

— Я — часть тебя. Естественно, я в курсе твоих реакций.

— Почему ты здесь, часть?.. — я внезапно думаю, разрешено ли мне его пощупать. Ну, раз всё равно часть. Эту мысль он игнорирует.

— Было бы эффективнее уточнить — где это «здесь».

— И где же?

— Не знаю.

— Поразительный эффект, ты прав, — произношу я с сарказмом.

Он, кажется, обижается.

Мы идём к выходу, точнее, направление задаю я, а Часть семенит рядом, выдавая перлы вроде:

— Возможно, это аналог лимба, если рассматривать психиатрию как религию. Самомагнетизирующееся пространство. Образная интерпретация состояния твоего «Я».

— Я буду звать тебя Че.

— Да куда же ты?!

Че хватает меня и разворачивает к себе.

— Пойми, нет никакого смысла идти просто так. Ты сама формируешь то, что окажется за этой дверью.

Его палец упёрся в дверь, обтянутую дешёвеньким кожзамом.

— Так подумай, прежде чем её открыть.

— О чём? Я совершенно не понимаю, что происходит.

— Твоё сознание. «Мы её теряем».

Че зажал нос, и сказал это гундосым голосом на манер озвучки фильмов в 90-е. И это могло бы быть забавно, но мне не было. Че умудрялся совмещать в себе шутовство и оправданную тревогу. Он словно пытался смягчить своим кривлянием подаваемую информацию, но суть её была довольно жёсткой. Это раздражало.

— Хорошо. Ты намекаешь, что я схожу с ума. Допустим. Как версию. И что сейчас происходит с моим телом, по-твоему? Я произношу этот текст как бред, гуляя по реальности, или я валяюсь где-то в отключке?

Че нахохлился и поскрёб дверь.

— Ну же.

— Ты в коме.

***

Я разозлённо рванула дверь, надеясь отделаться от Че и его теорий. Все люди спят, все люди просыпаются. Это просто дурацкий психоделический сон. Как и все сны, в общем-то.

За дверью был лес. Я знала, что недалеко находится река.

— Откуда... — шелестнул ветер.

— Оттуда.

— Я. Не. В ко-ме, — произнесла я, чеканя слоги шагами.

— Конечно, нет, — согласился голос из кустов.

Нет, я не испугалась. Меня начала утомлять и раздражать абсурдность этого дурацкого сна. Все сны абсурдны в той или иной степени, но они призваны приносить отдых мозгу. Мой же мозг нервно чесался изнутри. Не из-за того, что я стала героиней арт-хауса, а из-за бессвязной смены сцен и чрезмерного в это погружения. Детальность, запахи, цвета, звуки, ощущения... Не соответствует всё это мимолётному видению грёз.

— Конечно, не соответствует, — снова поддакнул голос.

— Ты кто ещё такое? — подчинилась я всё же сценарию диалога.

Из папоротника вылезла лисица и сладко потянулась.

— Я — твоя лиса.

— Час от часу не легче. Куда мне идти, лиса?

— А куда ты хочешь?

— Я хочу уже проснуться.

— А ты выыыспалась? Чтоб просыпаться-то? — хохочущая лисья морда вдруг оказалась совсем рядом с моим лицом, заставив непроизвольно сматериться. — Ёбаные лисы. Ёбаный лес.

Я бежала в сторону реки, не останавливаясь уже для изучения пейзажей и поклявшись не отвечать подозрительным голосам.

Дорожный указатель гласил "Чёрная речка". Я определённо здесь уже была. Когда?..

***

Как найти выход, если уверен в том, что путешествуешь не по реальному миру, а в собственном сознании?

Нет варианта подождать, потому что время здесь подчиняется каким-то неведомым в твоём измерении законам. Если не ошибаюсь, время двигается с места, когда с места двигаюсь я. Как в компьютерной игре — нашёл ключ, сразу же день подходит к вечеру и звонит Майк с новым вопросом... А если ключ я не нашла, можно оставаться в дате 15 марта сколько угодно, и всегда будет 23:15 и одни и те же декорации.

И я не смогу уйти. Потому что всё же это не игра.

Всё начиналось вполне спокойно, нас привезли к реке. Всё, что было раньше, вспомнить я не могу, и не уверена, что существовала вообще до этого момента. Однако мы смеялись, светило солнце и ничто не вызывало подозрений.

— А куда нам идти? — спрашиваю я, оказавшись у моста.

Спрашиваю просто из цели завязать разговор, потому что если во сне стоишь у моста, то совершенно ясно — куда идти.

— Здесь недалеко, нужно только перейти реку, дальше через лес и мы почти дома, — отвечаешь ты и смотришь на меня.

У меня нет чувства, что там находится мой дом, но события развиваются, и всё так, как должно быть. То есть, никакого удивления. Такая особенность — я сразу включена в ситуацию и ничему не удивляюсь. Мы идём по мосту, он широкий, и здесь могут проезжать машины, но нет ни одной. За перилами плещется тёмная вода, мне кажется, что я видела её где-то ранее. От этого ощущения мир гаснет на пол-тона, почти не заметно... и ты сразу же берёшь меня за руку. Мир возвращает свои краски.

Мы идём по лесу, по дороге явно можно увидеть, что здесь ранее проезжали автомобили. Наверное, недавно был дождь — под ногами хлюпала грязь, и в глубоких следах от колёс скопилась вода. Вокруг потрясающая тишина, и нет ни малейшего намёка на присутствие других людей в этом мире. Я вижу множество деревьев и полумрак, если всматриваться вглубь леса. Земля чёрная и влажная, тёмно-зелёная трава, мох. Высокие кроны смыкаются над нашими головами, и солнца здесь почти не видно. Но не темно.

Сейчас время ещё одно и то же, с тем, когда мы только пришли к реке. Оно не изменилось ни на секунду.

Справа от дороги я замечаю грибы. И думаю, что было бы здорово их собрать. Мы останавливаемся, и я собираю грибы. Их больше, чем я могла бы унести. Ну и, собственно, по сценарию они не нужны... Поэтому через некоторое время мы выходим из леса, у меня чистые руки, как будто к грибам я и не притрагивалась. И ничего в руках. Но это опять же не удивляет.

Декорации сменились, вокруг открытое пространство — поле с созревшими колосьями, здесь тропы уже нет, однако в направлении мы уверены и продолжаем путь прямо через поле. Деталей значительно меньше, сосредоточиться можно только на своих шагах. Однообразное движение притупляет мышление, и, опомнившись вдруг, я не могу сообразить, когда именно стало темнее. Мне кажется, что мы идём слишком долго, и приходит первое сомнение. Сразу же становится почти совсем темно.

Не так темно, как будто наступила ночь. А так, будто дальше этот мир не рисовали. Вот почему деталей при выходе из леса стало меньше. Это окраина сна. Ещё пара шагов, и я с трудом могу различить своего спутника, и останавливаюсь.

— Подожди.

Ты отвечаешь что-то, но я слабо различаю звук, да и контуры твоего тела в этой темноте. Но ты ещё здесь, и ждёшь меня. А мне нужно проверить. Я вдруг стала совсем не уверена в том, что мы идём. Что изменяется местоположение. Потому что невозможно так долго идти, если «здесь недалеко». И я наклоняюсь, чтобы прикоснуться к земле под ногами. Тут же обнаруживая, что её нет.

Вот и страх.

В смысле нет ничего вообще. Я выпрямляюсь и оказываюсь в кромешной тьме. Здесь больше нет никого и ничего, кроме меня. Спустя какое-то время меня посещает сомнение и в том, что я есть. Я иду, но не чувствую движения (есть ли вообще мои ноги?). Не вижу не малейшего намёка на свет (может быть глаза мои закрыты, может я слепа?). Кричу, но не слышу свой голос.

Раньше в детстве, когда я ещё не умела плавать, я жутко боялась воды. И решила, что если буду тонуть, то не стану впадать в панику, я просто дойду до берега пешком по дну.

Сейчас я на дне своего сознания.

Проснуться нельзя.

Проснуться — это изменение времени. А время меняется, когда что-то происходит. В реальности может сколько угодно оставаться один и тот же час, твоего отсутствия никто не заметит. А здесь, на дне, можно остаться на долгие годы.

Я не знаю, как найти выход. Остаётся идти во тьме в направлении берега, не будучи уверенной в том, что совершаешь шаги. Но я ещё думаю, значит я жива.

Я здесь... Меня кто-нибудь слышит?

*** — Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Чёрная речка».

Я вынырнула из сна, очнувшись на сиденье в метро, хватая воздух ртом, как рыба. Воздух в вагоне пах креозотом, резиной и реальностью. Боже. Приснится же... Будто спаслась, вот честно.

Радость длилась до того момента, пока я не увидела на соседнем сиденье Че.

— Какого хрена?!

— Потише, пожалуйста.

— А то что?!

— Ну... люди могут... подумать, что ты чокнутая.

— Так я и так чокнутая, насколько мне известно.

Пассажиры усиленно делали вид, что заняты созерцанием грохочущей темноты за окном, экранчиков телефонов или книг. Тактичность. Питер. Я наклонилась к Че и продолжила, на всякий случай, шёпотом:

— Ты говорил, что я в коме, а сейчас мы в Питере. Как ты это объяснишь? — Я ничего не могу объяснить, потому что за логику отвечает другая личность. Ты лучше сама расскажи мне, раз так уверена, что бодрствуешь — кто ты? Чем занимаешься? Давно ли тут живёшь?

Мои волосы зашевелились. Ни на один из вопросов ответа дать я не могла. Либо это амнезия, либо вокруг не реальность. Я уставилась на одну из пассажирок. Та недоумевающе посмотрела в ответ, было в её вежливой улыбке что-то лисье... Меня передёрнуло. Задерживаться здесь не хотелось.

— Станция «Чёрная речка».

— Пойдём, наша остановка.

Глава 2. София ∙ Тринити

— Нет никакого Че.

Ты взял меня за руку и теперь мы шли по дороге. Нужно было поймать маршрутку с номером 434.

— Хорошо, а то я уже подумала, что схожу с ума.

— Ой, да ты сразу такая была, сестрёнка. Куда уж дальше...

Ты рассмеялся. Я так люблю твой смех, что все вопросы вдруг начинают казаться неважными. Мы редко видимся, стоило бы наслаждаться каждой минуткой. Жаль, что время неумолимо.

— Почему ты всегда уходишь?

— Потому что так нужно. Но сейчас-то я рядом.

— Да, ты прав, стоит жить настоящим.

И я снова любуюсь тобой. Мы знаем друг друга целую вечность, а ты не изменился ни капли. Мимо проносятся маршрутки, и нет ни одной нужной. Мы решаем ехать с пересадками, в пути маршрут меняется, и я выхожу у торгового центра, потеряв тебя опять где-то в лабиринтах своего подсознания. Сомнений сейчас практически не осталось. Происходит что-то очень странное. Вопрос — могу ли я с этим всем что-то сделать?

Торговый центр закрывался, впрочем, как обычно, когда я здесь оказывалась. Не страшно. Внизу есть ресторанчик, в котором я смогу подождать следующего поворота сюжета. Попробую получать удовольствие от того мира, в который меня закинула моя психика.

Я заказала ужин и стала размышлять. Совершенно не обладая информацией о своей личности и прошлом, я хорошо ориентировалась в пространстве и вела себя так, как будто бывала здесь неоднократно. Так сказать, примерное знание локаций присутствует. Неизвестно, правда, что это мне даёт, но... возможно, я могла бы куда-то пойти и найти там ответы о себе. Да. Я должна добраться до своего дома. Решение пришло легко и очевидно, настроение от этого сразу улучшилось. Вроде бы я даже знала, в каком направлении двигаться. Интуиция подсказала, что идти нужно непременно пешком, хотя это и далековато. Транспорту здесь доверять не стоило, он ехал не туда и имел не те номера. Также аккуратной стоило быть с дверями. Со всеми.

Я с аппетитом поела и вышла из здания. Стемнело. Что ж. В путь.

***

Здорово идти по чистому асфальту в новых белых кроссовках. Ночь тёплая, вокруг тихий район пятиэтажек, сладко и волшебно пахнет сиренью, обильно кустящейся в палисадниках у подъездов. Я бы даже присела на бордюрку и немного побыла так, наслаждаясь моментом, представляя, что уже пришла домой и вон то жёлтосветное окно на третьем — моё. Не спят, ждут. Кто? Грусть скребнула вдруг по сердцу. Нет здесь моего дома. И никто не ждёт. Чужие окна, чужая восхитительная летняя ночь... Слёзы, две быстрые и солёные горошины, скользнули по моему лицу. Я не стала их стирать.

Остро нахлынуло чувство одиночества. Район с сиренью остался позади, вокруг маячили бетонные заборы каких-то строительных объектов или фабрик. Это вот уже не самое подходящее место для ночных прогулок, и я бы не отказалась от компании, например, Че. Пусть он и чудик, конечно, и вовсе выдуманный персонаж, но с ним я увереннее и сильнее. Потому что он сам больше меня боится.

Че не появился. Ты, тоже, наверное, занят. Но чьи-то шаги меня всё-таки догнали.

— Не стоит так уж верить Че по поводу комы. Он и сам не знает, что происходит. Насмотрелся сериалов и объяснил вот так драматично. А так, никто из нас не в курсе, где тебя искать.

Девушка в очках выглядела внушающей доверие. Порядочной. И очень красивой. Дальше мы шли вместе вдоль забора с колючей проволокой. За ним лаяли собаки.

— Никто из нас?.. — переспросила я, любуясь её необычными чертами лица. Хрупкость и смелость в линиях. Джинсы и белая блузка. Она выглядела так, словно возвращалась с работы.

— Да, нас несколько.

— Диссоциативное расстройство личности?

— Ну, нет. Каждый человек имеет внутренние различия в поведении. Для разных людей, для разных ситуаций — активируются разные паттерны. Очень редко они актуализируются настолько, чтобы приобрести вид настоящих личностей. Но даже в этом случае говорить о неполадках с разумом ещё рано. Пока все живут в ладу и обеспечивают жизнь одного «Я».

— Как тебя зовут?

— София, мудрость.

— Как обстоит дело со мной, София? Считаешь ли ты меня сумасшедшей?

Уголки её губ дрогнули:

— Твоя готовность верить мнению голосов в своей голове — могла бы сама по себе быть диагнозом. Но я поняла, о чём ты. Нет. В нашем случае всё было под контролем. Ты умеешь договариваться со всеми.

— Мне кажется, что я соображаю меньше всех.

— Так кажется потому, что сейчас ты, сама по себе, практически не думаешь. Ты вынесла свой мыслительный процесс вовне, создав мой образ как свою логику, образ Че как свою тревогу. Но это не делает тебя менее значимой. Мы — это и есть ты.

— Спасибо. Что посоветуешь мне теперь?

— Не идти домой. Во-первых, ты не дойдёшь. Ты никогда не находишь дом. А во-вторых, ответ не там.

— А где? — сердце моё забилось быстрее.

— Ты этого ещё не поняла. Иди к мосту, там встретишь своё отчаяние. У него есть осколки зеркала, в котором раньше отражалось твоё лицо.

Мы попрощались, и вот я иду к мосту. Становится прохладно и пасмурно, по коже пробегает дрожь. Это тело пытается мурашками приподнять волоски на руках и ногах. Интересно, эффективно ли это в смысле сохранения тепла? Вот о такой ерунде я иду и думаю.

И вообще, что значит отчаяние?

Впереди показался дощатый мост. Местами в нём видны дыры и мне стоит быть осторожнее, чтобы не провалиться. Не то чтобы тут глубоко или высоко... но ногу можно подвернуть здорово. Стою, смотрю на ленивое движение воды. Иногда кажется, что вода стоит на месте, а мост вместе со мной плывёт куда-то вдаль. От этого взгляд задерживается, вязнет в поблёскивающей ряби. Вода как масло. Как чёрная колыхающаяся масса. Как забвение... Я определённо остаюсь на месте, но воля моя схвачена этим гипнотическим мерцанием, шуршанием, зовом в безвоздушное ничто...

Ты подходишь незаметно, заставляя сердце рухнуть в сбивчивый ритм. А дальше рухнуть ещё раз, ниже, туда, под воду.

— Нам надо расстаться.

— Что?

Дальше ты объясняешь долго и ненужно, почему. Как встретил другую. По каким параметрам тебе не подхожу я, а по каким ты — мне. Ты говоришь очень взвешенно, логично, я не вижу ни одной лазейки в твоих словах, они смыкаются волнами над головой. Ты уходишь, а я остаюсь под водой своего отчаяния. Оно шепчет мне рифмы, стирает ориентиры, зовёт за собой всё дальше и дальше. Я влюбляюсь в эхо своей печали. Жить болью можно, если она — память о счастье. Мне надо выбраться, но я не могу. Я швыряю себя в жизнь, тело послушно и безжалостно к себе выполняет все мои команды, но что-то внутри хочет отличить реальность от безумия. Что-то требует моей крови, чтобы увидеть красный цвет. Откуда вообще эта мысль, я не понимаю, но темнота на мгновение отшатывается от алого.

Ты возникаешь снова, объясняя, что это была неправда, это тебя так заставили сказать. Но я уже не верю, это мне не под силу. Сил не хватает даже убрать прядь волос с лица. Я падаю в молчание и вижу всё перевёрнуто. Кафель. Внутри кашлем бьётся птица. Вода похожа на чёрную кровь... Или это тьма.

Мне остаётся только фото. И я хорошо запоминаю его, оно было на столе и в тот день. Помню, как падает рамка со стола, когда мне объясняют, почему я больше никому и ничего не расскажу о своих исследованиях. Помню трещинки на стекле, закатанный рукав, провода и чьё-то равнодушное:

— Поехали.

Из воды я выползаю опустошённой, оставляя на асфальте мокрые следы. Вот что, значит.

Всё это напоминает линейный квест. Один персонаж отправляет тебя к другому, и вот ты двигаешься, не имея возможности заглянуть в здания по пути, потому что они не кликабельны даже. Что удручает. Решив проверить, так ли это в моём случае, я свернула во дворик и нажала случайный номер на домофоне.

— Кто?

— Эмм... Меня ждут, откройте пожалуйста.

— Как вы надоели, ходите и ходите!

Несмотря на фразу, дверь открылась. Здание явно было «кликабельно». То есть, я могла идти туда, куда мне вздумается. Свобода воли в стране чудес. Интересно, мир существует всегда, или он генерируется в тот момент, когда я принимаю решение свернуть?

Я поднялась по лестнице. Там какие-то студенты тащили шкаф. Дверь на площадке была распахнута, играло Кино, изнутри квартиры доносился смех. Меня пригласили. Я зашла, совсем забыв об опасности дверей и необходимости искать ответы... Да может, не так уж и нужно это всё. Может, это такая жизнь. И кто я такая, чтобы пытаться её изменить? Если честно, я очень устала и хотела поспать в этом безумном мире, рассчитывая проснуться уже по-настоящему.

***

Свет пробивался сквозь веки, и я, ещё не проснувшись до конца, пыталась угадать — какие декорации встретит взгляд. Любимая с детства игра. Я верила, что, если представлю место достаточно отчётливо, то смогу оказаться там. А теперь, похоже, и правда могу.

Берег был чист, от мусора и от людей. Ровное шуршание волн баюкало исцелованный солнцем песок. Утёс из отполированного белого камня дарил мне тень красноватого цвета, концентрированную, сжавшуюся к зениту в краткую прохладную полосу.

Я ещё помнила, чем окончился предыдущий сюжет, но потеряла смысл в памяти как таковой, постоянно перебрасываемая в новые обстоятельства. Как долго это будет продолжаться? Может быть, я уже здесь давно, достаточно для того, чтобы израсходовать все гигабайты своих нейронов, и они устраивают теперь перезапись, как художник, рисующий одну картину поверх другой, заботясь не о сохранности шедевра, а о смысле, заключённом в попытке стать призмой для жизни, пропуская через себя её цвета, формы, свет...

Это море слишком идеально. Что-то тут не так. Я поискала взглядом неточность и нашла — у кромки горизонта холст отходил. Интересно, чего же иного я ждала. Вздохнула, взялась за этот уголок и потянула... Картинка рая поддалась с треском и я шагнула в образовавшуюся дыру, вернувшись в уже ставший привычным город.

— Город — это то место, где есть люди. Здесь же нет никого.

На лавочке сидела девушка в чёрном, сидела на спинке, поставив ноги в берцах на сиденье. Видимо, очередная проекция меня. Её щека дёрнулась, но это движение так и не превратилось в улыбку.

— Как же нет? Я видела их.

— Нет, это не более чем иллюзии, чтобы успокоить твоё чувство нормальности.

— Да его и так уже почти не осталось. Тут явно что-то не так.

— Тут. — Девушка выразительно постучала указательным пальцем по виску.

— Без разницы.

— Рада, что ты начинаешь понимать. Этот «город», он не соответствует ни одному реальному населённому пункту, он — сплетение всех мест, где ты когда-либо бывала. То есть, он взят из твоей памяти. И у нас немного апокалипсис. Пока что ещё выручает твоя фантазия, героически склеивая более-менее неповреждённые образы памяти. В ход идёт всё, кадр к кадру, бессистемно, но это даёт нам время. Видишь ли, при жизни ты была творческим человеком...

— Была? Я, что, умерла?

— Скоро умрёшь, — девушка-в-чёрном отмахнулась от этого вопроса, как от чего-то неважного. — Не думай об этом. Нам надо спасти этот мир.

— Что значит «не думай»?! Я где-то там умираю.

— Умирает твоё тело. Наша задача — сохранить сознание.

— Че говорил, что я в коме.

— Не совсем. Он не совсем в курсе. Он лишь воплощает твою тревогу.

— А София?

— София умна, но она не боец.

— А ты, значит, моя личная армия? — я хотела пошутить, но девушка промолчала.

— Хорошо. Значит, будешь Тринити. А сколько меня всего, кстати?

Тринити пожала плечами:

— Суть не в количестве, а в соответствии ситуации. Ты же не веришь всерьёз, что нас много? Мы — психическая энергия, принимающая многие формы. Иногда это выглядит почти как реальность.

Выкл.

***

Вкл.

Мы в укрытии, можно было бы назвать это двором, если представить, что все дома рухнули, и у одного осталось нечто, напоминающее подъезд. Воздух давящий — это и взвесь пыли, от которой свербит внутри кашель, и почти физически ожидаемая угроза, зависшая в атмосфере тянущей нотой. Вывороченные панельные плиты, торчат железные арматурные пруты, мы отгорожены этими нагромождениями, скрыты. Вокруг почти что одни девчонки, парней мало. Полутемно, то ли вечер, то ли раннее утро, но свет не меняется и в небе ничего нет. Серый густой туман и страх в тенях. Катакомбы.

Вот я помню, что на меня смотрит Тринити. Она мне что-то говорит, но на лице никакого выражения, кроме усталости. И везде грязь, и лицо у неё грязное. А я её не слышу. То есть губы шевелятся, а слов не понимаю. Даже слегка забавно. Позже включается смысл — она спрашивает, умею ли я кричать. Я удивляюсь:

— Зачем это?

— В общем, кричи, так легче. И возьми ножи.

Указывает в сторону, а там в куче россыпь длинных ножей. Сажусь на корточки рядом, выбираю два, как и сказано. Они какие-то обычные, не даэдрические, как я ожидала и даже не «Когти Смерти», как в Sacred Underworld. Тусклые, покрытые зазубринами куски металла. И все в чём-то. Может, кровь, может, грязь, может, дрянь какая-то. Выглядит так, что даже не очень хочется узнавать. Беру, в общем, размышляя о том, а умею ли я кричать, и вдруг у меня не получится...

Все чего-то ждут. Разговоров мало. Я прислоняюсь к стене и тоже жду. Чувствую вокруг напряжение, чувствую затаившееся вокруг нечто, невольно начинаю тоже посматривать по сторонам. В голове возникает мысль, что нельзя поддаваться панике. И думаю — панике? Я что, боюсь? Осознаю, что таки да. И боюсь настолько, что не могу сосредоточиться на реальности, и не понимаю ничего, и вон слова Тринити и не слышала. Ко мне подходит кто-то, даёт два тюбика. Похоже, какие-то наркотики. Не задумываясь, просто это ем.

Дальше начинается. Появляются жуткие существа, некоторые из них отдалённо напоминают людей. Некоторые нет. Но это не очень похоже на фильм о зомби или инопланетянах... Скорее, будто взяли любопытной рукой определённую биологическую массу, что уж попалось, и неведомой, но явно противоестественной силой слепили из этого организм. Жизнеспособный и жутко голодный. Мои ножи мне кажутся совершенно не подходящим оружием. И вообще не оружием. И какого хрена я тут делаю? А вдруг у меня не достаточно реакции и эта тварь меня заденет? А почему я без брони, без защиты? Чувствую себя как голая просто в одежде, невероятно уязвимой. Почему, к чёрту, ножи-то? Стрелять бы по ним и издалека. Потом эти мысли стираются. Выясняется, что этими ножами вполне можно орудовать, и вроде меня и не задел никто, или задел, это тоже стирается. Вся схватка длится очень долго, превращаясь в ужасный автоматический танец. Постоянно появляется кто-то новый и новый... Я выключаюсь, зная, что продолжаю кого-то убивать.

Прихожу в себя в другом укрытии.

И нас здесь гораздо меньше. Тринити нет. Справа от меня плачет какая-то девушка, младше меня, вообще подросток совсем. Не обращаю внимания. Ищу ножи, они на месте. Это слегка успокаивает. Все молчат, и я как-то понимаю, что то, что будет дальше, — это последнее. Пульсирует мысль, что рядом на километры нет никого, кто бы мог нас найти и спасти. «Нас не ищут, здесь никого уже не ищут. Мы - не та сила, чтобы что-то изменить. Можно либо ждать, пока тебя сгрызут, либо умереть в бою». Мотнула головой, прогоняя навязчивые размышления. Они, разумеется, никуда не исчезли, от движения только добавилась внутри тянущая боль. Надежды не то, чтобы нет... Всегда остаётся чудо. Вдруг там кто-то далеко вышестоящий решит что-то глобальное предпринять? Если они там ещё остались, эти стоящие... Информации нет. От этого тоскливо, гадко. Одна из девушек говорит:

— Нам надо командира выбрать.

Зачем им это, я не знаю. Все, не вставая, начинают показывать рукой... на меня. И вот это совсем неожиданно, у меня как будто воздух застрял в горле. Я не горжусь, не радуюсь (нечему, нечему, нечему), не воодушевляюсь. Я мямлю:

— Почему я-то? Давайте выберем Че?

Потому что ну почему я-то, действительно? В голове резко всплывают дурацкие обиды из прошлой какой-то жизни, где был универ и работа, вспоминаю, что там тоже вечно выбирали меня, чтобы отвечать.

А единогласно. И вот они на меня смотрят. И я понимаю, что ничего они от меня не ждут, никакого подвига. Просто я могу встать и пойти, и они пойдут. Мой отряд. Это словосочетание вызывает внезапную усмешку. Нет, смеяться было бы лишним... Я в такой ситуации начну ржать и не смогу остановиться, видела, как такие давятся своим смехом, корчатся на земле, вцепившись зубами в руку. Так вот, мой отряд не то чтобы пал духом. Они пойдут. У нас сил нет просто. И выбора нет. А от этой обречённости — хоть вой, только без толку. И вместо того, чтобы задвигать вдохновенные речи, призывы (не сработает, не к чему взывать, я сама-то не верю и обманывать не надо — они так же это знают). Вместо этого, я поворачиваюсь к той девушке, что тихонько подвывает справа от меня и спрашиваю:

— Боишься?

Она затихает, смотрит мне в глаза, и говорит что-то о том, что она не должна, она не для этого, что у неё брат... И я блин знаю, что она совершенно права, абсолютно, она не для этого. Но никто из нас не для этого! Я не собираюсь ей это говорить, не собираюсь ни ругать, ни успокаивать. Я не злюсь. Мне чертовски жаль её, до слёз. Но плакать я тоже не собираюсь. Просто смотрю вот так же ей в глаза. И она перестаёт дрожать вдруг, она вздыхает. Судорожно, со всхлипом. Раз, другой. Дыхание выравнивается, и во взгляде появляется какая-то осознанность. А на меня словно повесили гирю, там внутри. Ладно.

Я встаю и иду, заглядываю каждому в глаза. Никто не удивляется. Смотрят.

Собираю все эти гири. Улыбаюсь вдруг. Иду вперёд и оборачиваюсь:

— Ну что, отряд, пойдём? Хрен ли нам ждать?

И они встают. И кто-то даже улыбается. Идём.

Дальше было много чего. Мы бежали по улицам, точнее тому, что от них осталось. Мы видели очень странных существ. Мы многих убили, мы порастеряли друг друга. Было только движение за пределом выносливости. Сигналы от усталых мышц рассматривались как нечто не относящееся к себе, постороннее. Потом это тело просто упадёт, но сейчас адреналин гнал вперёд, открывая ресурсы, о которых мы бы никогда не узнали в иных обстоятельствах. Было и что-то новое... какая-то упрямая, чуть весёлая даже, злость. Исчезло чувство, что это нереально, это не со мной, это сон. Всё со мной, это я, я здесь. И я слабая, я боюсь, во мне нет героизма, и его смысла вообще нет вот в реальности. Вообще.

Но это, чёрт возьми, мой отряд, и это тоже правда. И они меня знают насквозь лучше друзей из прошлой жизни, они видели, как я вою, как я не знаю, не соображаю, как я парализована страхом, они видят — что я просто девушка. И тем не менее за мной почему-то идут. Это так.

Выходим к берегу моря. Простор сбивает с толку, вынуждая замереть и всмотреться в сумрачное колыхание волн. Сперва это убаюкивает разум, требующий уже передышки, угрожающий вот-вот отключиться. Но вот узор моря меняется. Неуловимо, совсем чуть-чуть, но так быть не должно. И я чую, что в воде скрывается опасность. Даю сигнал отойти всем. Мы спрятались, затаились в обычном деревянном сарайчике. Он вот оказался прочнее многоэтажных вертикалей. Скрученный в кольцо шланг, перевёрнутая обшарпанная лодка, топорик... Взгляд привычно цепляет детали. Снова ждём. Такой алгоритм: бежим-ждём-бежим.

Тут кто-то встаёт, прямо во весь рост, и кричит. Я думаю — ну вот, минус один ещё. А он рукой показывает за дверной проём. И мы тоже встаём, уловив наконец эти интонации. Встаём, выходим на открытое пространство — бывший проспект. И видим, что там вдалеке едет бронетехника, слышим выстрелы. Слышим густой одиночный — бах! — и в небо поднимается светящийся шар, он летит неожиданно медленно над морем.

Я слышу дыхание рядом:

— Это что, атомное что-то?..

И этот кадр впечатывается ко мне в душу намертво. Как мы стоим такие, нас человек восемь. А через пыльный туман пролетает пульсирующая ярким заревом сфера. Которая может оказаться такой убийственной штукой, что через секунды нас не станет, и места этого не станет. Стоим и дышим, как будто даже рады. Пришли же те всё-таки, наконец-то, решили же запустить. Кто-то другой отвечает:

— Нет, ребят, это биологическое. Валим отсюда.

— Биологическое? Такое есть?

— Есть, есть... Бежим.

И мы бежим снова, но я успеваю ещё оглянуться, чтобы увидеть, как шар лопается на тысячи одуванчиковых парашютиков. Они падают в море. Так красиво... неужели это оружие вообще? Меня тянут за руку, туда, вперёд, где уже выскочил из машины мужчина и машет — скорее...

А дальше всё действительно закончилось. Были временные постройки, бараки, кто-то раздавал еду. Талоны. И никто ни о чём не спрашивал. Я только вот помню, сижу, с кружкой чая, на ступеньках. Мимо ходят люди. Недалеко какой-то пацан рассказывает мужчине в военной форме, что такое мутации и откуда они берутся. А я счастлива, что могу закрыть глаза. И меня никто не трогает, и не тронет, даже если я так останусь надолго. Мне теперь уже всё можно. Мы теперь уже выжили.

Глава 3. Ясность ∙ Тень

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

— Браво.

Хлоп. Это уже не аплодисменты, а пощёчина. Не так уж больно, но приятного точно мало. И от резкого движения голова начала кружиться. Пытаясь зацепиться взглядом за неподвижный объект, я поняла, что сделать это отчего-то непросто. Ещё я поняла, что всё тело ломит. А руки связаны за спиной, и я не уверена, что чувствую все пальцы. Хочется, как в американских фильмах, поинтересоваться «какого чёрта».

— Именно, что как в фильмах! Тебя не просили разыгрывать боевик с собой в главной роли. Думаешь, что если убедительно изобразишь хэппи энд, всё так и будет?

— Где Тринити?.. — зрение никак не фокусировалось, и я не могла понять, с кем говорю.

— Погибла. Точнее, это ты её убила.

— Как?

— И даже не заметила.

— Разве вы можете умереть?

— А ты? А... Слушай, а давай проверим!

Нотки энтузиазма в этом голосе заставили меня задуматься — а в такой ли уж безопасности я в этом зазеркалье? Пусть всё вокруг сюрреалистично, но вот головокружение вполне ощутимо, и изменить это силой мысли не получается. Получится ли срастить кости или остановить кровь, возникни такая необходимость? И не будут ли травмы в таком случае несовместимы с жизнью? Очнусь ли я где-то в ином месте, если здесь случится game over? Ответов не было.

— Пора со всем этим заканчивать.

Голос стал серьёзен. Я напрягла запястья, но куда там... В таком положении оставалось надеяться на очередной внезапный поворот. Который не заставил долго себя ждать. В нашем диалоге появился новый персонаж:

— Вот именно. Пора заканчивать.

Это твой голос, я узнала. Звук выстрела. Метаться бесполезно, с плывущим зрением мои реакции убоги. И вот я просто остаюсь в том же положении, чувствуя внутри какую-то тянущую тоску, которая всегда сопровождает экшен, если ты не зритель, а герой перестрелок. Развитие сюжета мне не нравилось, я хотела... домой. Депрессия, четвёртая стадия принятия. Дальше всё должно бы было проясниться. Чьи-то пальцы сперва подёргали узел на моих руках, потом верёвка резко спала. Не стал, значит, заморачиваться, просто разрезал.

— Идти сможешь?

Ты жив. И я, кстати, тоже. Четвёртая стадия начала сдавать позиции.

— Думаю, что да. Только... ой... меня немного шатает и я плохо вижу. Куда мы идём и что вообще происходит?

— Да, вижу, что ты уже готова воспринимать меня не просто как романтического героя своих фантазий. Я постараюсь объяснить. Но сначала нам нужно уйти отсюда в более спокойное и приятное место.

— Такое есть? — скептический смешок.

— Мы пойдём в ночной клуб.

— О... знаешь, я не в настроении зажигать.

— Это лучшее место, чтобы поговорить, поверь. Там нас не найдут.

Мы уже вышли из того помещения, в котором находились. Я не стала спрашивать, кто был тот, кого ты убил. Я впадала в безразличие. Наверное, это разновидность психического шока. Во всяком случае, нормальной такую реакцию, учитывая всё происходящее, — не назвать. Вы, наверное, уже заметили, что моя жизнь — это один не прекращающийся самопсихоанализ.

***

Клуб располагался в двухэтажном здании, похожем на обычный многоквартирный дом. Пропустили нас без проблем, джинсы, кроссовки... наверное, с дресс-кодом тут сильно не заморачивались. Чуть позже я поняла — почему. В гардеробе нам предложили разуться, мы поднялись по лестнице, и за дверью нас встретила темнота. Играла музыка, погружающий, атмосферный даб. Мягкие ковры. Тепло. Запах благовоний. Отсутствие бара. Только музыка. Только темнота (единственным источником света были зеленоватые тусклые диоды над дверями). И движущиеся в своём ритме и мироощущении фигуры. Довольно нестандартное понимание ночного клуба, но ты был прав. Вряд ли нас здесь найдут. И зрение моё сможет отдохнуть.

Мы сели на пол у стены, отыскав несколько подушек. Я прислонилась к тебе, просто, чтобы ощутить близость человека. И начался этот долгий разговор.

— Мы действительно находимся в твоём разуме. Всё и все здесь — порождение твоей фантазии, воспоминания и сны. Всё, кроме меня.

— Кто же, в таком случае, ты?

— Попробуй сперва сама ответить. Сейчас тебе не нужно ни от кого спасаться, и куда-либо двигаться. Просто поразмышляй.

— Я... не знаю. Я чувствую, что из меня просто выдернута вся память. Всё хаотично, всех, кого я встречаю, я вижу впервые, но ты — это правда другое. Я чувствую тебя ярче, и есть какое-то ощущение... что-то родное. Как будто мы когда-то были кем-то друг другу. Были, быть может, влюблены. Я вижу картинку, какая-то фотография. Холмы. Прости, кажется, я совсем не помню подробностей и событий.

— Хм. И да и нет. Все, кого ты встречаешь здесь — это ты, в том или ином виде. Определённые роли или олицетворение отдельных эмоций. Иногда просто массовка. Ты лепишь этот мир. Но я — другой человек, другое сознание. Мне пришлось принять вид твоего воспоминания о том, кого ты действительно когда-то любила, чтобы быть воспринятым тобой, чтобы этот разговор вообще состоялся.

— Это как-то мерзко.

— Извини. Давай к делу. Ты здесь застряла. Я хочу тебе помочь.

— Тринити тоже хотела.

— Тринити не существует, ты создала её, пытаясь помочь самой себе, а потом она погибла в услужливо подстроенной твоим мозгом битве с мутантами, и ты же обвинила себя в этом и хотела саму же себя убить. Кстати, убить по-настоящему. Ффух. Ты понимаешь, насколько ты запуталась?

— И ты убил меня, спасая меня от меня. Пф... Подумаешь, длинная и запутанная история. Это ты Сильмариллион ещё не читал. Могу ли я тебе верить, вот в чём вопрос.

— У тебя нет другого способа отсюда выбраться, кроме как верить мне. Видишь, я честен. Я даже не стал врать, что не являюсь твоим возлюбленным. Хотя это было бы проще. И, кстати, мне предлагали действовать так. Но я уважаю тебя, и не стану обманывать.

— Конечно, не стал врать, просто принял его вид. И, кстати, каким образом? И кто это предлагал тебе так действовать? И где ты находишься по-настоящему? И где... и в каком виде нахожусь я?

Темнота стала гуще, и в ней словно возник экран, на котором я увидела девушку, лежащую на больничной кровати. Че был прав...

— Тебя зовут Анна. Тебе 27 лет. Ты совершила гениальное открытие в области психиатрии, в теме расщепления сознания, которое позволило бы лечить все расстройства личности вообще, без медикаментов и психотерапии.

— Позволило бы? — зацепилась я за частицу, никак не ощущая себя великим изобретателем.

— Именно. Мы живём в «потрясающее» время. И фармацевтические концерны, узнав об этом, не смогли допустить угрозы собственного банкротства.

— Психиатры, значит, смогли?

— Да нет, тут тоже не все были в восторге, когда ты обнародовала свои исследования, да ещё так открыто, просто через соцсети. Но у концернов больше денег, чем у врачей, и «убрать» тебя им проще. Да так, что никто не подкопается. Они использовали нашу же модель. Программная ошибка, специально разработанный вирус был внедрён в нашу программу коррекции сознания и ты сейчас наблюдаешь такие спецэффекты. Если и придёшь в себя, то вряд ли будешь вменяема.

Я нервно сглотнула. Перспектива неутешительна. Но вслух произнесла:

— В чём была суть моего открытия?

— Если кратко, то ты предложила специально дробить сознание на столько личностей, сколько необходимо для осознания всех проблем, маний, зависимостей, внутренних конфликтов... Специально их акцентировать до полного раскрытия характера и помещать затем в симулятор мира наряду с проекцией «я». Пациенту предлагалось прожить виртуальную жизнь, как сыграть в игру, восстановив в процессе отношения со всеми своими частями.

— Круто звучит. И были результаты?

— Ещё какие.

Я немного помолчала и поняла.

— Я сама сейчас внутри симулятора.

Ты кивнул.

— И он сломан. Как и твой мозг. Потому что поломка произошла во время исполнения программы. Повреждена зона памяти и расщепление твоего сознания поставлено на постоянный процесс. Создание новых личностей уже не остановить. Значит, ты никогда и не сможешь найти их все. Твоё же собственное «я» становится всё более обезличенным. До этого ты была относительно здорова. Сейчас... можешь просто об этом не думать.

— Как тебя зовут? — я снова начала утомляться.

— Что ж... Я допускал, что ты не сможешь вспомнить. Саша. Я принимал участие в разработке симулятора. Занимался картографией сновидений. Симулятор сделан на правилах мира снов, это позволяет погружению быть наиболее естественным. Есть некоторый набор локаций, которые так или иначе встречает во сне современный человек. Например, река или лабиринт. Школа. Лес.

— Ночной клуб, — я рассмеялась.

— Ты ещё не была в офисном центре, — Саша тоже улыбнулся, я почувствовала это по голосу. — Мы прописали множество районов и мест, в которых пациенты могли бы проживать необходимые сюжеты. Наброски примерны, наполнение зависит от конкретного человека, как, впрочем, и во сне.

Мне стало немного легче, потому что картина складывалась воедино. Окружающий мир приобрёл системность. Но, если всё так, как говорит Саша, то я в этой ловушке навечно. Точнее, до конца функционирования моего физического мозга. А там дальше, кто знает... у меня будет возможность невероятного эксперимента о переносе сознания в виртуальность. Вот только я уже никому об этих результатах не расскажу.

Картыч рядом вздрогнул. И я поняла ещё раз. Узнала этого паренька, он занимался проектом вместе с нами.

— Картыч!

— Он самый. Круто! Я рад, что твоя память справляется. И, что касается твоих вопросов... Я не принимал ничей вид, не перекрашивал волосы, не переодевался и ничего такого. Я просто направился в ту часть твоей личной карты, где живут твои воспоминания о человеке, которого... который...

— Я поняла. Знаешь, это была странная и болезненная история в моей жизни. Может, потому и въелось так.

— Да у всех есть... истории. Просто я это знал. Мы ведь тестировали программу именно на твоих воспоминаниях, сюжетах, каких-то пробуксовках мышления.

— Да, да, мне было не жаль поделиться своими сюжетами, я помню, что по моему миру была отрисована наиболее подробная карта.

— И вот таким образом я оказался «захвачен» твоими ассоциациями и приравнен к образу того человека из твоего прошлого. Это сработало, хотя было просто теорией. Оставалось лишь ждать момента, когда тебя тряхнёт настолько, чтобы восприятие изменилось и отличило меня от него, став готовым к разговору. Моё тело, так же как и твоё, находится в специальной палате, оборудованной с целью поддерживать жизнеобеспечение. И насчёт тех, кто мне предлагал так и не раскрывать своей личности, а играть от лица того образа... Это советовали ребята, тоже работающие с нами. Кто над картами, как я, кто над мифотворчеством снов, кто над изучением психологических процессов, интроспекций, диссоциаций и пограничных состояний. Но на мой взгляд, это была бы не самая лучшая стратегия. Я не хотел быть для тебя им.

Я моргнула и сменила тему.

— Хорошо. Я поняла, что мы находимся в... как бы это мягко сказать... затруднительной ситуации. Надеюсь, что у тебя есть какие-то предложения, как из неё выбраться, потому что я, честно признаться, чувствую себя не вполне способной размышлять.

— Понимаю. Я думал рискнуть выбраться за пределы отрисованной карты мира.

— Насколько я помню, программа оборудована защитой от подобных «вылазок».

— Да, но активировалась она на полную мощность лишь тогда, когда сознание человека усиленно стремилось эту границу пересечь. То есть серьёзная защита не постоянна, её включал наблюдатель, сопровождающий сеанс, по необходимости. Обычно такого не случалось, так как за границами этого мира нет особо ничего интересного, кажется, там просто однообразная пустыня. Да и установлены некие «отражатели», поворачивающие заблудившегося обратно в привычные локации.

— Мне понравилось слово «кажется»... Картыч, ты сам ходил за пределы карты?

— Как-то было незачем.

— Понятно, — я улыбнулась, скрывая волнение.

— Но я знаю законы этого пространства, в конце концов, это основа для отрисовки и создания чего-либо здесь. Пришлось покопаться в своё время.

Действительно, сейчас нам придётся выбраться. Все предыдущие мои попытки исследования Пограничья кончались тем, что я брела в кромешной темноте, не понимая даже, совершается ли движение. И в этот кошмар Картыч предлагает нырнуть вновь, более того, это наш единственный вариант. Не очень обнадёживает. Успокаивает немного лишь то, что мы будем вместе.

— Ну так идём?

Я поднялась и потянулась. Саша встал тоже.

Выбравшись из клуба, мы направились по одной из улиц. Картыч шёл вполне уверенно, я доверяла его памяти, спросила только:

— Куда мы направляемся сейчас?

— В сторону проспекта Коммунаров.

— Это же почти центр карты, — я нахмурилась, припоминая. — А мы хотели выйти за. Думаю, нам надо идти в сторону леса или гор на окраине.

— Нет, на краях карты защита-отражение довольна сильна. А вот в местах запланированных аномалий, вроде этого проспекта, вполне можно нырнуть в эдакую «кроличью нору» и выйти вообще за слой локаций.

— Супер.

Нет, ну а что я ещё могла сказать? Я только сейчас понимала объём работы, проделанной моими друзьями и другими увлеченными нашим проектом людьми. Потребовалось ведь соединить вместе игровые технологии, диджитал арт, психоанализ, сферу сновидений и, не удивлюсь, если некие шаманские и магические навыки. Это было всё довольно сыровато, слеплено порой одним энтузиазмом, но даже так — впечатляло. Ведь у нас получилось. И мы тут застряли.

Наверное, в этот момент я думала даже не столько о себе, о своей жизни, здоровье, психике и т.д. Я думала больше о том, что мы должны выбраться хотя бы для того, чтобы результаты не были утрачены. Потому что модель работала и позволяла решать вопросы наших человеческих «багов», прорабатывать комплексы, страхи, неосознанные эмоции, возвращая полноту восприятия и силу, энергию для жизни. Устранялись ненужные процессы, «вирусы» сознания, и наш внутренний процессор и память уже не должны были тратить огромный ресурс на самоконтроль и адаптацию. И, кстати, то, что случилось с нами — и есть доказательство ценности открытия. Иначе бы фарм-компании так не всполошились.

В общем, я была настроена выбраться и показать всем кузькину мать, когда Картыч вдруг вжал меня в стену одного из домов. Обстановка к романтике, может быть,располагала, но сделал он это явно из беспокойства. Прижал палец к губам. Я замерла, прислушиваясь. Ничего. Но что-то ведь насторожило до бледности моего спутника...

И тут я заметила. На козырьке одного из подъездов лежала Тень. Огромная и грациозная, как пантера, она, кажется, отдыхала после хорошей охоты.

Работая с психикой, мы периодически наблюдали феномен Тени. Более или менее оформленная, она являла собой наши инстинкты, неосознанные страхи и вытесненный гнев. И, если человек в своей жизни был вынужден когда-то действовать на пределе (и за пределом) своих сил, если доводилось спасать свою шкуру или выживать в очень неблагоприятных условиях, Тень представляла собой довольно увесистый пласт подсознания. В таких случаях требовалась особая коррекция. Аккуратная. Потому что, так как человек не может до конца отождествить себя со своей Тенью, он не может ей и управлять. Но это я, конечно, описываю близкие к клиническим случаи. Как правило, разумные люди вполне способны путём самоанализа и некоторой работы над собой принять ответственность за все свои проявления, даже если это порой и выглядит как расщепление сознания. Но.

Я открою вам сейчас секрет: голоса слышат все. Вот то, что происходит в голове, оно происходит у всех. Речь не о слуховых галлюцинациях, хотя с этим тоже можно работать... Но сейчас разговор о разговоре, простите за тавтологию, о той внутренней беседе, порой переходящей в спор, порой подкидывающей шуточки, порой мысленно напевающей песенки. Это всё есть у всех. Более или менее осознанно, но каждый в тех или иных ситуациях как бы разделяется внутри на "за" и "против". А сколько людей внутри себя ругает, стебёт, подбадривает... Эти внутренние "голоса" не звучат, но вполне представимы и с помощью фантазии способны быть более оформленными, мы можем расписать черты наших образов, детализировать их до персонажей и договориться. Облегчить этот процесс и призвана изобретённая нами модель.

Вот только с Тенью часто возникают проблемы. Многие люди категорически отказываются оставлять в своей жизни нечто такое, узнав о его кровожадности и о том, что оно порой выступает вперёд и делает то, что человек сам ну никогда бы! Не сделал. За такое отвечать трудно и обидно, но именно так и стоит поступать. И не все готовы. Некоторые объявляют Тени войну, пытаются её изгнать или связать, теряя в этой борьбе уйму сил и собственную эмоциональную естественность. Постоянный контроль, столько всего учесть, ого. Не до естественности, ясно дело.

Дать Тени полную волю тоже нельзя. Она совсем по-своему понимает искренность и убеждена в том, что разрушать, орать, впиваться клыками — это искренность. И сколько странников застряли на этом моменте, коротая свой век от скандала до раскаяния, а потом до обиды за то, что «их не принимают такими, как есть». Это всё проделки Тени в неосознанном и безответственном человеке. Даже на эту фразу такой человек больше склонен надуться, чем задуматься. Не со всеми наш метод эффективен, да.

Но, если человек готов сказать — «окей, я гоню» и принять все свои стороны, а потом понять — откуда они возникли, а потом подружиться с ними или по крайней мере наладить взаимоуважительные партнёрские отношения, то качество жизни повышается. Это труд, но у нас есть примеры довольно успешных проработок.

И давайте определимся с понятием искренности. Это запас сил нашей души, способность по-настоящему быть в состоянии радости, гармонии, любви. И смелость не изображать это, если не чувствуешь, а трудолюбиво и любознательно пробуждать в себе свой свет, обращаться к нему вновь и вновь. Искренность — это сияние изнутри. Там есть чему сиять, но для этого надо сперва принять решение жить так и держаться, не сдаваться и не скатываться в искажение. Не одного года работа. Впрочем, все дети это умеют.

У меня с моей Тенью отношения были более-менее спокойные. Мы с ней через многое прошли, и я ей благодарна. Я действительно её ценю и признаю своей удивительной частью, той частью, где таится моя дикая природа. Дикая в значении природная, близкая к естественному. Это потрясающий источник сил и вдохновения, там прямо залежи творческой энергии. И, отдавая такую дань почтения, я всё же понимаю, что в повседневном общении, тихой расслабленной жизни, нежных отношениях с близкими — Тень слишком остра. Она — для спринта, броска, для тех состояний, когда картинка пульсирует в такт сердцебиению. Не для повседневности. Что я ей и объяснила. И мы как-то поняли друг друга. Я её не гоняю, но крепко держу штурвал. А она не устраивает бунт, так как получает мою любовь. И в итоге это любовь к самой себе.

Не знаю, поняли ли вы хоть что-то, я стараюсь объяснять, но иногда это сложно...

Глава 4. Аномалии ∙ Габриэль

Мы с Картычем свернули в соседний двор, чтобы не сталкиваться с вышеупомянутой Тенью. Я отлично понимала его тревогу. Одно дело самоанализ, а другое - встретить воплощённую нашей программой Тень во всём блеске слетевшего с катушек разума. К тому же чужую Тень. Да упаси Боже. Ей слово «чужой» уже как повод для рычания.

— Я вот что думаю...

Я сидела на лавочке, пока Картыч что-то искал у стены пятиэтажки.

— М?

— Почему ты пришёл сюда? Ну, за мной. Это же опасно и всё такое. И аппарат сломан.

— А как я мог тебя оставить тут и спокойненько жить дальше?

«Все остальные ведь смогли», - вертелось на языке. «И даже тот, кого я думала, что люблю, где он? Почему рядом совсем другой человек?»

Такие вот мысли. Саша, видимо, о чём-то догадывался, но продолжать тему не стал. Вместо этого он встал с корточек, отряхнул руки и сказал:

— Готово.

— Ты нашёл ход?

— Да, нам придётся сейчас спуститься в подвал и несколько раз удивиться. Не забывай, что это пространство сна и зона аномалий. Будь наготове, если что, и, самое главное, — не сходи с ума.

— Есть не сходить с ума!

Я рассмеялась и легко просочилась внутрь маленького подвального окошка. Спрыгнула — невысоко. Пол сухой, эхо от прыжка распространилось недалеко — помещение не больше обычной комнаты.

Возле уха шёпот Картыча:

— Если что-то пойдёт не так, и мы разделимся, то ты обязательно справишься. Используй всё, что найдёшь.

— А ты?

— О, насчёт меня вообще не беспокойся.

Меньше всего мне теперь хотелось остаться одной. Я так и представила, что Тень поддевает когтем фанерку, которой Картыч задвинул окошко и так же легко, как и мы, спускается внутрь. Только темнота — её родная среда обитания, в отличие от нас. Я уже почти почувствовала влажное дыхание Зверя на щеке. Сжала руки в кулаки, вдохнула и выдохнула. Это просто пар от труб с горячей водой. Паника никогда не бывает кстати.

Картыч тем временем отколупал складным ножом кирпич из стены, тот поддался довольно легко и я увидела тайник.

— Откуда ты знаешь про этот тайник? А, ты же сам его тут и запланировал.

— Да. Вот уж не думал, что буду пользоваться этим.

На тусклый свет был извлечён рюкзак. Верёвка, фонарики, мачете.

Кругляш света выхватывал из пространства несколько ответвлений, ведущих из этого подвального помещения вглубь. Скорее всего, можно было забыть о том, что мы спустились под обычную пятиэтажку, так как любая дверь работала рандомно, вырисовывая локации на ходу. И нам надо было пройти этот лабиринт.

Я открыла дверь и вошла в огромный зал, разделённый на узкие коридорчики свисающими с потолка фиолетовыми ширмами. По ним ходили люди, странные чёрные люди. Полностью чёрные — одежда и лицо как уголь и графит. Я ошалела от такого количества персонажей, но они не выглядели осмысленно и проработанно, во всех движениях наблюдалась некая механистичность. Эти люди были похожи на древних жрецов какого-то культа. И я не хотела с ними сталкиваться.

Картыч, видимо, тоже не желал знакомиться, он показал мне знаком на противоположный конец зала, и мы двинулись, пересекая этот молчаливый перфоманс. Люди двигались со скоростью моего шага — я быстрее, и они быстрее. Они словно исполняли каждый какую-то свою траекторию, ходя по коридорчикам меж тяжёлой бархатной ткани. И я как-то сразу поняла, что встречаться с ними не надо. Нужно пройти так, чтобы ни один из них меня не коснулся.

И вот мы идём. За ширмами не видно — где именно они, в любой момент любой из них может сквозь эту ширму, приподняв её, пробраться в мой коридор, тогда я должна быстро свернуть.

Мы проходим. Открываю следующую дверь.

И оказываюсь в квартире. Обычное такое, в меру захламленное жильё. Всё было бы почти уютно, но навстречу на четвереньках ползёт женщина, у которой нет рук ниже локтя и ног ниже колена. Это дико и страшно, а ещё страшно, что я тут одна. И двери, которую я открыла, больше не существует, чтобы вернуться назад. Что там... Я справлюсь, да. Я должна использовать всё. И я взлетаю. Я лечу по коридору на крыльях, и эта искалеченная женщина смотрит на меня снизу, но я не хочу встретиться с ней взглядом. Так тесно летать в квартире... но я напрягаю мышцы крыльев, лавирую и справляюсь. Я нахожу следующую дверь.

Я в общем холле какого-то здания. И там много дверей, закрытых и приоткрытых, везде что-то происходит — встречи людей, смех, собрания, столы, лекции... Я захожу в ту дверь, которая бар и провожу там какое-то время. Потом понимаю, что темнеет. Прямо в помещении. Это значит, что мне пора уйти той же тропой.

Выхожу в холл, замечаю, что чёрные люди и здесь. Стараюсь с ними не столкнуться. Их становится больше. Я иду, и за одной из дверей, мимо которой мне надо пройти, — вижу длинный стол, а за ним чёрные. Едят, пьют, смеются. Увидели меня и зовут. А мне страшно. Потому что я откуда-то знаю, что они мертвы. Один, в форме солдата, тянет ко мне руку и говорит:

— Ну куда же ты?

Я успеваю почувствовать это страшное прикосновение и убежать в первую попавшуюся дверь.

Там каптёрка и старый механик, живой, тёплый и седой. Спрашивает устало:

— Чего тебе?

— Дверь. Не подскажете, где дверь? Та, что нужна мне.

— Дверь... Всем нужна дверь... Вон она. Закрываю я её, от греха подальше, сама понимаешь.

Указывает пальцем на массивную дверь и помогает мне поднять засов. Чёрные почему-то побаиваются старика и не суются ко мне, пока он рядом.

— Ступай с Богом, деточка.

Переступив порог, я оказываюсь снова в квартире той женщины на четвереньках. Дверь, естественно, существует только по ту сторону, здесь, наверное, всё выглядело так, будто я зашла прямо сквозь стену. Точнее, я снова лечу. Лечу над калекой-безумицей, а она истошно кричит вслед:

— Ты тетерев или ястреб?!

Пролетаю мимо молча. Ну, как ей объяснить происходящее? Никак.

Дёргаю дверь. И я в зале с ширмами. Чёрных там полно, и почти совсем темно. Я ничего не вижу, они стремятся меня схватить.

— Картыч!

Я бегу, они тоже, часто сворачиваю, путаюсь в пыльной фиолетовой ткани, чувствую их ужасное дыхание и наглые уверенные взгляды, как бы говорящие: «Да всё равно тебе не уйти». Дёргаю изо всех сил последнюю дверь и отключаюсь.

***

Тени камней на тропинке рдели в лучах заката, такие же тени рождались по ту сторону век, стоило повернуть лицо к солнцу. И от прикосновения шагов взлетали сонные белые мотыльки, порхая невысоко. Росли по всему лугу цветы, похожие и сами на мотыльков. Крылышки, лепестки, с гор спускается прохлада. Вечер...

На утёсе танцевали юные козлята, играя в горки и трамплины. Их мать рядом жевала траву и периодически вздевала морду к небу с протяжным криком. Шорох шин. Соловьиные трели в дворах округи.

И запахи, конечно, миллион запахов.

И небо.

Я смотрю на небо и не понимаю — зачем человек рисует? Вот же он — шедевр, уже рождён, неужели художник хочет создать что-то более прекрасное? Неужели он смеет?

Но. Тут я вспоминаю, почему делаю это сама... И улыбаюсь всем художникам. Потому что, как писал в своём письме Левитан: «Может ли быть что-нибудь трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну и не уметь, сознавая своё бессилие, выразить эти большие ощущения?»

— Я рад, что ты выбралась.

Точно. Я же только что была в каком-то кошмаре. И я открываю уже рот, чтобы рассказать — в каком, но понимаю, что это уже не так важно. Да Картыч и сам выглядит взвинченно, кто знает, что там выпало ему из сюжетов безумия. Надо ли всё это снова переживать, обсуждая?

— И я рада, что ты выбрался.

Какое-то время мы смотрим друг на друга. Тут слишком хорошо, чтобы нарушать момент болтовнёй, в этих ласковых летних предгорьях. Ветерок трогает мои волосы.

Интересно, где мы?

Картография сновидений — довольно точная штука, пусть мы и имеем дело с воображением. На самом деле, мы не знаем точно, с чем имеем дело. Поскольку здесь есть север и юг, леса и горы, море и ряд объектов, которые повторяются изо сна в сон. У разных людей. Они похожи по описанию и не сильно зависят от условий жизни. Так-то. Если вам это интересно, вы можете рисовать карту мест, в которых побывали во сне. Спустя какое-то время вы заметите, что начинаете ориентироваться во сне и можете прийти из одного места в другое. Карты сливаются в одну. И программу мы строили именно на этих данных, дополнив качественной отрисовкой локаций. Примерно я была в курсе, хотя и не занималась конкретно картами. Но это место не могла узнать.

— Где мы?

— А нигде. Нас выбросило из программы. Сработали предохранители, защищающие от деструктивных образов, видимо.

— Но это всё так прекрасно. Это не похоже на неотрисованный мир.

— Верно. Я не знаю, где мы. Мы по сути не знаем, в каком пространстве творили наши эксперименты.

— Коллективное бессознательное? Ноосфера?

Картыч пожал плечами:

— У нас получалось нечто удивительное, и мы пользовались этим, не заглядывая дальше.

— Не пытались увидеть мир до сотворения!

И мы засмеялись, до того пафосно это прозвучало.

А потом увидели её.

Точнее, сперва я увидела прекрасный замок на вершине холма. Потом каменистую тропку, юрко виляющую по склону между цветов. А потом — девушку в длинном белом платье, наблюдающую за нами. Она прислонила руку к лицу, защищая взгляд от солнца. С расстояния было не понять её выражения.

— Это кто?

Вопрос остался висеть в воздухе, потому что Картыч вряд ли знал — кого можно встретить за гранью сна, воображения, сознания, игры... Она стала спускаться к нам, и я заметила, что подол платья цепляется за ветви и камни, а идёт она босиком. Длинные светлые волосы её были распущены и волнами обвивали стройный стан. Прямо эльфийская принцесса. Да, несмотря на босые ноги и в целом простой крой одежды, во всём облике незнакомки было что-то величественное.

У меня возникло подозрение, что мы никуда не выбрались и эта принцесса — одна из граней моего сознания, какой-то очередной персонаж. От этого стало немного не по себе. Неужели мы так и не выберемся... И как я вообще это себе представляла? Как? Куда? Это путешествие затянулось и не факт, что получится так просто зайти обратно в собственное тело.

— Приветствую странников.

А и правда принцесса. Теперь, когда она подошла ближе, стали видны мягкие, добрые черты лица, сочувственный и одновременно радостный взгляд. Невероятно живое и притягательное лицо. Голову девушки украшал тонкий витой обруч с драгоценным камнем.

— Здравствуйте, — неловко ответила я.

Картыч кивнул.

— Я рада встрече и приглашаю вас быть гостями в моих владениях.

И тут я не сдержалась:

— Простите... прости. Я... мы... мы в очень странной ситуации.

И мы всё ей выложили. Вот прямо по пути до замка. Как-то сразу возникло чувство, что ей можно доверять, более того, что она сможет нам помочь. И вообще, я очень устала уже цепляться за ускользающий смысл нашей затеи, и слабо представляла как быть и как вернуться в реальность. Нам нужна была помощь кого-то, кто знает, что с этим делать. И Габриэль была похожа на такого человека.

— То есть, вы создали модель в пространстве снов, и она получилась довольно устойчива?

— Более или менее. Тут, как бы это выразиться... вылеты, провалы в другие локации — норма. Другие законы причин и следствий поступков.

— Понимаю. Самое главное, что вы научились находить дорогу обратно.

— С этим как раз и проблема.

— Да, сейчас, так как программа нарушена. Но ваши исследования впечатляют. Я помню, как и в моё время некоторые из людей увлекались путешествиями по мирам.

Мы расположились в плетёных креслах на веранде замка. Вокруг благоухал сад, облака цветущих крон были полны деловитого и густого жужжания пчёл, собирающих драгоценный нектар. Жара спала, и вокруг разливалось спокойствие. Я наблюдала за Габриэль, она забралась в кресло с ногами и струящаяся ткань платья облегала её фигуру нежными изгибами. Она выглядела совсем юной, может, лет двадцать... и одновременно взгляд её не был взглядом наивной девушки, напротив, так могла бы смотреть повидавшая жизнь старуха. Габриэль смешно наморщила лоб и сказала:

— Да, думаю, что я смогу вам помочь. Более того, я думаю, что вы сможете помочь мне.

— Как?

— Всё это — прекрасно, — девушка обвела рукой вид. — Сад, замок, луг... Это создано мной. Вы бы назвали это воображением, но это не совсем так. Скорее, довольно концентрированная работа мысли, образное мышление.

Я сидела и офигевала. Картыч, видимо, тоже. А принцесса продолжила:

— Это дар. Присущий нашему роду. Ходить безбоязненно по этому пространству, творить практически любой ландшафт и архитектуру. Я не знаю, зачем так, может, для случая, когда придётся укрыть множество сознаний в этом мире. Мы раньше не занимались этим так вдумчиво, как я теперь. Мы тут не находимся обычно подолгу, у правителей другая задача — прежде всего благополучие общества. То есть, моё место — в вашем реальном мире, как вы это называете. Но я в ловушке, я застряла тут на долгие тысячелетия. Иногда встречаю странников из снов, но редко с кем из них можно побеседовать вот так, как с вами. Они и не запоминают наших встреч. Вы — другое дело.

Картыч хлопнул ладонью по колену.

— Так. Мы здесь, похоже, встряли вместе. Расскажи нам свою историю, Габриэль?

— Прикройте глаза. Я покажу некоторые сцены, фрагменты памяти, из которых вы всё поймёте. В те давние времена люди владели технологиями, подобным вашей модели, это были не компьютеры, но аппараты позволяли почти то же самое. Я находилась во дворце, тогда ещё вполне настоящем, но по сути к управлению меня не допускали. Власть узурпировали люди, которых не интересовало распространение знаний о мире, напротив, народ стремились держать в невежестве. Но нашлись те, кто пожелал меня освободить, желание смелое, а вот в исполнение вмешались... Смотрите воспоминания того, кому это стоило жизни.

Глава 5. История Габриэль ∙ История Анны

— Удачи.

Я закрываю глаза. Ещё немного, и мир начинает проявляться. Колонны, высокий свод зала, мини-карта в правом верхнем углу. Это приёмная дворца.

Хоть мы и готовились к этому событию заранее, и я не раз прошёл пробные сюжеты на высокой сложности, расслабленным почувствовать себя трудно. Тело собрано, внимание насторожено. Но всё в пределах нормы. Мне нужно всего лишь увести отсюда одного человека. Если что-то пойдёт не так, хотя бы что-то, операцию необходимо тут же прервать. Всё остальное — не моя ответственность.

Вчера был большой праздник, поэтому проникнуть во внутренние помещения будет сравнительно легко — ночная пьянка сделала охрану непригодной к бдительности поутру. Поворот. Дверь. Коридор. Дверь...

Разговор начала принцесса.

— Привет.

Интонация спокойная, она ждала и была наготове. Но взгляд изучающий. Знала, что придут, но не знала — кто именно. Впрочем, во мне нет ничего необычного.

— Привет. Мне приказано доставить тебя в загородную резиденцию.

— Похитить, ты хотел сказать?

Я позволил себе слегка улыбнуться. Действительно, в СМИ всё будет описано именно так. Но на самом деле, мы собираемся спасти юную наследницу, и она это отлично понимает. Да и не только она, многие из жителей страны давно догадались, что происходит. Мы не заморачиваемся с титулами и особым обращением, девушке предстоит привыкнуть не выделяться в толпе.

Я киваю и выкручиваю регулятор почти наполовину, стены становятся зыбкими. Ей же приборы не нужны. Сейчас Габриэль уснёт, но её сознание сможет путешествовать более свободно, чем физическое тело, и она уйдёт сквозь мир грёз. Она хорошо в нём ориентируется, хотя там и могут встретиться некоторые препятствия, но в целом это скорее её родное пространство, чем наше, поэтому волноваться за неё не стоит. Да и не сможем мы там ей помочь, наши ускорители громоздки по сравнению с природным даром сновидения. Наблюдаю, как её призрак уходит, оставляя тело на моих руках, и аккуратно помещаю спящую девушку в специальную защитную капсулу с системой жизнеобеспечения.

Вот это и есть моя задача. Дальше мне нужно проследить, чтобы капсула беспрепятственно взлетела. Остальное тоже продумано — программа доставит драгоценный груз в убежище, где Габриэль и проснётся.

— К чему такие сложности, солдат?

Сперва стрелять, потом отвечать на вопросы, вот какие были инструкции. Но это голос из динамика, а значит выстрел уходит в стену. Мысль работает в такт ударам сердца, движения мои экономны. В помещении никого нет, и я успею запустить капсулу, вот что самое важное. Дальше, вполне вероятно, меня обвинят в похищении, но это уже второстепенно. Такова моя роль.

— Хороший способ избавиться от наследницы.

Палец замер у кнопки старта программы.

— Программа доставит капсулу на дно Марианской впадины, толща воды высотой в 11 километров — надёжная преграда. Принцесса лишится тела и не сможет проснуться, оставшись блуждать в своих снах, постепенно теряя разум. Тебе разве не сказали, что капсула — это тюрьма?

Стрелять, а потом... Но я не стреляю. Молчу. В конце концов, нажать успею. А что-то в смысле слов невидимого собеседника мне очень и очень не понравилось.

Выстрел.

Выстрел.

Молчит вырванный из стены второй динамик.

Молчит упавший солдат. Кровь медленно заливает пол.

А к капсуле подходит ещё один человек, остававшийся до этого в тени. Он нажимает на кнопку, и капсула взмывает в небо.

***

— Я видела это. И, как вы поняли, восприятие моё немного глубже обычного. Я стояла рядом и наблюдала, как улетает моё тело. Затем я пришла в место загородной резиденции, двигаясь таким летящим призраком, невидимо и быстро. Но капсула не прилетела в убежище, и тогда я поняла, что нас всех ловко обманули. Я хотела объяснить людям, что произошло, я приходила в их сны... Но мало кто помнил наутро суть наших разговоров. А потом начался и вовсе хаос гражданской войны. Память обо мне и вообще о существовании подобных мне, была утрачена.

— Ты говорила об управлении. Что в тебе такого, что могло бы помочь людям?

— Прежде всего знания. Об устройстве энергий, держащих нить событий. Об отношениях, о счастье. О природе наших мыслей и снов. Об устройстве сознания. О том, как балансировать миропонимание, создавать семьи, охранять радость детства, доброжелательность общения, развивать в себе и других стремление к красоте, гармонии, пониманию, божественному. Сейчас об этом редко говорят, всё обрывочно, все источники переиначены для выгоды тех, кто пришёл к власти тогда и тех, кто выхватывал трон друг у друга в течение многих поколений после того.

— Это всё звучит как-то... Как будто ты какой-то свихнувшийся пророк.

Я улыбнулась, как бы смягчая то, что сказала, ужасно неловко напоминая себе Че. Но Габриэль не обиделась и улыбнулась в ответ:

— Немудрено свихнуться, когда происходит такое, чего проще не понимать, чем пытаться разобраться от и до. Даже ты сейчас можешь вернуться в мир своих снов, в это сплетение улиц и разных мест, и прожить там вполне себе жизнь, прежде чем проблеск разума медленно угаснет. Но ты пытаешься осмыслить происходящее и всегда будешь пытаться это сделать. Тебе не даёт покоя чувство, что мир абсурден. И вы вместе делаете шаги, вы бежите по самой кромке безумия, надеясь успеть понять его законы. Но их нет. Их надо не понять, а задать. И вот здесь вам я и могу помочь. Выправить твой мир, Анна.

— Я вижу, что другого варианта и нет. Когда я смотрю на другие варианты, я вижу только темноту...

Я потёрла лоб. Габриэль смотрела заинтересованно.

— Видишь темноту? Интересно работает твоя интуиция.

— Я устала. Что я могу сделать? Ты говорила, что мы можем тебе помочь.

— Я вернусь в реальность в твоём разуме. Просто разрешение. Мне нужно твоё разрешение.

— Хорошо. Где-то подписать?

Я хихикнула, а Картыч вдруг схватил меня за локоть и оттащил в сторону:

— Мы сейчас.

— Ты с ума сошла.

— Это я слышу слишком часто.

— Нельзя так разрешать кому-то копаться в твоём разуме. Особенно здесь.

— Картыч, мы падаем в странную глубину. Я чувствую, что мы не вылезем. Доверие к Габриэль сейчас — это наш единственный шанс.

— Это всё просто на основании её слов и каких-то картинок.

— Это на основании моих чувств! Отпусти.

— Я переживаю.

— Я тоже. Но я ей верю. Ты со мной?

— Да куда же я денусь...

И мы вернулись. Принцесса, видимо, понимая наши сомнения, не стала давить. Она предложила нам отдохнуть до утра и вернуться к вопросу спустя время.

Здесь нам не грозили непредвиденные переключения событий, и лично я с облегчением осталась одна в той комнате, которую мне предоставили. Вид её меня поразил. Длинные жемчужные нити увенчивали потолок сияющими гроздьями и в центре сплетались вокруг люстры, напоминающей приоткрытую раковину моллюска. Огромная кровать с балдахином — это я видела до того только на картинках. Везде цветы и мягкие отсветы спрятанных в нишах стен светильников.

Я не знаю, каким образом, но во всех моих путешествиях и приключениях тело, вот то тело, которое я вижу перед собой — мои руки, ноги, моя кожа — всё ощущало мир так же, как и обычно, наяву. Отличий я не заметила. Возможно, это какая-то иллюзия чувств, благодаря активизации определённых отделов мозга, но и опасности в этом мире были вполне опасны, инстинкт самосохранения срабатывал на них вполне бодро и ставить эксперименты с травмами или хлеще того, со смертью — я не желала. Может быть, я и очнусь после того. А может быть, и нет. Слишком высока ставка на кону, чтобы в это играть.

Спать во сне — то ещё занятие. И я не могу сказать, чтобы так уж в этом нуждалась, равно как и в еде. То есть, можно вздремнуть, можно и перекусить, но это не было навязчивым и необходимым. Гораздо больше хотелось какого-то спокойствия, именно остановки в этой беготне сменяющихся кадров. И замок Габриэль вполне отвечал представлениям об уюте и даже роскоши. Я присела на край кровати и задумалась.

Лёгкий стук в дверь.

— Да?

Зашла принцесса.

— Ну как ты себя чувствуешь?

— Спасибо. Не знаю. Как-то чувствую. Да всё нормально.

— Я хотела бы кое-что прояснить.

— М?

— Так понимаю, что ты не особо связно помнишь, какие события привели тебя сюда. Но для меня это важно, по крайней мере, чтобы представлять современную реальность лучше.

— Да, я тоже хотела спросить... Как именно ты собираешься жить в моей голове?

Габриэль улыбнулась.

— Не беспокойся. Это не будет какой-то там захват или подселение. Скорее тебе это ощущение будет напоминать некую ясность. Я внесу направляющие линии в твоё подсознание, и станет спокойнее. К тому же ты сможешь вернуться.

— А ты? Как ты собираешься жить вот таким образом? Ведь это останется моя жизнь, мои стремления. Или нет?

— И да и нет. Перехватывать контроль над телом или желаниями я не стану, это немного иначе. Похоже на растворение.

— У тебя уже был такой опыт?

— Нет.

— Чудно. То есть... подожди... Ты сказала «растворение». А обратно мы сможем разделиться? Ну потом, когда-нибудь, может ты найдёшь своё тело или что-то ещё...

— Боюсь, что не сможем. Мне придётся вплести несущую конструкцию в твой разум и надеяться, что она выдержит. На это уйдёт много сил и, чтобы всё продолжало быть, мне нужно будет постоянно быть растворённой. Я буду проявляться иногда, какими-то проблесками, вдохновением, интуицией.

Я молчала. Я совсем была не уверена, что стою подобных жертв. Что вся эта затея вообще хороша. Габриэль, видимо, угадала мои мысли, потому что продолжила.

— Это не самопожертвование. Я вижу в этом случае свою единственную дорогу обратно. Это лучшее, что я могу сделать для людей. Лучше, чем строить воздушные замки в нигде, думая, что они однажды пригодятся кому-то и зачем-то.

— Ты говорила, что твой род — это какие-то правители?

— Да. Так было раньше.

— Надеюсь, мы не собираемся возвращать трон или глаголить истины как сумасшедший пророк?

— Нет. Я понимаю твоё волнение. Надеюсь, что ты проживёшь совершенно обычную жизнь.

Внутри меня что-то обидчиво колыхнулось. Я не хотела совсем уж «обычную», для человека его собственная судьба вообще не бывает, по-моему, обычной. Каждый из нас смотрит из центра своего Я и так странно порой даже представить, что другие люди чувствуют совсем своё миропонимание, что их жизнь вращается вокруг совсем другого источника мыслей и эмоций. Я всегда любила представлять, смотря на других, например, что бы ощущала я, будь в той или иной ситуации, каково это, когда твои руки таковы, а характер таков. Эта разность поразила меня лет в семь, и с тех же пор я пытаюсь понять человека... Я много прочла и много применила на практике, я добралась вот до этого места! Чтобы услышать, что жизнь моя будет обычной. Я хотела судьбу героя... и не хотела.

Героем, наверное, была Габриэль. Но скоро она станет такой близкой частью меня, что, наверное, это и буду почти я.

— Изменится ли мой характер?

— Скорее всего, да. Но не то чтобы радикально. Наоборот, в сторону гармоничности и созерцания. В природе давно уже проявлены многие из истин мира, ты станешь видеть их ярче. Замечать. Иногда ты сможешь объяснить, что чувствуешь. Иногда — нет. В любом случае, я бы хотела, чтобы ты узнала опыт и семейной жизни, и то, каково это — быть мамой, женой, счастливой, естественной в своих проявлениях и творчестве. Мир, общество — это важно, но я не хочу, чтобы ты занималась подвигами. В конце концов, войне меня никто не учил. Только любви.

— Наш мир, Габриэль, это нечто такое, что уже навряд ли может быть спасено.

— Это заблуждение. Тебе хочется сейчас погрустить на эту тему, вот и всё. На самом же деле, тебе стоит успокоиться и довериться мне. И наблюдать, как раскрывается всё вокруг, просто от твоего, от нашего присутствия. Нам не нужно что-то взрывать или доказывать. Энергия, исходящая от источника, будет всё менять.

— Источник — это ты?

— Нет. Я просто желаю счастья другим. И мне приходят силы для этого. Откуда? Я думаю, что на всё милость Бога.

И я не нашлась, что сказать.

— Хорошо. Я не понимаю тебя до конца, что-то во мне и вовсе сопротивляется этим словам, но так сказать, главная моя часть — тебе доверяет. Думаю, что это единственный способ проверки. Так что ты хотела спросить?

— Да, это единственный способ. Меня снова приятно удивляет твоё чутьё... Не то чтобы спросить. Я хотела посмотреть твои воспоминания. То, что есть.

— Эм...

— Это не больно.

И прикосновение прохладных пальцев ко лбу швырнуло меня в водоворот. Улетая, я успела ещё подумать, что «ну вот, а хотела ведь отдохнуть».

***

— Кем вы видите себя в нашей компании через пять лет?

Я видела, что менеджеру по кадрам совершенно по барабану — кем я себя вижу. Сама я себя не видела никем, но надо было что-то умное выдать, как и на любом собеседовании. Все понимают нелепость этих встреч, на одних из которых тебе дают задание задорно продать авторучку, а на других интересуются вкусом в художественной литературе. Как будто то, что я читала Гёте, повлияет на качество моей работы. Или как будто то, что я буду продавать книги, даёт мне возможность развиваться. Скорее всего, продавцу некогда читать. Есть время только тешить себя иллюзиями. В общем, в тот день я была раздражена, поэтому ответила:

— Вы меня на работу берёте или как? Я готова, если есть вакансия. Давайте без этих плясок. Всё равно, скорее всего я уволюсь через год, или даже раньше, как только пойму, что никакого роста мне здесь не светит.

Впрочем, в этот раз я устраивалась не в книжный. Лицо над бейджиком «Smart Target Company» приобрело удивлённое выражение. Сейчас произойдёт оценка моего ответа, он будет отнесён либо к грубости, либо к креативности. Улыбка возвестила о склонении чаши весов к варианту, что я чудаковатая, но в целом сообразительная батареечка, которую можно вставить в Company, пообещав какую-то мало-мальски достойную оплату труда. Про соцпакет я не слушала, зная, что, когда я закончусь, меня просто заменят на очередного энтузиаста, пытающегося стать на ноги в этой жизни.

В общем, меня приняли. И вот это уже знакомство с коллегами, нормальные ребята, в общем-то. Компания занималась какими-то разработками в сфере психотехнологий. Звучало круто, а на деле мне надо было брать в руки прибор и регулировать показатели, чтобы у испытуемых шарики не заходили за ролики. Ну, кто-то лекарства на себе испытывает, чтобы поменять этот риск на Доширак для детей, а я вот оказалась на таких экспериментах.

В комнате обычно находилось три техника, в их числе Картыч. Они следили за устойчивостью самой программы. На нескольких мониторах отображался ход процесса. Вокруг звучали слова «коучинг», «тайм-менеджмент» и «смузи». А, когда рабочий день руководства заканчивался, то мы говорили уже о когнитивно-поведенческой терапии, диссоциативном и пограничном расстройствах личности, камлании сибирских шаманов, феномене Тени, поэзии, мифологии, архетипах, эгрегорах и многом другом. Не могу сказать, что мы так уж классно во всём этом разбирались, у большинства образование было совсем в иной области... но, как и любой думающий человек, сталкивающийся в своей жизни с некоторыми трудностями, мы пытались разобраться в себе и заодно в окружающих. Более того, нам действительно хотелось помочь тем, кто приходил в качестве «подопытного кролика».

Несмотря на выработавшуюся у меня за четверть прожитого века циничность по отношению к жизни в существующей системе, внутри я была романтиком, эдаким Данко, непременно желающим пронести своё сияющее сердце во имя спасения людей. Сочетались эти грани странно. По-моему, до конца мы не понимали, что творим. С одной стороны, я отчётливо видела лица, я знала некоторые детали жизни наших испытуемых, но это всегда были как будто не совсем люди, а только случаи. Я не позволяла своему сердцу отнестись к ним с сопереживанием, чувствовала, что меня на это может и не хватить. Поэтому мы слушали очередной открытый сеанс психотерапии (что уже противоречит всем правилам таких мероприятий), наши техники и картографы настраивали определённую картинку, отрисовывали, если надо, и с помощью сканера сознания, гипноза и да, определённых препаратов, человек «помещался» в ситуации из своих воспоминаний. Метод позволял как-то что-то прожить, я не вникала. Я вообще не была до конца уверена в том, что это всё работает, но... наверное, мне было всё-таки плевать на этих людей, которые приходили и уходили. Всегда новые, незапоминаемые, все со своими страшно обыденными психическими травмами. Моё дело было — держать сканер и включать защиту, если что-то шло не так.

Вечером мы часто пили Абрау Дюрсо прямо за зданием Smart Target Company, нашей зарплаты хватало на некую красивую жизнь. Странно, конечно, считать себя причастными к какой-то элите, если питаешься котлетами в столовке на третьем этаже или взятым по пути на работу сникерсом. Но у нас получалось чувствовать себя избранными и творящими науку, не меньше. Я возвращалась домой нередко заполночь, тихо поворачивая ключ в замке, проходила в свою комнату на цыпочках, чтобы не столкнуться с соседями по съёмной квартире... Мы редко с ними пересекались с таким-то моим образом жизни. До утра я сидела на сайтах анонимных писем, пила энергетики и спасала мир. Сколько у меня было судьбоносных диалогов! Порой мне действительно казалось, что я на что-то влияю и что-то меняю. После очередного: «Спасибо тебе огромное!» я удовлетворённо откидывалась на спинку крутящегося белого кресла. Потому что можно скупить хоть всю Икею, но всерьёз счастливыми мы себя чувствуем, когда помогаем стать счастливее другим. Как-то сразу не зря всё.

И я много читала, много изучала, вела долгие разговоры, смотрела видеосеминары по психологии, раскладывая по полочкам себя и других. Видя, что людям некогда, я давала им свой мыслительный процесс, проходя какую-то часть пути вместе. Иногда это что-то меняло. Иногда нет. Иногда мне кидали в ответ что-то злобное и я плакала, не понимая, чем задела. Но в основном мне удавалось хотя бы переключить человека, показать что-то с другой стороны. Порой это решает. Например тогда, когда вариантов и возможностей — не видно. Я знала, каково это — брести в темноте, не понимая даже, делаешь ли шаги. А они чувствовали, что мне знакомы их переживания. Я снова и снова ныряла в эти воды, чтобы показать тонущим, где берег... Можно ли в таком случае сказать, что я вполне жила свою жизнь? Вполне реализовывала свои знания? Можно ли назвать меня таким уж хорошим человеком, если, поспав пару часов, я снова шла на работу, где довольно равнодушно пропускала мимо ушей не менее глубоководные судьбы? Не знаю. Я думаю, что так живут, на самом деле, многие.

Но однажды во мне что-то переключилось, и я увидела в «кроликах» людей. Наверное, с продавцами тоже так бывает, когда вместо «клиентов» и «покупателей» начинаешь видеть людей. Уже не хочется продать серию крема по уходу за лицом, потому что на это уйдёт половина денег вот этой конкретной женщины, так же как уходят у моей мамы на что-то, на что её «развели» такие же ловкачи, как я. Собственно, почему я и ушла в своё время из этой сферы, увидев её мерзость. Ну и ещё мне мало платили, да. Слишком мало для того, чтобы поднимать продажи чьей-то торговой точки. Но всё-таки дело не совсем в деньгах.

Теперь я видела другую сферу. Видела, что компания просто проводит тестирование какого-то аппарата, сканера, проводя какие-то однообразные действия, не собираясь объяснять мне — зачем. Но явно не для того, чтобы улучшить чью-то жизнь. Мы ведь даже не пытаемся.

И в этот вечер я украла один из сканеров. Он лежал в кармане, пока я курила за офисным центром с ребятами. Дэн и Саша спорили о какой-то стыковке кадров в локациях, модах на Скайрим и политических прогнозах. Оля сидела рядом, на бордюрке, отхлёбывая шампанское, видимо, представляя себя невероятно свободной и романтичной. Я достала сканер и с удовольствием отметила, что это прервало мысли всех.

— Ненормальная. Нам нельзя их выносить.

— «Границы расширяет тот, кто выходит за них».

— Зачем он тебе?

— У меня есть идея.

— Держитесь все, у неё идея.

Любопытство. Вот Оля уже грызёт заусеницу и спрашивает:

— Что ты собираешься с этим делать?

— Нам надо нарисовать карту сновидений как отображение подсознания человека, и отправить его туда. Только так мы сможем проработать его эмоции комплексно и наиболее естественно.

— Супер. И кто у нас счастливец?

— Я.

— Ебать. Аня!

— Да, я пойду туда.

— Этого раньше никто не делал. Ну я так, на всякий случай предупреждаю.

— Вдруг я тупая, да.

Я вижу, как сквозь волнение на лицах моих друзей проступает интерес. Вижу, как Картыч уже прикидывает реальность замысла, а Дэн тушит сигарету. И мы это сделали. Мы не спали чёртову неделю и сделали это. У нас получилось. Казалось, всё идёт классно. Мы чувствовали себя основателями, первопроходцами, мы смеялись, когда думали о том, как все удивятся нашим результатам. Мы стали приглашать людей на первые полноценные сеансы путешествия по миру снов, и результаты были. Путём многократных погружений, люди приобретали способность вполне сносно ориентироваться в совершенно новых спектрах жизни.

Волна драйва только выносила нас к вершинам новых открытий, когда в студию, где мы обосновались, ворвались люди. Нет, не в форме. Это даже были не сотрудники Smart Target Company, это были те, кому мешали наши разработки. Общество не всегда настроено на прогресс. Куда же деть тонны психотропных препаратов, если все начнут так легко разбираться в жизни и в себе? А как же вложения, средства? Целая индустрия кормится болезнями. Она в них заинтересована. А в методике немедикаментозной терапии — нет.

Я думала о нелепости мира, о том, что существует целый ряд профессий, деятельность которых — вносить в вещи элементы запланированного устаревания. Для торговой индустрии нет никакого смысла в качественных и долговечных вещах, одежде, технике... зачем? Когда можно постоянно продавать новые шлёпанцы взамен развалившихся через месяц прошлых. Об утилизации мусора в этой модели не думает никто, мы спокойны, пока его ещё есть куда отвозить. Вы бывали на свалках? Это страшное зрелище, которое мы не хотим видеть и принимать ответственность... Нам некогда. Нам надо работать, производя очередной обман, чтобы получить свои жалкие гроши на телефоны и джинсы.

Эти мысли успели пронестись, пока я вынырнула из симулятора на чей-то крик. Следующим криком был мой. Упавшее со стола фото, резкий поворот моей собственной картинки, и вот я уже лежу и смотрю долгим заторможенным взглядом в ту самую фотографию. Думаю, почему до сих пор её храню. Тело не в силах пошевелиться и я только отмечаю, что программа запущена, я в ней, и на этот же компьютер устанавливается теперь вирус. Слишком быстро. Дальше меня и выбросило в разрушенный город моих снов. Руины разума, скитаясь по которым, мы пришли к Габриэль.

Хочу ли я вернуться?

Получится ли?

***

В комнате слышно было только дыхание. Солнце зашло и светильники приглушили сияние, оставляя достаточно света для того, чтобы ориентироваться в помещении, не более того.

— Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.

Габриэль нервно кусала губу. Думаю, что её беспокоила не только моя история, но и в целом сложившийся общественный порядок, в котором о каких-либо знаниях, древних правителях, любви... говорить не всегда есть с кем. Захочет ли она вернуться в такой мир?

— С миром это происходит из раза в раз. И мне не хочется обвинять кого-то. Бороться надо не с людьми, а с тем, что заставляет нас бороться друг с другом.

— И что же это?

— Не знаю...

Ну конечно. Почему я ждала, что мне будут даны все ответы...

— Идём?

— Куда? — я вздрогнула.

— Спасать мир, ты ведь этого хотела, — Габриэль улыбнулась.

— То есть, ты думаешь, что не всё так уж безнадёжно?

— И ты тоже так думаешь. Пока есть те, в ком тоже живо стремление к свету, надежда остаётся. Пока есть эта боль, которую ты испытываешь, глядя на происходящее с другими, остаётся и твоё с ними родство. Мы все — одна большая, но как будто обезумевшая человечья стая. Мы не должны кидаться друг на друга, участвовать в схемах чьей-то наживы или изобличающе осуждать тех, кто пока не может это осознать. Мы сами не должны бояться делать шаги на этом пути. Не только советовать и подсказывать, но и сами мы должны не бояться стать счастливее. Понимаешь?

— Кажется, да.

— Тогда начнём.

После этих слов я пришла в себя. Оказалась в каком-то коридоре, сжимая в руке фонарик и ощущая пустоту на месте воспоминаний, только эхо в голове повторило «...начнём». И да, всё это меня не удивило.

Глава 6. Библиотека ∙ Дневник Габриэль

«Тёмный мрачный коридор, я на цыпочках, как вор, пробираюсь, чуть дыша...» — играло в моей голове, пока я шла как раз по такому коридору. Вроде бы получилось пройти незаметно. На этом этаже здания никого и не могло быть, он не использовался. Но осторожность никто не отменял.

Луч фонарика выхватил табличку «Библиотека». Интересно. Дверь была не заперта, и я легко проникла внутрь помещения.

Книги, книги, книги... Многие лежат на полу, грубо разбросаны корешками вверх, страницы замяты. Некоторые названия мне знакомы, другие — нет. Один шкаф опрокинут как будто нарочно. У другого выломаны полки. Что здесь произошло? Я не знаю, но такое чувство, что после того события в библиотеку никто не заглядывал. Мохнатая пыль безмятежно покрывала обложки, столы, стулья... Давно не заглядывал, да.

Тяжёлые и плотные шторы надёжно защищали от взглядов с улицы, и я могла почти даже с удобством расположиться здесь. Любопытство — вот главная мотивирующая сила моей жизни, которая принесла в неё уже немало приключений на собственную... ой!.. с верхней полки на меня шлёпнулась какая-то тетрадь. Хорошо хоть, что не тяжеленный том какого-нибудь классика. Но всё равно пришлось успокоить напугавшееся сердечко.

«Дневник Габриэль» — было написано на первом листе от руки, аккуратным и разборчивым почерком. Я машинально пролистнула несколько страниц, а потом текст зацепил моё внимание крепче, заставляя вчитаться.

***

[кажется, это происходит летом]

Я не помню. Точнее, не могу выбрать из разрозненных кусков, которые подсовывает мне память, — верный. То я — девушка по имени Алиса, а то меня зовут Ксения. А вот я — мальчишка, стоящий в полной темноте где-то под землёй. И каждый такой ракурс полон разных подробностей. У них своё прошлое и будущее... Но где же среди них я? Или я — это все?

Голова моя — веретено в чьих-то руках... Пожалуйста, остановите бешеный круговорот головокружения, эту пытку разноцветными мерцающими вспышками! Тошнит.

Лес. Шумит, ворчит и рокочет где-то рядом горная река. Я лежу головой на траве. Получается моргнуть и сфокусироваться. Лес становится ближе и настоящее всех прочих фрагментов. Пляска огней под костью моего черепа — стихает. Но каждое движение отдаётся противной слабостью. Вокруг темнота.

И лес из сумрака возник.

Опасен, тёмен, многолик.

Кому — он давний друг и дом.

А чьих костей — не сыщешь в нём.

Брр. Холодно. Я думаю, что надо что-то предпринять. Ветви смыкаются в сплошную чащу, как будто там, в глубине, нет никакого леса, а только сплошной мрак.

Чёрный цвет замечает моё внимание и начинает шептать на разные лады:

— Там ничего нет.

— Там никого нет.

— Ты скоро станешь нашей частью.

— Тебя будет не различить, не отделить, не узнать среди нас. Ты сольёшься с темнотой.

— Ты забудешь разум.

— Никаких мыслей. Это свобода. Чистый инстинкт.

— Можно всё, можно абсолютно всё. Никто не осудит.

— Хочешь рвать клыками и когтями тёплую плоть? Иди к нам. Мы позволим.

— Мы не отпустим тебя. Больше никогда.

Я вскакиваю в ужасе... на четыре лапы... Я кричу, но из горла вырывается только вой. Я озираюсь. Я не хочу забыть умение думать и говорить словами. Я чую, что из того леса нет возврата. Но он манит. Даже не манит. Спокойно и терпеливо ждёт. «Всё равно ты наша».

На самой границе, отделяющей моё существование как отдельной живой единицы — от слияния с мраком, я останавливаюсь. Шерсть на спине шевелится и поднимается дыбом. Рядом кто-то есть. Враг или добыча?

Оранжевое, идёт горячими волнами откуда-то сбоку. Не поворачиваюсь мордой. Замерла, прислушиваюсь к ощущениям. Я слышу голос. Не понимаю, но тот, кто говорит, не слаб. Значит, не жертва. И не нападает. Значит, не хищник. Что-то тёплое. От оранжевого или от голоса?

Страх становится всё больше, он разрывает мою кровь, он скоро меня поглотит... Сказать об этом или нет?

Невероятным усилием воли я поворачиваюсь в сторону далёкого огня и говорю, с трудом ворочая сухим языком:

— Мне страшно.

Господи, я ещё умею говорить.

— Чего ты боишься? — ласковая, добрая интонация. Может, он не тронет... Это что-то новое, другое, это интересно. Мне любопытно. И боязно. Но уже гораздо меньше. Словно мои слова разорвали цепь, которой я была прикована к страху. Прижав уши, сощурив глаза, я ползу к костру, держась самой земли. В другую сторону от леса.

Я чувствую приятный запах. Отвечаю:

— Я не знаю.

— Хочешь молока?

— Не знаю.

— Сладкого.

И вот я уже держу большую кружку трясущимися... руками, слава тебе Господи. Не лапами. Молоко сперва как будто льётся сквозь меня, словно не жидкость, а горстка молекул. Делаю глотательное движение, потому что надо. Умом понимаю. Тело ещё не включилось.

— Вот хорошая девочка. Вот молодец.

Это он меня хвалит, что ли? Приручает?

Откидываюсь обратно на подушку и отключаюсь.

*** [какое-то августа]

Я открыла глаза и увидела белый потолок. А потом человека, сидящего возле моей постели. Лицо его было мне незнакомо, но голос узнала сразу. Тот самый, тёплый.

— Ну здравствуй, Габриэль. Наконец-то ты пришла в себя.

— Где я?

— В храме Семи.

Сказать, что это мне ничего не сказало, значит, ничего не сказать.

— У тебя совсем закончилась магия, милая. Ты чуть не погибла. Мы вытащили тебя буквально с последней черты. Повезло, что заметили. Умирать ты приползла к реке неподалёку от храма.

— Какая ещё магия? — зацепилась я за непонятное.

— Обычная. Жизненная сила, если проще. Тебе предстоит много узнать о нашем мире. Но пока поспи ещё.

*** [не знаю, это следующий день или всё тот же]

Одежда висит на мне мешковато. То ли исхудала, то ли другого не имела, возможно, так и ходила всегда, не обращая внимания на стиль.

Моего спасителя зовут Антал, и вот что я узнала из разговора с ним.

Каждый человек является своеобразным хранилищем определённого ресурса. Он просто есть при рождении. Энергия, магия — называть можно по-разному, но сути это не меняет. Это сила мечтать, творить, радоваться, любить, верить и доверять, дарить, мыслить, совершать волевые поступки, отличать разумное от бредового.

Беда в том, что люди за последние столетия изменились. Каждое новое поколение рождается с всё менее и менее значительным количеством магии. Его буквально не хватает на жизнь. Лет на 16, в лучшем случае. А у кого-то и того нет. Кто-то называет это вырождением и предрекает скорую гибель человечества. Другие говорят, что всё идёт своим чередом, что это изменились вибрации планеты, и людям необходимо тоже измениться. Но как — мало кто в курсе.

И всё же мы живём, а многие доживают до глубокой старости. Как же это происходит? Разными способами. В основном мы говорим об эгрегорах. Что такое эгрегор? Как я поняла, это вроде такого невидимого существа. Люди способны создавать эгрегоры, придумывая разные идеи. Тогда создаётся, накачивается силой определённая энергоёмкость. Чем сильнее человек в это вложился душою, тем она мощнее. Если идеей занимались много людей, то это довольно-таки впечатляющий может быть эгрегор.

Например, идеи в сфере искусства. Творец в процессе деятельности получает приток энергии эмоций, впечатления читателей, зрителей, слушателей. Это волшебный ресурс. С его помощью можно полноценно жить.

Или семья. Этот эгрегор означает благотворный симбиоз, когда один заряжает и преумножает силы другого любовью, отданной в радости.

Или труд. Вот этот момент и оказался опасным для человечества. Чуть позже станет ясно — почему. Я постараюсь описать, как сама поняла. Изначально ремесло подразумевало, что мастер вкладывает частичку своей души в каждое изделие. И так как подобная вещь, неважно что — одежда, мебель, еда — действительно ценна и качественна, то ремесленник получает в ответ живую благодарность. От людей. От души самого мира. Вселенная любит тех, кто поддерживает её детей. Её ответная поддержка — сильная магия.

Это не всё, конечно. Но, наверное, перечисленное наиболее мирно и созидательно. Да, если подумать, эти способы сотворения магии довольно приятны. Но, если начать их воплощать, то окажется, что оно не так уж и легко.

Почему?

Потому что появилась в нашем мире прослойка общества, выбравшая иной путь. Те, кого мы знаем под именем Анклав. Сотня богатых людей, имеющая безграничный магический ресурс, способная благодаря ему купаться в роскоши и жить очень-очень долго. И способная пресечь любые недовольства остальных, обычных смертных...

Они выбрали использовать ресурс других людей обманом. Теоретически, это просто, при наличии рычагов власти. На заре своего появления Анклав выбрал идею коллективного труда (как наиболее мощную, просто по факту количества ресурса). Была создана идеология. Она выглядела светло и привлекательно. Она подразумевала единство человечества. И множество людей влили в неё свою жизнь, некоторые — без остатка, как вложение для счастья своих детей. И сперва люди получили воистину волшебную отдачу. Люди на какое-то десятилетие оказались как будто в золотой эре, где каждый имеет магическую силу в изобилии.

Но Анклаву было мало существовать на позиции равенства.

Сперва был перекрыт доступ к знанию о построении счастливой семьи. Скоро люди забыли, как это делать и сейчас мало кто умеет любить просто так, не требуя равноценного и заверенного брачным договором в ответ. Людей больше интересует, что им дадут. Выгодно ли им партнёрство? Такое мировоззрение далеко от счастья, а значит, больше не способно вырабатывать магический ресурс.

Дальше был введён запрет на самостоятельное ремесло. Если занимаешься искусством или что-то мастеришь, то 90% полученной магии требуется отдать в фонд Анклаву. Иначе — заключение в тюрьму за незаконную деятельность. Люди продолжают, конечно, из-под полы что-то творить и создавать, но деятельность эта уже омрачена страхом, а значит не приносит магии.

Третьим шагом были построены специальные школы и университеты, которые подавали информацию о жизни однобоко и готовили учеников к безболезненному и радостному вступлению в службу на благо Анклава. Эти образовательные учреждения учили абсолютной вере в Анклав и ложности остальных философий.

Всё произошло технично. Уже через одно поколение люди перестали догадываться, что что-то идёт неправильно. А тех, кто догадывался, больше никто не видел.

Многие люди искренне отдавали свою магию, считая честным и похвальным трудиться на... На кого? Что это такое — Великий Анклав? Они даже не задумывались. Просто работали. Были обустроены специальные конвейеры для производства. Что производили из волшебства этих трудяг? Оружие. Потому что Анклав сильная держава. И это никого не смутило.

Анклав обуяла алчность. Им было всё мало и мало. И это подкосило наш мир.

Так как плата сократилась, то ежедневных подачек магии за героический изматывающий труд людям стало хватать только, чтобы сотворить еду, кое-какую одежду и как-то простенько расслабиться. Вот он — переломный момент. Всё меньше работяг стали вкладывать в труд искренность. Только молодёжь, в первый год труда, ещё старалась себя проявить. Остальные, более опытные работники, уже знали, что стоит им «закончиться», как их заменят. И стали трудиться кое-как.

Во-первых, это повлияло на качество изготавливаемых вещей и в итоге на общий уровень жизни. Обувь рассыпалась через месяц, от еды тошнило, даже металл начал крошиться. Цивилизация замерла на грани упадка. И вскоре её перешагнула.

Во-вторых, сильная магия есть только там, где искренность. Соответственно, то, что получал Анклав, всё меньше напоминало настоящее волшебство.

В-третьих, ситуация с уменьшением магического ресурса приняла пугающий вид. Скорость вырождения увеличивалась теперь от года к году. Лишённые детства в благополучной семье, люди уже к 14 годам порой не имели никакой магии и рано шли работать (или воровать), чтобы свести концы с концами.

Анклавцы были вынуждены прибегнуть к силовым методам, но это только ещё больше снизило объём получаемой магии. В обществе стала возникать ненависть.

В самом Анклаве появились волнения и разрозненность. В итоге он распался на две части — Запад и Восток, — которые стали спорить за право обладания человеко-ресурсом. Решить вопрос, по их мнению, могла только война. Сражение подразумевалось провести силами тех же простых людей, потому что анклавцы не собирались шевелить и пальцем, уж тем более — рисковать своим здоровьем и запасами магии. Пусть мясо бьёт мясо. По результату посмотрим. Всё равно, они уже мало на что годятся. Не слишком-то изобильный на волшебство пошёл человек. Можно и почистить планету от таких бесполезностей...

В ход были пущены все известные методики зомбирования. Западный и Восточный Анклавы раздирали сознания людей на части, перетягивая психику социума, как канат над пропастью. Не гнушались никакими психотехнологиями. Надо было спешить, так как точка кульминации, точка открытого конфликта приближалась. Анклавцы собирали массы людей, каждый на своей стороне. И продолжали производство оружия. В конце концов, с душой сделан автомат или нет — стрелять он будет.

И тогда появились Семь.

*** [это 10 августа, я узнала]

— А кто это, Антал?

— Семь великих Учителей пришли в разные части мира, чтобы дать людям знание о том, как изменить свою жизнь и вырваться из оков Анклава.

— Звучит, как секта.

— Ну... Если понимать секту, как компанию людей, объединённых общей идеей и двигающихся в одном направлении, то да. Секта.

Я сидела на подоконнике открытого окна, свесив ноги наружу. Там светило яркое и доброе солнце. Не помню, чтобы раньше мне бывало так уютно. Рядом со мной сидел Антал, спокойно отвечая на кучу моих провокационных, как мне тогда казалось, вопросов.

— Ты, случайно, сам не Великий и Ужасный Учитель? - сделала я "страшные" глаза, дурачась. — Нет. Мне до такого далеко.

— Но ты знаком хоть с одним? - а это я уже серьёзно, кошусь из-под ресниц, стараясь наблюдать за эмоциями собеседника.

— Знаком. Наш храм основан Учителем Джиюром. Ты сможешь тоже с ним поговорить. Если решишь остаться.

— Знаешь, я не могу сказать, что готова уйти в монастырь. Я молодая девушка, и жизнь моя только начинается.

Антал приблизился и... мурлыкнул мне прямо в ухо. Я почувствовала, как по всему телу пронеслось полчище мурашек и замерла. Слишком непонятное ощущение. Этим своим поступком он просто сбил меня вообще со всех мыслей. Я сжала пальцы в кулак, впившись ногтями в кожу ладоней.

— Что с тобой?

И смотрит, своими зелёными глазами. Такой цвет у юной листвы тополей, когда её солнышко насквозь просвечивает.

— Н-ничего...

— Так что ты ещё хотела узнать?

— Ничего.

— Ну как знаешь.

И этот чувак мне подмигнул. Вот так, по-мальчишески. Да что у вас за храм такой!

Не давая мне опомниться, Антал взял мою ладонь и тихонько пожал пальцы. Я вздрогнула, но отдаляться не хотелось. Мне было, наоборот, так по-родному, словно мы знакомы уже очень давно. Я буквально нежилась в его поле энергии, пригрелась, как на том же солнышке. Но всё-таки немного настороженно сжималась, нахохливая плечи.

— Чего ты боишься?

— Как ты мне докажешь, что я могу тебе доверять?

Вместо ответа Антал схватил вдруг меня за шкирку, как котёнка или зайчонка, крепко, но ласково, вытащил из комнаты, где мы уже так долго беседовали и буквально протащил по коридору, впихнув затем в какую-то дверь, которая была я не успела заметить - какая именно.

Напутствие было таким:

— В какой-то момент своей жизни я понял, что инстинкт самосохранения должен иметь меру. Иначе ты так ничего и не узнаешь. Считай, делюсь читом.

Внутри Храма стоял огонь.

Точнее, это был человек, как я позже почуяла. Но смотреть было так же ярко, как на пламя. Наверное, это тот самый Учитель Джиюр. Строгий, но добрый голос приветствовал меня и... как будто продолжил какой-то давний разговор. Как будто мы в прошлый раз остановились на этой мысли:

— К сожалению, вполне вероятно, что через какое-то время всё-таки случится война. Так или иначе. Но мы можем сильно сократить потери человечества просто тем, что откажемся в этом участвовать.

Смысл не в борьбе и не в конфликте, а в том, чтобы перестать вкладывать себя во всю эту систему. Она без этого развалится сама по себе, перестав получать энергию нашей магии, нашего внимания.

Не надо заниматься тем, что усиленно обманываешь себя, делая позитивный вид, когда внутри запихиваешь коробку со страхом под кровать. Нет. Волшебство не означает что-то, сделанное из самоконтроля. Оно означает, что сила, которая раньше тратилась в этом направлении сдерживания негатива, устремляется — в радость, в наблюдение за тем, какие уроки в жизни проходишь.

Человек — это такая форма жизни, которая означает, что душа воплотилась для того, чтобы пройти действительно ценный опыт в спектре разума.

Подумать. Например о таких вопросах:

* А во что ты вкладываешь ограниченный ресурс собственной жизни?

* Это то, к чему стремится твоя душа?

* А к чему она стремится?

* А что она уже поняла на этом пути?

* А как ты это выразил?

* Помог ли ты хоть кому-то?

* Хотя бы ближнему?

* Вот тому, который с тобой близок до прикосновения?

* До разговора?

И это проще, чем помочь себе. И в итоге, просто, случайно, попутно ты вдруг заметишь, что растёшь только таким способом. Ведь каждый человек — это не накопительный счёт, не банка, в которую можно напихать побольше и оставить себе. Нет. Человек — это Путь для магии. Тропа, через которую идёт в мир волшебство. Какой у него будет характер, к какому эгрегору ты присоединишься — только твоё решение. Но, если ты не выбираешь это осознанно, значит, выбирают за тебя.

.

.

.

Я восхитилась:

— Вот это ты гонишь.

Засунула тетрадку за пояс, рассчитывая вернуться к этому чтению позже... Выглянула в окно, сделав узкую щёлку между штор. Там светился месяц в форме буквы С. "Растёт", — подумала я. И выключила фонарик. В коридоре были слышны шаги.

Но мне кажется, что у меня появилась надежда. Сжимая шершавую обложку пальцами, чтобы не выпала, я ощущала, как нервно пульсирует брюшная аорта. И ещё ощущала с удивлением, как пальцы узнают выдавленный тиснением, едва заметный шрифт на задней стороне тетради. Разобрала! Это слова... «Иди дальше. Ты не одна».

Глава 7. Скрижаль ∙ Сон накануне коронации

Спустя некоторое время я сижу на продавленном диванчике на первом этаже того же здания, где была библиотека. Пью чай и пытаюсь осмыслить восторженные речи лысоватого человека. Кажется, ликование адресовано всецело мне. Но выглядит нелепо и тщедушно, совсем не вызывая во мне радости.

— Каждый год мы отправляем добровольцев на поиски Скрижали! Но только ты, драгоценная наша, смогла действительно её найти. Впервые за восемьдесят, нет, уже за восемьдесят один год!

Оратор стоял возле кресла, так и не решаясь сесть. Очевидно, в моём присутствии не решаясь. С одной стороны, он явно чего-то боялся, а с другой — я чуяла, что он лжёт. Но не могла понять, в чём именно. Тоскливый шепоток интуиции подсказывал, что во всём. Однако, память моя ко мне так и не возвращалась, поэтому единственное, что я предприняла — не стала отдавать дневник. Тетрадка так и прижималась к моему животу. Спокойнее оно как-то.

— Как вас зовут?

— Ох, прости. Я — Тайер, — мужичок смутился и полез дрожащей рукой в карман. Подцепил там мятый клетчатый платок не первой свежести и стал промакивать им маслянистый лоб.

— Как меня зовут?

Этот вопрос, похоже, окончательно нарушил его и без того неустойчивое душевное равновесие. Обойдя кресло вокруг, он, наконец, упал в него и прикрыл глаза ладонью.

— Мы отправляем добровольцев...

— Вы уже говорили это, — подчёркнуто вежливо перебила я.

— Да! Каждый год. И... это часть процедуры, им... Вам. Стирают память.

— Прелестно. Мы точно добровольцы? — уточнила я, так как не могла представить — в какой-такой ситуации могла бы пожелать отказаться от своей личности.

— Конечно, что ты. От каждого округа, всё как обычно. Господи Боже.

— Да почему вы так переживаете?

— Понимаешь... — Тайер доверительно склонился в мою сторону, — Мы не думали, что кто-то всерьёз найдёт Скрижаль.

Голова моя начала уже идти кругом и, отставив чашку с чаем, я рявкнула:

— Хватит мне врать! Рассказывайте всё! Зачем отправлять кого-то искать что-то, если никто не верит в возможность это найти?! Каждый год... Вы хотите сказать, что год за годом калечите людей, промывая им мозги под видом патриотизма во имя какой-то Скрижали?!

Свет в холле мигнул, словно не выдерживая мою ярость, и Тайер тоже вжал голову в плечи.

— Ну что вы... Ну зачем так... Есть поверье, полузабытое. Но люди верят, и мы, чтобы сохранить надежду, поддерживаем традицию. На самом деле, тебе лучше просто отдать найденную тетрадь и забыть о всей этой нервотрёпке, — он улыбнулся и махнул рукой, как будто разговор шёл о досадной мелочи.

— Хрен вам, а не тетрадь.

— Да? А что же ты собираешься с ней делать?

— То, что предназначено, — я поняла, что не стоит быть чересчур откровенной.

Слова мои вызвали неожиданный даже для самой меня эффект.

— Предназначено?! — Тайер взвыл и стал тягать себя за волосы.

— Да, — решила я гнуть эту линию. — Люди верят, сами понимаете. Как думаете, они отреагируют, узнав, что тетрадь попала в чужие руки?

По злобно блеснувшему взгляду я поняла, что, стоит дневнику попасть в руки Тайера, никто и никогда ничего не узнает ни о написанном в нём ни обо мне. Отобрать силой он не пробовал и вообще был осторожен со мной, значит, я пока поступаю верно. Ох. Мне бы памяти и информации вообще.

— Я хочу поговорить с народом.

— Но это невозмо-о-ожно...

— Почему? Вы вырезали всем языки? Так же легко, как мою память?

— Боже, нет, конечно, что за кровожадность? У нас мирное государство и свобода слова.

— Чудесно. Значит, мне никто не может помешать с идеей этого разговора?

— Конечно же нет, — проскрежетал Тайер сквозь зубы. — Но ты даже не помнишь своего имени. О чём ты скажешь простым работягам? С чего ты взяла, что они тебя захотят слушать?

— Сердце мне подсказывает, что захотят. А насчёт имени... Пусть меня будут звать Габриэль.

Имя совершило волшебное преображение с Тайером. От лица его отлила вся краска, а руки опустились на колени, прилежно как в школе, из голоса исчезли эмоции. Совсем.

— Тогда, конечно... Да, конечно, принцесса.

Что-то внутри меня подсказало бежать. Такое, инстинктивное и внезапное, хлестнуло волной тревоги. Я даже дёрнулась было к выходу из здания. Быстро, как мне показалось. Однако в дверях меня встретили ласково-железные объятия. Одной рукой вошедший схватил меня чуть выше локтя, а другой приобнял, шепнув на ухо:

— Я всё знаю.

И воля моя дрогнула. Что такого особенного было в говорившем? Ничего. Тёмные волосы, карие глаза с золотистой искоркой. Но, посмотрев в эти глаза, я поняла, что мне не уйти. Это надо было делать раньше (если вообще такое было возможно).

— Что знаете?..

Рука моя вытащила тетрадь, чтобы та нечаянно не вывалилась из-за пояса. Человек посмотрел на неё, хмыкнул и... отпустил меня. Дальше он обратился к Тайеру, оставив мой вопрос без ответа. И вообще, я словно перестала для него существовать. Но двое мужчин в чёрной форме, стоящие у дверей, недвусмысленно намекали на то, что я никуда не спешу. И я села обратно на диван, пытаясь уловить что-то важное, спасительное — из разговора.

— Спасибо, что дождались и нам не пришлось ловить её по всему кварталу.

— Тайер. Меня зовут Тайер.

— Да в общем-то это неважно. Вот документы, по ним получите то, что вам полагается.

— Благодарю вас, — Тайер потянулся было к руке собеседника. Я даже замерла — что он будет делать? Пожмёт, поцелует или какие у них обычаи? Но Тайер замер на полпути и сделал вид, что просто хотел убрать пылинку с одежды. Затем он уставился в бумаги и глаза его округлились. — Сегодня мало кто думает о простых библиотекарях. Я считаю...

— Мне плевать, что вы считаете... Будьте добры покинуть комнату.

Кланяясь (всё-таки не удержался) и не поворачиваясь спиной, Тайер постепенно вышел. Человек с искорками в глазах взял графин с водой и налил себе стакан. Посмотрел на меня. Жутко медленно отпил глоток и соизволил произнести:

— А ты ничего.

Я почувствовала себя раздетой. Как будто параметры моего тела были оценены вот так навскидку. Но здесь же я и начала снова злиться:

— А вот ты не в моём вкусе.

Изобразив бровями какое-то удивление (не сильно стараясь, впрочем), он представился:

— Феликс. Король Восточного Анклава.

На этом моменте я всё-таки удивилась. А вслух упрямо повторила:

— Всё равно не в моём вкусе.

Если честно, я просто не знала, как дальше себя вести.

— В таких ситуациях говорят: «Очень приятно» или «Рада знакомству», дорогая. Это называется вежливость. Но ничего, я не виню тебя в её отсутствии, учитывая, в каком гадюшнике ты выросла... Ничего. Ты скоро научишься этикету.

— Не собираюсь я ничему учиться!

— Конечно же, собираешься. Завтра твоя коронация, а сейчас, так уж и быть, можешь что-то сказать народу. Ты же хотела, — он даже не пытался скрыть издёвку.

— И тетрадь я не отдам.

— Мне без разницы. Всё равно текст в ней видишь только ты.

А вот эта информация уже была ценной. Я прикрыла веки и замолчала, позволяя себя вывести на улицу. Почему он так легко мне это сказал? Внутренний голос тоскливо ответил: «Потому что ты вляпалась по полной. Говорят откровенно с теми, кто обречён».

Снаружи росли кипарисы. Душный и жаркий, несмотря на ночное время, воздух — пах морем. За спиной уходило этажами ввысь белое здание. Свет горел только внизу. Я скользнула взглядом по окнам третьего этажа, подумав, что ещё совсем недавно сидела там и читала этот злополучный дневник, ощущая себя почти даже уютно. Вернуться бы туда и... не брать тетрадь? Не открывать? Но... что же в ней такого особенного, такого важного? Что могу прочесть только я.

Небольшая площадь была заполнена людьми. Кажется, о сне сегодня никто и не думал.

— У тебя две минуты, — сообщил Феликс и подтолкнул меня в спину.

— Но...

— Уже минута и пятьдесят секунд.

И вот я смотрю на лица людей, окруживших меня. Они улыбаются, они бережно трогают меня, гладят волосы. Какая-то мамочка подносит ребёнка и, смущаясь, как будто просит о чём-то без слов. Я не понимаю, но глажу это дитя по голове и улыбаюсь. И, кажется, это именно то, чего она хотела. Я слышу одобрительные возгласы, прокашливаюсь и говорю всё равно чуть охрипше:

— Я... не понимаю, что происходит. Я ничего не помню.

— Ты только что очнулась, принцесса, — говорит какой-то пацанёнок лет пятнадцати.

На него шикают, но я, напротив, вижу в нём хоть какой-то ответ и спрашиваю:

— Что со мной будет?

— Ты будешь нами править. Как по древним заветам из Скрижали. И спасёшь наш мир от бедности и болезней. И дашь знания о том, как создавать семьи и любить. К нам вернётся магия!

Все начинают аплодировать и смеяться. А меня начинает подташнивать. Возникает надежда на то, что сейчас проснусь. Принцессой я себя не ощущала ни на один процент, а лицо Феликса в окошке... кареты. Да, настоящей кареты. Так вот это лицо красноречивее любых слов говорило о том, кто тут и кем будет править на самом деле.

И я не нашла ничего лучше, чем открыть дневник и показать мальчишке, сказавшем мне о заветах. Он пожал плечами, показывая, что ничего не видит. Тогда я поняла. Я обернулась, убедившись, что сразу до меня не добегут, и начала читать то, что попалось мне на глаза. Быстро, чётко и громко.

— Ситуация с уменьшением магического ресурса приняла пугающий вид. Скорость вырождения увеличивалась теперь от года к году. Лишённые детства в благополучной семье, люди уже к 14 годам порой не имели никакой магии и рано шли работать (или воровать), чтобы свести концы с концами.

Какая-то женщина вскрикнула и прижала ладонь ко рту. Я продолжила, ускоряя темп. Я чуяла, что это мой единственный шанс что-то сказать.

— В самом Анклаве появились волнения и разрозненность. В итоге он распался на две части — Запад и Восток, — которые стали спорить за право обладания человеко-ресурсом. Решить вопрос, по их мнению, могла только...

А вот и моего рта коснулась рука. Конечно же, это выглядело так, словно Феликс решил горячо и крепко обнять обретённую наследницу. Но по сути меня заткнули.

— Принцесса устала и хочет отдохнуть.

Я вывернулась, укусив его за палец и крикнула:

— Война! Только война! Они хотят войны!..

После этого в толпе началась паника в открытую, а Феликс потащил меня прочь и запихнул в карету, перестав заботиться о приличиях.

— Поганая девчонка! Одна минута. Одна минута без внимания, и ты уже устраиваешь восстание. А могла бы ещё пожить. Быстро. Едем во дворец.

Я почему-то смеялась. Я чувствовала, что хоть на какую-то малость, а застопорила перемалывающие меня жернова судьбы. Радость длилась недолго. Дворец показывать мне никто не стал, я отметила только длинные и извилистые коридоры. Затем дверь. И поворот ключа. Я заперта. И завтра коронация, которая не сулит мне ничего хорошего, это точно.

Найдя в комнате кровать, я упала на неё и позволила себе, наконец, расплакаться.

***

Слёзы закончились. А происходящее со мной — нет. И это, похоже, совсем не кошмарный сон. Фиолетовое атласное покрывало на кровати вышито золотым узором из сот и пчёл. Красивое. Возможно, я бы такому была рада, но не на правах пленницы. Все, конечно, взялись называть меня принцессой, но факт был в том, что дверь заперта, а окон в комнате нет.

Также я не нашла ни одного острого предмета и не рискнула пить из бокала, стоящего на прикроватном столике. Спать я тоже не собиралась. Ещё не хватало, чтобы кто-то зашёл в комнату, когда я буду настолько беззащитна. «Как будто своим бодрствованием ты создаёшь себе невероятную защиту», - вяло огрызнулся голос в моей голове.

— Может и создаю, — ответила я вслух и пролистала ещё раз дневник Габриэль. — Кто же ты такая?..

Ответа, разумеется, не последовало. Чего-то нового, помимо уже прочтённого, я тоже не нашла. Ещё раз проведя пальцами по вытисненной надписи: «Иди дальше. Ты не одна», я вздохнула и легла, уставившись в потолок.

Сон всё же пришёл, как я ни боролась с ним.

***

Я вижу стены, сложенные из серого камня. Прожилки между булыжниками занял тёмно-изумрудный мох. Пол здесь, наверное, чертовски холодный. Но мужчине в рваной одежде, который сидит на нём, всё равно. Длинные волосы с проседью, спутанная борода. Видимо, он тут очень давно. Он смотрит на меня, и глаза его тоже цвета камня. Всегда были такими или выцвели в этой темнице, долгое время не видя ничего иного? Кто знает... Я явно слышу его голос, хотя не замечаю, чтобы шевелились губы.

— Здравствуй, Габриэль.

Одной частью своего разума я ясно осознаю, что вижу этого человека впервые. Но с изумлением слышу свои слова, звучащие в ответ:

— Антал? Что они с тобой сделали? Что с Храмом?

— Нет больше Храма. Никого нет. Только мы. Я ждал так долго и у нас так мало времени, милая...

— Я ничего не помню.

— Да. Я знаю. Сейчас ты должна довериться мне. От этого зависит, смогу ли я вытащить тебя и увидимся ли мы ещё.

— Что мне делать?

— Вещь. Что угодно. Мне нужно что-то твоё.

Я\Габриэль растерянно засунула руку в карман и нашла там монетку.

— Подойдёт?

— Луар? Да, думаю, что да.

Монетка перекочевала в руки мужчины. Я покачала головой.

— Это нарушение измерений, Антал. Будет искажение.

— Наш мир — одно сплошное искажение, с тех пор, как у власти Анклав! Я нахожусь здесь за преступление, которого не совершал, пускай они потешатся этим. Но сидеть сложа руки, наблюдая, как хотят уничтожить и тебя, — не смогу. И, если для твоего спасения надо нарушить правила Мироздания — я готов к последствиям. Я буду идти до конца. И, может быть, время меня пощадит. На всё милость Бога, Габриэль.

***

Я выныриваю из этого видения. Практически в буквальном смысле выныриваю, так как лежу вся в холодном поту, в промокшей насквозь одежде. Сколько времени прошло? Час, два? Шорох у двери. Вот почему я проснулась, почувствовала значит. Удивительно, как обостряется чутьё в обстановке опасности.

Мне некогда думать о смысле странного сна, но руку в карман я всё-таки опускаю. Пусто. Хм. Была ли там монетка до того, как я заснула? Подумаю потом. Сейчас тут события поважнее. Я тихонько соскальзываю с кровати, хватаю бокал и пытаюсь разбить о стену. Хоть скол стекла, уже лезвие, уже защита. Бокал отказывается разбиваться и, наверное, я выгляжу очень нелепо за всем этим действом. Но мне уже безразлично, как я воспринимаюсь со стороны. Руки хватают увесистый канделябр.

— Ну-ну, детка. Успокойся, — в комнату заходит пожилая женщина, упредительно протягивая ко мне открытые ладони.

И я понимаю, что не готова врезать старушке подсвечником. Тварь этот Феликс. Сам-то не пришёл. Уж ему бы я засветила от души. Кулак мой разжимается, на глазах снова выступают застилающие взгляд слёзы. А я уж думала, что выплакала все. Видимо, там, внутри меня, целое море.

— Ничего, ничего. Всё хорошо. Вот, смотри, какое чудесное платье. Сейчас мы тебя причешем, умоем, оденем. Будешь совсем красавица.

Я не хочу ничего отвечать. Я даже шевелиться не хочу. Но женщина справляется со мной, переодевая как куклу. Нарочно ей мешать и упираться я тоже не вижу смысла. В общем, через какие-то полчаса я готова. Как самурай, который готов ко всему просто потому, что заранее мёртв.

И тут случается это. Голос.

— Тише. Не подавай вида, что слышишь.

Память услужливо оживляет образ человека из сна. Я кошусь на женщину, но похоже, слышу его только я. Она продолжает поправлять на мне какие-то складочки и локоны, умудряясь одновременно с этим промокать лужу на ковре, заправлять кровать и ласково мурлыкать простенькую мелодию себе под нос. Наверное, думает, что так я успокоюсь.

— Сейчас тебя отведут в тронный зал, где состоится коронация. К сожалению, нет никакой возможности этого избежать. Лучше всего, если ты будешь послушна.

Я пробую мысленно задать вопрос: «Кто ты?». Не получается. Видимо, я не телепат. Ладно, слушаю дальше. Вот мы уже и идём по коридору. Я стараюсь переставлять ноги помедленнее, тяну время, впрочем, не доводя это до подозрений.

— Я не знаю, понимаешь ли ты, что происходит. Мне бы хотелось, чтобы понимала. По своему происхождению ты принадлежишь к королевской семье. Видимо, одна из последних. Вас вылавливают с помощью этих ежегодных поисков Скрижали. Которая представляет из себя записи настоящей принцессы. Естественно, ты — не она. Но она — твой далёкий предок. Даже одна капелька этой крови в жилах даёт тебе возможность читать её записи и слышать сейчас меня.

Катастрофически нетороплив этот голос... Я уже в зале. Помпезная люстра. Нарядные лицемерные люди. Корона с семью зубцами, семью драгоценными камнями — на алой подушечке. Улыбка Феликса, похожая на оскал.

— Ладно. Нет времени. Как только корона окажется на твоей голове, твоё сознание погрузится во мрак. Выживи там, пожалуйста, это важно. Очень важно. Мы придём за тобой. Я обещаю. Только не сдавайся, девочка, потерявшая имя, нельзя утратить себя до конца. Помни, ты не одна... Я...

Холодный металл на лбу. Тьма.

Глава 8. Клетка ∙ Приручая Тень

Ледяная вода стекала по моему лицу, мокрая одежда облепила тело. Но человек способен привыкнуть к чему угодно, особенно, если у него нет другого выбора. Оказывается, если расслабиться и не трястись, проще перенести промозглый холод, заползающий своими щупальцами под кожу, чтобы вытянуть остатки тепла. Я подышала на покрасневшие руки. Кожа их давно покрылась трещинками, виднелись на ней шрамы и недавние порезы, синяки, следы от когтей, грязь, ожоги... Как бы там ни было, дождь давал мне передышку. Тени стихали в такую погоду, оставляя меня наедине со звенящей пустотой. Такая пустота окутывает чёрные ветви деревьев в ноябре.

Я сидела на куче костей в центре круга, образованного семью каменными столбами. Мегалиты, менгиры, дольмен... Корона оказалась клеткой для разума. Моей личной гробницей. Только вот я почему-то жива. Я не ем и не сплю, но живу. Уже целую вечность замерзаю здесь и уже даже не ищу выход. Как только заканчивается дождь, приходят терзающие меня голоса и силуэты, сотканные из дыма с вполне ощутимыми, впрочем, клыками. Мы сражаемся, но я никак не могу победить их все. И особенно мало надежды у меня победить свою собственную Тень. Мне даже начинает казаться, что я сдаюсь. А у неё ещё полно сил.

— Не сдавайся, девочка, потерявшая имя...

Что это? Я поднимаю голову и смутно различаю какую-то фигуру. Кто-то... несуществующий. Слишком далеко, слишком поздно. Я уже не хочу вставать в полный рост, мне легче на четвереньках.

Между столбами большое свободное пространство. Вообще, всё выглядит так, как будто я могу просто уйти. Но, пытаясь это сделать, я натыкаюсь на невидимую стену. В ней нет изъяна, нет лазейки, я исщупала пальцами всю пустоту. Я рыла подкоп и пыталась перепрыгнуть. Я бросала камни, но они отскакивали, прямо от воздуха, и возвращались обратно в круг. Я пробовала даже биться об эту стену головой.

— Так нечестно.

— Ты заслуживаешь уважения.

— Ты особенная.

— Ты сможешь выстоять. Это всего лишь твой Страх.

— Но ещё это и твоя Ярость. И твоя Сила. Докажи, что способна ей управлять.

Кто вы? Почему вы в меня верите? Хорошо, я постараюсь ещё раз. Я попробую иначе. Последние капли дождя впитались в землю, и вот по контуру круга заклубился знакомый мне туман. Я подняла с земли вытянутый череп, похожий на волчий или лисий, только гораздо крупнее. Вздохнула и заглянула в провалы глазниц. Я знала, кому он принадлежит.

— Так не может продолжаться дальше, давай поговорим.

— Давайте, ты хотела сказать.

— Ну чёрт с ним, давай-те.

— Я имею в виду, что не ты одна столкнулась тут с проблемами, и за всё такая типа самая ответственная.

— А кто ещё ответственный? Ты же не собираешься всерьёз обдумывать наше положение или извиняться перед кем-либо за наше поведение. Ты просто цепляешь, троллишь, по привычке. Но ты безобиден, меня интересует тень.

— тень...

— тень

— Тень.

— Я здесь, дорогая.

— Спасибо, что откликнулась.

— Спасибо? — Тень расхохоталась и облизнула губы. Она была сыта, порезвившись недавно вволю, и оттого добродушна.

— Да, я безусловно благодарна тебе за то, что мы до сих пор живы и в своём уме.

— Ты серьёзно считаешь, что с разумом у нас всё норм?

— шшш...

— Тень, я хочу сказать, что сейчас перед нами не стоит задача выживания. Не надо, пожалуйста, этих приступов гнева.

— Ты ничтожество, ты не можешь справиться, ты обречена...

Я повела ухом, отгоняя предательский шепоток. Сегодня я крепко держу штурвал, так как мне надоело расхлёбывать последствия этого многоголосия.

— То есть ты хочешь стать капитаном нашего корабля? — ласково уточнила Тень.

— Да.

— Ну попробуй, — она отвернулась.

— Ты никогда не сможешь её контролировать! Ты не сможешь её подчинить!

— Подчинить? Что я слыышу? — возле уха клацнули зубы и я почуяла тёплое, влажное дыхание зверя.

— Никто никого не будет подчинять. Тихо! Я хочу договориться. Я ценю вас всех, мы все здесь зачем-то нужны. Так вышло, что нас много. Но давайте подумаем о том, как нам жить.

— Долго и счастливо, — деланно милым голоском подсказал N.

— А почему бы и нет? Или ты хочешь прямо страдать?

— Где страдание, там и выживание, а значит вам не обойтись без меня.

— Поэтому ты добьёшься того, чтобы все мы страдали, браво.

— Ты так говоришь, потому что боишься, что тебя изгонят.

— Кто изгонит?

— Ты слишком слаба, у тебя не получится, ты же чуть что убьёшь себя сама, лишь бы ничего не решать и не брать ответственности!

— Классная речь, но не правда. Я давно доказала, что это не так.

— Ты не должна доказывать. Продолжай, не отвлекайся.

— Спасибо, Док. Так вот, мы должны объединиться.

— Соююююз неруууушимых...

— Заткнись. Объединиться так, чтобы никому не приходилось отчитываться за чужие ляпы. Чтобы у нас не было «чужих».

— Ты снова хочешь стать нормальной? Чтобы тебя не сдали в психушку, как твою мамочку?

— Господи, откуда это всё берётся только... Да, ребята, я вынуждена всё постоянно анализировать, чтобы мы хотя бы издали напоминали человека в здравом уме.

— Ты намекаешь на собственную гениальность.

— Ни на что я не намекаю.

— Ну, конечно, не намекаешь! Ты думаешь это прямо открытым текстом! Кого ты хочешь обмануть?! Мы заперты тут так близко друг к другу, что я знаю тебя, как облупленное яйцо!

— Блестящий эпитет. Продолжим?

— *бухтение*

— Тень, я ценю то, что ты сделала для нас и откуда ты вылезала порой за всех нас, когда все уже отключались, ты, своей невероятной живучестью вытаскивала нас.

— Продолжай.

— продолжай...

— И я понимаю, что твой стиль жизни — это удовольствие впиться клыками. За неимением врага — в саму себя. В меня. Тебе просто нужно видеть кровь, это... бодрит. Но это нас убивает, это ведёт нас не туда.

— Ты хочешь запретить.

— Хочу.

— *крик*

— Но не стану. Ведь тогда ты устроишь бунт. Тебе будет до невероятия обидно, что тебе нельзя жить.

— Я нужна тебе.

— Конечно, нужна. Ты красивая.

— Правда?

— Правда. Ты научила меня замирать от восторга, когда всё рушится. Это ликование падения...

— ...это и есть жизнь...

— Не вся. Слушай, ты отличаешься от нас, мы все это знаем. Ты не являешься нашей частью.

— Отрежь её и выбрось!

— Запри её в комнате, а ключ потеряй.

— Нет, нет, мы так не будем. Этот путь войны не привёл нас ни к чему за тысячелетия.

— Так долго?

— Ты рехнулась, тебе от силы 30 лет.

— Тень старше нас, она первобытна. Она пришла оттуда, где разум ещё не вышел из Тьмы.

— Ты сама открыла эту дверь. Я увидела свет и пришла из любопытства.

— Да, мне тоже было интересно, поэтому я и пришла в твой Лес.

— Пришла? Ты только постояла на границе. Ты бы и дня не выжила в Лесу! Не говори то, чего не знаешь. Тебя бы не осталось, там нет отдельных существ, там мы все одно неизмеримое нечто.

Я поёжилась, вспоминая страх утратить себя.

— Да, я помню. Тень, то, что происходит сейчас, — это бесценный опыт для тебя. Это ново, это настолько отличается от вечной Ночи, что можно жить по другим правилам.

— Правила мешают...

— ...реагировать быстро. Инстинкты быстрее. Я знаю.

— Пиздец вы умные.

— и Апасные :)

— Тень, ты можешь стать тем, кем никогда не была. Ты можешь стать счастливой.

— Я счастлива, когда мы танцуем на грани, когда мы уходим в последний момент, когда сердце колотится...

— Ты не пробовала быть нежной. Заботливой. Не пробовала желать счастья, дарить.

— *молчание*

— Это тебе слишком чуждо. Но ты можешь не мешать делать это нам.

— Да, я бы хотела...

— Качели

— мурлыканье

— обнять...

— Меня тошнит от вас!

— Прости. Я предлагаю тебе стать Человеком.

— Это лишит меня преимуществ Зверя.

— Просто присоедини свой голос к нашему во время молитвы.

— Я?

— А что, ты думаешь, кому-то запрещено обращаться к Богу?

— по-моему, тут какой-то трындёж за веру.

— Погоди... — Тень вышла вперёд, заинтересованная. — Я правда так ещё не пробовала жить. Ты не хочешь меня уничтожить, ты не проклинаешь меня, не бьёшься в истерике самоуничижения, но и не сдаёшь свой разум в мою власть. Ты отстаиваешь свою территорию и протягиваешь мне руку?

Вокруг моей руки, держащей череп, обвился тёмный дымок, на сей раз он осторожен, соизмеряет силу, чтобы не причинить боли.

— Да, нам пора окончить войну друг с другом. Мы можем быть союзниками.

— Ой, не к добру.

— тихо...

— Тихо!

— Ты прекрасна. Я клянусь помнить об этом. И, если наступит момент впиться когтями, я дам тебе полную волю. Но не в мою руку! Как минимум потому, что это наша общая рука.

— Так сладко звучит... полная воля...

— Ты поклялась!

— Ты будешь резвиться в полумраке, это твоими ноздрями мы станем втягивать запах далёкого костра или прелой листвы.

— Это симбиоз.

— Никто и не заметит.

— Никто и не обратит внимания.

— Никто не лишён свободы.

— Хорошо. Давай попробуем так. Но, если мне не понравится...

— Тогда ты снова попытаешься всё разрушить, моя любимая Тень. Но я тебе этого не дам.

— Ты так прекрасна сейчас, хрупкое дитя... Веточка. Твоя воля крепче твоего тела.

Моей щеки коснулся прохладный поцелуй. Помедлив ещё чуть, дым скользнул прямо под мою кожу обжигающим льдом и застыл татуировкой с изображением Тени. Нет, не волк, она, скорее, похожа на тёмную лису, у которой несколько хвостов. Договор заключён. Пусть он зыбок, пусть приходится иметь дело с такими энергиями... Пусть мне нельзя говорить, что управляю здесь я, чтобы не впасть в тщеславие и не потянуть на дно эту причудливую конструкцию.

— Всё будет в порядке.

— Надеюсь.

На некоторое время воцарилась блаженная тишина. А потом Тень снова возникла передо мной. Я смотрела на неё, впервые замечая золотистый цвет её глаз. Она улыбнулась, насколько это возможно, когда у тебя не лицо, а морда, и спросила:

— Ты собираешься что-то делать вообще?

— В смысле? — сразу же разозлилась я. — Ты хочешь сказать, что я тут дурью маюсь, отдыхаю на расслабоне и смотрю кино?!

— Кхе-кхе, — закашлялась зверюга.

Я посмотрела на неё подозрительно, так как возникло чувство, что за кашлем она прячет смешок.

— Не беси меня, Тень.

— А то что? — зверюга осклабилась такими белоснежными клыками, что я аж позавидовала. Вот кому стоматолог точно не нужен.

— А то получишь.

— Даа? — во взгляде появился задор.

— Да, — повторила я, впрочем, уже менее уверенно. В сравнении с ней, я ощущала себя котёночком или зайчиком, и сейчас до меня начало доходить, что, захоти она меня убить всерьёз — давно бы это сделала. — Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Я могу путешествовать между мирами. Хотя и вынуждена возвращаться к тебе, чтобы не растаять, не стать вконец одичавшим призраком. Твоя кровь — моя кровь.

— Я не очень понимаю.

— Я — в тебе.

— Это... я что, одержима какой-то демонической тварью?

— Ну спасибо за комплимент.

— ... ты человек?..

— Была когда-то. Уже позабыла почти, но тут ты решила помереть раньше времени, и меня выдернуло из Леса Забвения. Спасать тебя, непутёвую. И тебе же мало было! Ты сунулась туда ещё раз! Что за страсть к танцам над бездной, детка?

— То есть, то, что ты меня грызла и пугала, это ты называешь спасением?!

— Нет! — рявкнула Тень. — Я не виновата, что ты боишься собственной тени! И да, я буду защищаться, ты же меня хотела то изгнать, то уничтожить, то связать. Если ты плохо помнишь, то я тебе подскажу, что вылезли мы из пограничья на моих лапах. И даже меня, со всей моей силой, чуть не утянуло окончательно во Тьму. И вот в благодарность ты творишь такое.

— Эм...

Я не знала, что сказать. Я плохо понимала, о каких-таких смертях она говорит, но ярость Тени была искренней, что заставило меня задуматься: «Вдруг она говорит правду?»

А потом мне стало неловко. Тень наблюдала за сменой эмоций на моём лице и сказала теперь спокойнее:

— Видишь. Ты сама себе заморочила голову своим страхом. А я на этот запах реагирую однозначно, он слишком сладок, слишком соблазнителен. Да, когда-то я знала о красоте и сострадании, но тысячелетия боли, крови, охоты, добычи и выживания вытравливают из души всякое милосердие. Естественно, я так себя вела. Я же всё забыла.

— Прости.

— Не хочу. Не за что тебя прощать. Ты ничего не знала и натерпелась тоже. Но ты ищешь и копаешь без устали, ты умнеешь и становишься смелее, это славно. И, если совсем откровенно, то ты мне тоже помогла. Я почти утратила себя в том Лесу. Не на одних моих лапах мы вылезли. Ничего бы не получилось без твоего доверия и разума. Без твоей молитвы. Мы обе перешагнули предел дозволенного человеку.

— Дозволенного кем?

— Законом Мироздания. Слушай, мы можем ооочень долго болтать. Но я хочу от тебя идей.

Я подумала и, вспомнив, про перемещения между мирами, спросила:

— Можешь ли ты теперь переместиться? Хоть куда-то.

— Разве что в другой капкан, — Тень расхохоталась. — Это так работает. По аналогии. Хотя... есть одно место, где я когда-то оказалась в ловушке из-за искажения измерений. Помню я одного Лисёнка... Думаю, смогу дотянуться по этому запаху и заглянуть туда, портал до сих пор открыт, никто не позаботился поставить печать. Если тот мальчишка ещё бы освежил память своей кровью...

— Кровью? Портал? Дети?! Нет, Тень, нам нужен кто-то сильный. И не вздумай никого грызть, пожалуйста.

— Это было недоразумение. Не надо недооценивать детёнышей. В вашем проклятом и вымирающем мире они обладают куда большей волей, чем отупевшие в своей алчности и тупости взрослые!

— Тише! Вот что. Сделай кое-что для нас, Тень. Выищи, вынюхай того, кто откликнется, где бы он ни был, кем бы он ни был. Я не хотела бы полагаться на ребёнка и подвергать его опасности, но если ты говоришь, что выбора нет... То приведи его сюда. Находясь здесь, мы не можем выбраться изнутри, видимо, клетка открывается только снаружи. А я хочу жить. И ты, я уверена — тоже.

Огромный чёрный зверь ухмыльнулся в ответ на мою просьбу и... исчез. Я прислонилась к одному из каменных столбов и закрыла глаза.

— Ты сможешь, Тень. Ты должна.

Теперь остаётся только ждать. И надеяться, что во всём этом был смысл.

Глава 9. Монетка ∙ Башня

— Боишься?

— Вовсе нет, — я заглянул ещё раз в тёмный проём, открывающийся под приоткрытым люком бомбоубежища.

В компании я был младше всех, и прозвище Малой так и прилипло. Хотя все мы были почти одного роста. Кожа на плечах и спине успевала за лето облезть несколько раз и после этого закалялась в тёмную и глянцевитую. Волосы, наоборот, выгорали и становились белыми. Так и носились, то ли дети, то ли какое-то племя аборигенов. Наши локти и колени помнили сотни ссадин, синяков и царапин, мы облазили все окрестные деревья, гаражи и стройки. И, конечно же, такие места как трамвайное депо, кладбище, лес, речка... Нам было интересно всё!

И вот сейчас друг — Антоха или, точнее, Лис — смотрел на меня своими серыми, почти прозрачными, глазами и ждал, решусь ли я лезть в заброшенное убежище. Это были настоящие подземные катакомбы — местная достопримечательность среди мальчишек. Ну и девчонок, кто посмелее.

— То есть, я так понял... Нужно проползти по первому ходу до Зала, пройти его насквозь, ничего не задев, и проникнуть в Комнату? Потом сделать несколько шагов...

— Девять. Тебе же девять исполнилось? Вот столько и делай.

— Ладно. Девять шагов. И замереть?

— Да. Руку вперёд вытягиваешь, вот так, — Антоха развернул мои пальцы, чтобы получилась открытая ладошка. — И ждёшь.

— А что будет?

— Там и узнаешь.

Если серьёзно, то всё-таки было страхово. Потому что фонарик брать было нельзя, и идти я должен был один. Но, глянув, как качался на шнурке на шее у друга клык — тот амулет, что он нашёл в убежище, когда проходил такое же испытание, — я понял, что трусить просто не имею права. Кивнул, вытер ладони о штаны и присел на край люка.

— Погоди!

— М?

— Куртку выверни лучше наизнанку. Там стены в копоти, то ли пожар был когда-то, то ли резину жгли. Изгваздаешься — дома влетит точно.

Я благодарно посмотрел на друга и так и сделал. Куртка новая, мать нашла где-то на распродаже. Крутая, с карманами. Вывернутая наизнанку, она напоминала какое-то шаманское одеяние, но кто там внизу будет меня разглядывать?

Раньше в бомбоубежище я не был, но расположение ходов знал. Выучил наизусть с карты. Карту нарисовал Виталька. Он собирался стать художником, и поэтому для всех затей с рисованием обращались именно к нему. Я помню, как он её рисовал. В тот день к нашей компании подошли ребята постарше — Ворон и Шаман. Мы притихли, потому что так просто они, разумеется, не придут. Дело, значит. И вот они, объясняя — что, как и где, рассказали об устройстве убежища. Один экземпляр карты унесли, разрешив нам в благодарность сделать копию и тоже там лазить. «Только под ногами не путаться».

Позже мы узнали о легенде, согласно которой тот, кто ощущал в себе достаточно смелости, мог получить в убежище некий предмет (если повезёт). Говорили, что дар определяет судьбу.

Лазы-переходы соединяли первое просторное помещение — Зал — с двумя поменьше, где обычно проходили встречи Стаи, из которой и были Ворон с Шаманом. Также в убежище была та самая Комната, куда без важного дела соваться никому не советовали, и в которую я сейчас и направлялся.

Сперва пришлось реально ползти, и я мысленно поблагодарил ещё раз Антоху за совет с курткой. Тесновато, но ничего, терпимо. Выбравшись из лаза, я закрыл глаза. Можно было этого и не делать, всё равно темнота кромешная, но сосредоточиться так было почему-то легче. В голове возникла карта, нарисованная Виталькой, и я вполне уверенно двинул вперёд, пересекая Зал.

Согласно рассказам, Зал был пуст. Иногда в нём жгли костёр, но обычно для этого предпочитали другие комнаты. Однако, хоть и зная о том, что не встречу здесь препятствий, я шёл, вытянув руки вперёд и чуть в стороны. Пахло сыростью и гарью, под ногами порой встречались какие-то камни и доски. Всё казалось, что вот-вот впереди вырастет стена, в которую я врежусь. Несколько шагов мне пришлось прямо преодолевать. Почти физическое ощущение приближающейся преграды лезло и лезло, давя на лоб. Шаг, шаг, ещё шаг... Отпустило. Прошёл. Вот он, следующий переход, нащупал.

Оказавшись, наконец, в Комнате, я обратил внимание на то, какая тут тишина. Особенная. Если в Зале ещё было слышно отголоски звуков с улицы, пение птиц, звон трамвая, чьи-то разговоры вдалеке... То тут на слух было ощущение замкнутого «мешка». Но не пугающего, а чем-то даже уютного. Я решил, что такое предчувствие само по себе — добрый знак. Сделал свои девять шагов и остановился, протянув руку ладошкой вверх.

Байки или правда? Стою тут, как дурак. Вдруг подшутили? А ещё нелепее — вдруг наблюдают сейчас как-то и потом засмеют: «Повееерил!»

Я подумал ещё и спросил сам у себя: «Как наблюдают-то? Ничего ж не видно». Голос сомнения попытался сказать что-то о приборе ночного видения, но я ему здраво разъяснил, что никто не будет приобретать дорогую военную оптику для шутки над девятилетним пацаном.

Тут, прервав все мои внутренние споры, ладони коснулось что-то холодное.

— Ой!

Это я вслух. Хорошо, что никто не слышал. Никто? А кто тогда положил мне в руку прохладный и металлический на ощупь кругляш?

— Есть тут кто?

Я помахал рукой впереди и тут же понял, что не хочу ни на что наткнуться. Даже если кто-то тут и есть, я не желаю с ним знакомиться. Потому что стало страшно. Комната начала казаться ловушкой. И вот я, стараясь не впадать окончательно в панику, а действовать, лезу по ходу назад. С бешеной скоростью! Не думая уже ни о куртке, ни о штанах, ни о том, что тут мокро и грязно. Главное, выбраться. Скорей, скорей...

Бегом через Зал. Всё ближе щебет воробьёв и голоса ребят.

Выбираюсь. Солнце бьёт в глаза ярко-ярко. Кажется, я разревелся — это так вышел испуг. Но никто не ржёт надо мной, никто даже виду не подал. Друзья. Виталька хлопнул по спине ободряюще. Рядом приплясывает в нетерпении Гайка — единственная девчонка в нашей компании.

Лис спрашивает:

— Ну что? Получил подарок-то? Покежь!

— Да, давай позырим!

Я раскрыл сжатый кулак. В руке оказалась... монетка. Просто монетка? Блин. Да мог бы и не лазить, такого добра полно вокруг. Гайка подцепила её своими тонкими пальчиками и стала разглядывать. А я смог наконец осмотреть себя. Мда. Штаны зацепил где-то. Всё грязное. Хорошо хоть куртка цела.

— Эй, Малой! Ты знаешь, что такое луар? — это Гайка, озадаченная.

— Нет. Какой ещё луар?

— Ну вот на твоей монете написано: «1 луар». Я не знаю таких денег.

— И я, — подхватил Лис.

— Нифасе!

Лис знал всё, и если он говорил, что луар — это что-то неизвестное, значит, эта вещь не существует. Но она вот она, блестит в лучах солнышка. Мы все притихли.

— Может, из другого мира, — пискнула Гайка.

— Не мели ерунды.

— А что? Убежище не изучено до конца.

— Повезло тебе, Малой...

— Он теперь не Малой.

Мы обернулись. За разговором не заметили, как подошёл к нам Шаман. Оказывается, он наблюдал уже какое-то время.

Я растерянно протянул ему луар, но он покачал головой:

— Это твой Талисман. И ты теперь не Малой. Будешь Сталкер. Изучишь убежище и найдёшь — откуда к нам приходит тот, кто дарит эти вещицы. Справишься?

Я сглотнул внезапно образовавшийся комок в горле и ответил:

— Да.

Как иначе?

Шаман развернулся и ушёл. Ребята загалдели с удвоенной силой. Я же молчал, привыкая к новому имени и крепко сжимая свой талисман. Я понимал в этот момент: судьбу определяет не сам по себе подарок, а храбрость принять его как судьбу.

***

На другой день мы с ребятами сидели в подъезде, на ступеньках последнего пролёта, где выше уже только ржавая лестница на крышу. Удобное место, если не шуметь. В одной из квартир на площадке девятого этажа жил Виталька, поэтому мы были как бы «под присмотром». Иногда его бабушка открывала дверь и, для вида строжась, вручала нам горячие пирожки или ещё что вкусненькое. Вот и сейчас мы щёлкали промасленные солёные семечки. Естественно, с нас было взято обещание убрать потом весь мусор. Так мы и не против, долго что ли — с веником пройтись?

Только в этот день даже семечки казались мне какими-то безвкусными. Друзья старались болтать между собой, думая, наверное, что я включусь в разговор.

— Антох, сколько там времени?

— К трём подходит.

— Уже полдня прошло. Может, сходим хоть куда?

Наверное, подразумевалось, что отвечу я. Но я глубоко ушёл в свои мысли, и друзья не могли игнорировать моё настроение вечно, делая вид, что всё как обычно. Рука Гайки коснулась моего плеча, заставив вздрогнуть:

— Ну что ты?

— Да, Малой... что-то ты подгрузился.

Мне было без разницы, что меня назвали этим прозвищем. Точнее, я даже обрадовался чуть-чуть, как бывает, например, когда находишь свои детские рисунки. Но кто-то внутри меня знал, что я изменился и как-то внезапно вырос, так что детское воспоминание быстро угасло. Выплюнув кожурку, я сказал, избегая смотреть кому-либо в глаза:

— Я вот что думаю. Идти-то придётся.

И так, видимо, прозвучал мой голос, что все сразу поняли — про что говорю.

— В бомбоубежище? Снова?

— Наверное.

Я сглотнул, вспомнив, как там темно и сыро. Нужно будет взять хороший фонарик, еду какую-то, чтобы не быстро портилась... Верёвку, спички (обязательно в завязанном полиэтиленовом мешочке, чтобы не отсырели), сухие носки. Это уже почти рюкзак.

— Так, — Лис встал и посмотрел на меня. — Давай заканчивай тут строить из себя героя. Во-первых, один ты никуда не пойдёшь.

У меня аж посветлело на душе, и я с просыпающимся интересом глянул на друга:

— Да?

— Да. Ты что решил, что нам плевать? А как же — друзья? Естественно, мы идём с тобой. Правда, народ?

— Да! — крикнула Гайка и подтянулась на перекладине лестницы.

Виталька лаконично кивнул. Он рисовал узорчатый скрипичный ключ на потолке, прикусив губу. Такая у него привычка, когда старается. Получалось ровно.

— Во-вторых, с чего ты взял, что надо переться под землю?

— Ну а куда? — вот тут я удивился. Шаман ясно сказал, что надо изучить убежище и найти того, кто приносит талисманы ребятам.

Лис потянулся, прищурив серые льдистые глаза:

— Это ведь сказка. Она может начаться и продолжиться где угодно.

— Какая ещё сказка? Мы же вот с тобой живые, настоящие, — и я в качестве доказательства ущипнул Антоху за бок.

— Ну, хорош! Видимо, такая и сказка. Живая и настоящая.

— И светится! — добавила Гайка, вспомнив, видимо, рассказ Драгунского про светлячка (мы вместе читали недавно «Денискины рассказы» и там была точь-в-точь такая фраза: «Он живой и светится»).

Вернувшись из своих мыслей, я увидел, что Гайка уже пытается вскрыть люк на крышу, оттеснив нашего художника.

— Эй, ты чего там делаешь? — забеспокоился я.

— Чего надо, того и делаю.

Мы хором подняли головы к Гайке. Нет, она конечно, выдумщица, но лезть на крышу... За такое может влететь всерьёз. Только бы... только бы она справилась со вскрытием замка без шума. И тут я заметил, что нарисованный Виталькой ключ — светится. Вот про что говорила Гайка. Меня осенило:

— Вы имеете в виду, что прямо здесь и сейчас?.. Взаправду?

— Ага, дошло, наконец?

И люк поддался. Мы все услышали этот сухой щелчок, как будто не металлический, а клювом по дереву в лесу. Сердце от волнения забилось быстрее, по телу забегали мурашки. Знаете, почему мы Гайку так зовём? Потому что она разбирается во всяких винтиках и шестерёнках. Ну а ещё она Юля. Гай Юлий Цезарь был. А значит, Гайка Юлька.

Белобрысая девчонка отряхнула ржавые пятна с футболки и улыбнулась:

— Айда.

Я осмотрелся вокруг, зачерпнул горсть семечек про запас — с собой — и взялся за ступени. Никто вроде и не заметил, что мы тут творим. Лестничная площадка была тиха. Кожурки уберём, как вернёмся. Мы ведь вернёмся. Почему-то мне казалось успокаивающим думать, что тут есть какие-то такие дела, которые мы просто доделаем, как придём.

Лезть мне предстояло первым, видимо. Ну что ж... Я упёрся ладонями в металл и толкнул квадрат крышки люка — вверх. Он поддался неожиданно легко, настолько, что я практически взлетел в открывшийся проём. Увиденное же поразило меня настолько, что я застыл, раскрыв рот. Знакомой нам крыши с полчищем голубей и переплетением проводов — не было.

Гайка и Виталька влезли следом за мной и теперь восторженно прыгали вокруг.

— Я до конца не думала, что получится. Это всё Виталька.

— Нет, это Гайка. Она поверила — и получилось.

— Да открыл-то Малой!

— Потому и получилось, что он не знал!

— Ребят, вы мне мозг выносите, — я сел на ступеньку. — Чего я не знал?

— Ой. Давай уже включайся, — Гайка состроила рожицу. — Видишь — всерьёз всё.

Дело в том, что вместо крыши мы оказались снова на лестничном пролёте. Как будто на наш дом был поставлен ещё один. Тот же подъезд. Лампочка, щиток... Только квартир нет. И дверей нет. И маленького окошка наружу. И номера этажа. Я поёжился и сжал свою счастливую монетку в кармане. Последним к нам взобрался Лис, и он же объяснил происходящее более внятно:

— Нам Шаман рассказал, как попасть сюда. На самом деле, без разницы, какую дверь мы открывали, это мы так решили, наобум, про люк на крышу. Всё дело в ключе, который нарисовал Виталька.

— Нет, в том, что вы поверили, что получится! — встрял наш художник.

— Хорошо, и в том и в другом, — вздохнул Лис.

— Я всё равно не до конца въезжаю...

— Сказки, Малой. Сказ-ки. Они оживают, когда в них верят. Ну и делают для этого кое-что сейчас ребята там, в Убежище. Не спрашивай, что. Не знаю. Смысл в том, что дорогу нам открыли, надо идти.

Мы попрыгали, обнявшись, — такое чудо! Всамделишное. Лис изо всех своих радостных сил врезал Витальке промеж лопаток. Тот взвыл и дал сдачи. Я прыгнул сверху. И, если вы думаете, что Гайка осталась в стороне, то вы плохо знаете Гайку... В конце концов, мы, пыльные, лохматые, но весьма довольные собой, двинули вверх по лестнице. Приключение продолжалось. Сперва идти было легко. Потом мы начали уставать от того, что как-то подозрительно долго поднимаемся. Одному было бы боязно, но вместе мы подшучивали над всем этим походом, похожим на сон, и идти становилось снова возможно.

— Как думаете, сколько этажей мы прошли?

— Не знаю, но ноги у меня устали как после трёх девятиэтажек.

— Это на какой же высоте мы сейчас?

— Надо было считать.

— Так что ж ты не считал?

— А ты?

— А ты, а ты... Всё уже, не узнаем.

А потом свет стал мигать. Уже не на каждой площадке встречала нас уютный тёплый свет. Стали попадаться разбитые лампочки. Ребята притихли. Я тоже. Как всё это объяснить? Лестница тоже изменилась, не везде теперь были перила, некоторые ступени отсутствовали. Чем дальше мы поднимались, тем меньше я понимал — как вся эта конструкция держится...

— Смотрите, тут рисунок!

Это Лис, он заметил что-то на стене. Мы подошли и увидели нарисованную девушку. Красивая. Но почему она здесь? Кто тут был, кто её нарисовал? Я провёл пальцами по контуру и увидел кое-что ещё. Почти стёртая надпись, чем-то красным («Пусть это будет краска», - взмолился мой внутренний голос)...

«Удачи, Сталкер». Вот тут-то меня и пробрало.

— Нахрен. Ребята. Мне как-то расхотелось карабкаться туда.

— Что?!

— Ты обалдел? Мы столько прошли.

— Вы что, не видите, что происходит какая-то чертовщина?! — я сжал кулаки в карманах. Ай. Больно впилась ребром монетка.

— Интересно, почему у неё нет глаз, — задумчиво протянул Виталька, не обращая внимания на нас.

Мы обернулись. Наш художник уже ловко дорисовал картину. Сперва он нарисовал девушке зелёные глаза. Потом — крылья. И, наконец, лучистое солнце над головой.

— Потому что могу, — полюбовался он результатом.

— Ну и куда ты? Обратно вниз? — тихонько спросила Гайка. — Давай не блажи, пойдём уже, раз взялись.

— Я не взялся, меня взяли, — хорохорился я, внутри чувствуя однако, что она права.

— Нет, Сталкер. Ты сам так решил. Ты сам полез за талисманом. Ты — пообещал Шаману найти ответ, — палец Лиса больно тыкал меня в грудь при каждом «Ты», не оставляя лазеек. Но всё же и его голос дрогнул. — Не повторяй моих ошибок...

— О чём ты, Антох?

Лис вздохнул и выудил из-под ворота футболки клык на шнурке. Мы все знали, что это его талисман из Комнаты, но вот историю получения его он никогда не рассказывал. А мы и не лезли. Много ходило среди ребят тайн и легенд, в которые не всегда стоило соваться.

— Я спускался в Комнату пару лет назад. Тогда ещё меня не звали Лисом. Хотя свой нос я уже стремился засунуть во все тайны. Узнал, что в убежище собиралась компания девчонок и мальчишек, которые занимались странными вещами. Похоже было, что они что-то изучали. Хотя со стороны это выглядело жутко — помните, как они тогда одевались во всё чёрное? Хотя и сейчас многие не сильно-то веселее выглядят, мда... Родаки мои вовсе считали их наркоманами и дурной компанией. Но для моего чокнутого мозга лучшей рекламы и не придумать. Сами же они называли себя — Стая.

Мы ловили каждое слово. Казалось, сейчас откроется что-то очень важное.

— Я пробрался как-то раз на их встречу в зале бомбоубежища. Хотел подслушать, о чём говорят, интересно же. Тогда и узнал, что вроде как в Комнате кто-то воет иногда, мечется, дверь скребёт. Как будто заперт зверь в ловушке. И выбраться не умеет. Да, тогда Комната была закрыта наглухо и заглядывать не рисковали. Говорили об аномалии, нарушении пространства, вывернутом измерение... В общем, тогда я мало что успел узнать и ещё меньше — понять, потому что меня скоро спалили и вытащили к костру из того угла, где я прятался. Обещаниям, что никому не скажу, не поверили, держали и решали, что делать со мной, сразу прибить или погодя. Но я, хоть и выхватил тогда, не растерялся. Возьми да вызовись пойти и приручить того зверя. Вот у них были лица. Да я и сам от себя ошалел... Это видимо как-то так брякнул, чтобы ошарашить. А они плечами пожали: «Иди. Сожрёт тебя, нам меньше париться о сохранении тайны».

— Псииих, — протянула Гайка.

— Псих не псих, а пошёл. Вы же знаете, я с животными хорошо лажу.

Мы знали. И не только мы. Иногда казалось, что Лис налаживает взаимопонимание со зверьми каким-то сверхъестественным образом. Вечно у него кто-то жил, то кролик, то чайка, то ёж. Но тут-то речь не о ежах.

— Почему они вообще это исследовали?

— Ну а что тут неясного? Дело-то нешуточное. Представьте, вырвется голодная зверюга? Сколько может натворить...

— А в МЧС заявить?

— Ага. Станут они слушать чудиков, которые там тусят и, по рассказам, только и делают, что бухают да какие-то ритуалы проводят. Да тех, кто заявит о воющей в убежище аномалии, знаете куда отправят? То-то. Пошли, в общем, мы сами.

— Так а в чём ты ошибся-то? Сказал, чтобы я не повторял твоих ошибок...

— В том, что испугался, — Лис помрачнел, крутя клык между пальцев. — Помните, я в больнице лежал тогда? Вам сказали, что разбился, прыгнул неудачно и попал на охраняемый участок, когда паркурил... А там будто ещё и собаки были... Так вот не собаки и не прыгнул. Чуть не загрызла меня та зверюга из Комнаты. Оставила вот клык в руке, сломала о мои часы. Вытащил меня тогда Ворон на руках. Как он матерился! Себя ругал, что позволил мне сунуться туда. И меня, что полез. Я вообще больше не слышал, чтоб кто-то так выражался. Перепугалась за меня вся Стая тогда, как реально увидели, что кровища хлещет. И, ясное дело, сказали молчать. Выдумали наскоро историю, пока ехала Скорая.

Мы слушали, вспоминая, как, действительно, пару лет назад, в тот год, когда ещё было землетрясение, долго ждали, пока друга выпишут из больницы. Приходили ещё под окна его палаты и переговаривались дотемна, санитарки нас прогоняли, но мы всё равно возвращались. Лис продолжил.

— Она разумна. Мне просто не надо было пугаться. Кто боится — тех она считает добычей. Запах страха так действует, будоражит. С ней надо быть на равных. Я понял это, но поздно.

— Ты ещё что-то анализировал! — изумилась Гайка. — Я б до смерти испугалась и думать забыла обо всём этом.

— Как тут забудешь...

— Куда же Она делась?

— Исчезла, когда Комнату открыли. Сперва на меня кинулась, потрепала, а потом одумалась как будто, отшатнулась и в воздухе растаяла.

— Значит, ты всё-таки её освободил.

— Не знаю, хорошо ли это. Может быть. Она возвращается иногда, приносит разные вещицы тем, кто посмелее. Ну, это я так думаю, что она хочет таким образом загладить вину. А может, это другие приходят. Вдруг их там много, таких существ, кто знает? А может, талисманы вообще сами по себе попадают в Комнату, ветром заносит, например. Но это всегда были косточки, перья, ветки, что-то такое... Монету из другого мира мы увидели впервые. Я думаю, что в этот раз мы кому-то нужны всерьёз. И выбрал он тебя, Сталкер. Так что... не подведи.

Я не могу сказать, что эта история внушила мне уверенности. Огромная и опасная зверюга нуждается в моей помощи? Я был бы рад теперь передать свой талисман кому-то другому, более крепкому и достойному подобных миссий. Но... выбрала-то она и вправду меня.

И мы двинули дальше вверх. Вскоре стены пропали. То есть, совсем. Лестница висела в чёрной пустоте. Ступеней становилось всё меньше. Нам приходилось теперь уже подтягиваться и помогать друг другу. Идти всем вместе становилось трудно. Кажется, это была тропа для одного.

— Ребята, я видимо дальше сам.

— С чего это?

— Я так чую. Вы... я не знаю. Подождите меня тут.

Как же странно предлагать такое, когда не знаешь, вернёшься ли!

— Хорошо, — Гайка немножко побледнела, но обняла меня на удачу.

— Давай там, держись, — это Виталька, он подошёл и зачем-то сунул мне в карман фиолетовый карандаш. Отказываться я не стал, кто знает, вдруг пригодится. Раз у него нарисованное волшебным получается, такой подарочек не помешает. Хотя, что-то мне и подсказывало, что не в карандаше тут дело.

— И помни, что мы тебя ждём. Возвращайся, — это Лис.

Я открыл было рот, но Лис перебил:

— Не надо обещать. Просто вернись.

Вдох, выдох. Не оборачиваться. Я полез наверх, цепляясь за доски и пруты арматуры, вот в такое нагромождение превратилась лестница теперь. Руки уже начали дрожать, когда я выбрался на площадку. Последнюю. И там была дверь.

Обычная такая дверь, обитая кожзамом. На двери шурупчиками прикручена металлическая цифра «8». Как это понимать? Только так, что мне туда. Я толкнул дверь, она осталась на месте. Тогда я потянул на себя, и она отворилась.

За дверью был... космос. Огромное, бездонное пространство сияющих звёзд. Я стоял на самом пороге Вселенной, а в руке у меня была монетка в 1 луар. Несуществующая монетка. Если честно, я и насчёт себя не был в тот момент уверен — есть я или кто-то меня придумал. Я только увидел, что монетка мерцает, как звезда. Может, она и есть звёздочка? Случайно попавшая в открытую мою ладонь... Может, она хочет к своим? Может, я должен её отпустить?..

Тут я явно услышал разговор внутри себя:

— С ума сошёл? Хочешь просто выбросить талисман?

— Мне показалось, что она хочет на свободу...

— Показалось? Ты всегда принимаешь решения на основании того, что тебе чудится?

— Мне не чудится. Она как будто живая.

— Как будто? Вот ты олух. Шёл сюда так долго, чтобы тупо выкинуть артефакт из-за своих наивных бредней. Молодец. Браво. Друзей ещё потащил.

— Я не потащил. Мои друзья пошли со мной сами!

— Угу. Ты их ещё и бросил там.

— Тихо! Они меня ждут. Я их не бросил. А монетка — живая. Без «как будто». Правда, живая и настоящая. И... светится.

— Вот дурак...

Но я уже разжал ладонь и сверкающий диск полетел вниз. Чтобы стать звездой, как я верил. Я уже понял, что эта монета не из тех, на которые можно что-то купить. В тот момент это было единственно верным решением. Хоть и чувствовал я — вряд ли кто его поймёт...

— Спасибо.

Я уж думал, что меня ничто больше не удивит. Но неожиданно возникшая рядом девушка заставила покачнуться, и я, быть может, грохнулся бы следом за своей монеткой. Только из меня звезда, наверное, не очень, так, астероид, может какой. Хихикнув, я ощутил, как теряю равновесие. Бездна звёзд качнулась мне навстречу, горло сжал воротник. И вот я уже вытащен обратно в жизнь тонкой но крепкой рукой.

Без сил опустившись на бетонный пол, я посмотрел на спасительницу. Крылатая, зеленоглазая, улыбается. Да уж. Я расхохотался. Видимо, нервное.

— Просмеялся? Ну, добро пожаловать на перепутье.

— Кто ты?

— Твоя Монетка. Ты ведь так меня называл.

— Но у тебя, наверное, есть настоящее имя.

— Какой ты интересный. Настоящим Именем интересуешься... Хорошо. У меня нет имени, я просто проекция. Посланник. Но мою хозяйку зовут Габриэль.

— Как ангела из фильма?

— Нет, не думаю, что она ангел. Хотя часть правды в этом есть.

— Но у тебя крылья!

— Как нарисовали, так и воплотилась.

Точно. Я вспомнил, как Виталька дорисовал крылья, глаза и солнце на рисунке, встреченном между этажами этой фантастической башни из лестниц.

— Так кто же такая Габриэль? И чего она хочет от меня? Что я вообще могу?

— Ты никогда не узнаешь истины, если будешь искать её в чужих расказах. Бери бубен и бей.

— Какой ещё бубен?..

— Вот этот, — раздался голос за спиной.

Голос этот звучал глухо и утробно, словно произносивший его давно не пользовался речью. Мне почему-то так не хотелось оборачиваться... Так не хотелось встречаться глаза в глаза с говорящим. Противно затянуло под ложечкой, как будто пришла моя очередь к врачу. Кто-то_за_спиной приблизился и дышал мне в затылок. Ощущая себя обмякшим в лапах неизбежности, я повернулся.

— Глаза-то открой, человеческий детёныш.

— А может, не надо? — прошептал я с робкой надеждой.

— Надо, надо. Харе юлить, открывай.

И я нырнул в ледяную воду. Дыхание, конечно, сразу схлопнулось, я согнулся пополам и зашёлся в кашле. В глаза мне смотрела золотоглазая Тень. А в пасти её был большой чёрный бубен с нарисованной на нём пентаграммой. Вот чёрт.

— Осанку держи, — это уже Крылатая.

Они что, заодно?! Я разозлился:

— Знаете что?! У меня ощущение, что все вокруг втягивают меня в крайне странную историю, где я никак не могу найти своих собственных интересов! Чертовщина какая-то. Не буду я никуда бить. И вообще. Засуньте себе этот бубен в жопу.

Я развернулся и пошёл по лестнице вниз. Ни Тень, ни Ангел не стали меня останавливать, они даже не ответили, просто остались там. Не знаю, куда я собирался. Обратно по ступеням через всю эту башню этажей? И зачем тогда лез?.. Но упрямая гордость гнала меня прочь.

Чем дальше я шагал, тем меньше уверенности испытывал. Наконец, я засомневался в том, что моя жизнь, и какой-либо путь в ней вообще существует после такого решения. Лестница исчезла. Я стоял на последней ступеньке над высотой. И летать я не умел. Вот так.

— Долго ты там ещё будешь торчать? — донёсся вопрос сверху.

— Сколько захочу, столько и буду.

Да. Это всё зашло в тупик. И, видимо, никто никакого знака о верном решении здесь мне не даст. И не пройдёт мою дорогу за меня. А это, похоже, моя дорога. Я вздохнул. Встал. И пошёл обратно.

Думал, они будут смеяться, но нет. Тень молча протянула мне бубен:

— Да не боись ты. Проверенный способ.

И я ударил. Звон пошёл оглушительный, странно, как от такого барабана, обтянутого кожей, вообще мог получиться подобный грохот. Я даже равновесие потерял, а в голове поплыла гадкая тошнота. Потом только понял, что это не мне стало дурно, а Башня поехала под ногами. А как же Гайка?! Виталька! Лис? Я рванулся снова к ступеням, но тело отказалось слушаться.

И вот я обездвиженный, смотрю и вижу, как Тень прыгает на Ангела. Закрываю глаза. Открываю. На меня смотрит огромный Белый Ворон. И клюёт меня клювом прямо в солнечное сплетение.

Дальше была тишина. Раскат грома. И бесконечный Свет, в котором потонуло всё.

Глава 10. Шторм ∙ Тайна времени

— Как думаешь, он скоро вернётся?

Гайка пожала плечами, не подав вида, что заметила, как Виталька поправил сам себя, на ходу добавив слово «скоро» в вопрос. На самом деле, он хотел спросить, верит ли она в то, что Сталкер вообще вернётся. А Гайка и вправду не знала, вернётся ли друг. Конечно, верить хотелось, что да... Интуиция подсказывала ей, что ушедшему необходимо, чтобы его ждали. Пока ждут, есть эта ниточка, по которой возвращаются. Но времени прошло довольно много. По-хорошему, пора было идти домой, чтобы родаки не впали в истерику.

— Но мы же не бросим его? — Лис будто мысли читал по её лицу.

Гайка нахмурилась и ответила раздражённо:

— Конечно же, нет!

Точнее, хотела ответить, но фраза оборвалась на «Конечно жж...»

Девчонку сбил с ног порыв ветра.

— Ого. Гай, ты чего? — подбежали обеспокоенные друзья, — Ты чего падаешь? Тебе нехорошо?

Гайка помотала головой, указывая на стену. Там вместо одной подъездной лампочки горели семь. Не успела она об этом сказать, как увидела уже совсем другое... Сгусток тьмы приближался к ним, перепрыгивая через ступени. И каждая лапа его была толще Гайкиной талии.

Это произошло одновременно. Закричала Гайка, высоко и пронзительно, так что заложило уши. Выставил руку вперёд Лис, защищая девочку. Изогнулась и чуть свернула Тень, изменив курс буквально на несколько градусов, насколько смогла в прыжке. Отшвырнуло и ударило о стену не успевающего отойти Витальку. Тень просто коснулась его хвостом в повороте. Но вы бы видели тот хвост!

И дрогнула Башня. Да. Ребята ощутили, как всё под ногами поехало. Они двигаются куда-то на огромной скорости, так быстро, что парк аттракционов и рядом не стоял. А тело к таким перегрузкам никто не готовил. Лис потерял равновесие и опёрся на руки. Главное, не... ну да. Кхм. Всё-таки его стошнило.

Гайка ползла к Витальке — проверить пульс. Если бы у Гайки были уши, как у кошки, сейчас они были бы прижаты к голове. Девочка припадала к земле, словно прилипая к ней, чтобы не снесло невидимым ветром. Откуда он тут, в здании? Здание, словно отвечая на вопрос, издало треск и грохот, напоминающий огромную грозу. Со стен посыпалась пыль, штукатурка и какая-то труха.

Какая тут высота? Не думать. Рука мальчишки. Венка на запястье. Тишина.

Гайка тупо замерла. Как держала Виталькину руку, так и застыла.

И вот уже Лис тормошит её за плечи, трясёт, вытаскивая из оцепенения и что-то кричит. По стенам ползут трещины, похожие на ветвистые молнии. Отваливаются и улетают куда-то в пространство куски бетона, оставляя топорщиться витые арматурные прутья. Трясёт и качает. Наверное, похожие ощущения испытывают попавшие в шторм на море. Кораблекрушение. Почему море? Потому что ветер оставлял вкус соли на губах.

Всё залило ярко-голубым светом. Как на дискотеке, когда стробоскоп. Погасло. Прикосновение к ладони.

— Гай! Гайка, очнись!

— А. Да, — невпопад ответила девочка.

— Что да?! Это же торнадо.

Точно. И почему она подумала о шторме. Это же ураган.

В этот момент ветер исчез. Стало очень, очень тихо. Рядом сбивчиво дышал Лис.

— Прошло?

— Нет. Боюсь, что мы в эпицентре. Там всегда тихо.

И тут молния бьёт в Лиса. А точнее, если бы кто-то спросил у Гайки, как оно выглядело, то она бы сказала, что молния била из Лиса. Она помнит его глаза цвета электричества и тело, выгнувшееся в судороге. И своё отчаяние: «Нет-нет, Лис, я не хочу остаться тут одна!»

***

— Лис! Антош...

— ...как желе...

— Что? Ты живой?! О Боже.

— Оно как желе... густое. Мы пересекаем, ты чувствуешь?

— Мне страшно.

— Я с тобой. Дай руку.

Парящая в воздухе, на огромной высоте, лестничная площадка. Пацан, лежащий на полу, смотрит в потолок, но взгляд его как будто направлен сквозь. И он же ещё и пытается её успокоить. Девчонка держит его руку, пытается не сойти с ума и не отпустить друга. Чуть поодаль лежит ещё один мальчишка. И не дышит.

Пальчики Гайки встречают на руке Лиса часы. И, не зная, что сказать, только бы не слушать эту страшную звенящую тишину, только бы услышать хоть какой-то ответ, доказывающий, что Лис жив, она спрашивает:

— А как он тебе их подарил, Ворон? Ты не рассказывал.

— Землетрясение — это когда сталкиваются плиты земной коры...

— Да. Но... ты здесь, Лис?

— Это как у клёна кора... Для планеты она тоненькая, но нас такой шорох, как прикосновение этих пластов, может встряхнуть, как муравьёв. Ай, наш муравейник колыхнулся!.. Что такое, что такое? Все выбежали, столпились, стоим, переглядываемся. Мураши и есть.

— Антош, ты меня пугаешь.

— Ты спросила про часы, я рассказываю.

— Ффух... я подумала, что ты меня не слышишь.

— Мне... трудно сосредоточиться. Я как будто теряю разумность. Я ухожу куда-то.

— А ты не уходи. Придумал тоже. Так что там с землетрясением? Ты про то, что было пару лет назад?

— Да.

***

Помнишь? Мы, дети, ликовали тогда от того, что рамки привычного мира оказались сметены такой огромной силой, как землетрясение. Под условностями распорядка нашей жизни обнаружились живые и растерянные люди. И все стали друг другу как-то роднее от этого.

В конце концов, взрослые сдались, разрешили развести нам большой костёр прямо во дворе и сидеть у него сколько захотим. Стемнело быстро, и двор стих. Большинство ребят всё-таки разошлись по домам. Жизнь входила в привычный ритм. Подумаешь, землетрясение. Что теперь, телик бросить смотреть?

А мы с Вовкой остались и смотрели на огонь. Почему он мне был интересен? Не огонь, а Вова, Ворон, я имею в виду... С огнём-то всё ясно.

Было в нём что-то таинственное.

Оранжевые искры взлетали в небо, где уже сияла россыпь таких же, только белых. Звёзды. Я пытался уместить в своей голове тот факт, что мы на самом-то деле несёмся прямо сейчас с огромнейшей скоростью сквозь космос. И сегодня все почувствовали, что Земля — этот наш космический корабль, единственный, кстати, — может дрогнуть. Насколько она прочна вообще? Ой, страшно. Падать-то высоко с неё, и кислорода там, говорят, нет.

Я придвинулся ближе к огню и протянул руки к удивительной пляске языков пламени: синие, белые, оранжевые, жёлтые, зелёные, красные, фиолетовые сполохи... Как гармонично и красиво. Мир вообще очень мудро устроен. Посмотришь на лист дерева — прожилки, клеточки — всё так технично, бежит там жизненная сила, растёт. Кленовые «самолётики» кружатся и падают вниз, чтобы прорасти в коре планеты, питаясь соками, бегущими там, внутри... И мы, ребятишки, потом бегаем и рассаживаем юные деревца подальше друг от друга, чтобы им было просторнее.

А моё собственное тело? Как оно работает-то, а? Это же ещё придумать нужно было. Я почувствовал уважение к разуму этого неведомого Кого-то, кто так всё спроектировал и воплотил в нашем мире. И понял, что мне нет смысла беспокоиться о случайностях. Мой разум куда менее велик, чтобы быть способным всё учесть и проконтролировать на уровне Создателя Мира. Всё, что я могу, это постараться сберечь свой дом...

Не уверен, что мог тогда сформулировать это так складно, но чувство чего-то невероятного, огромного, перед чем хочется почтительно притихнуть — заставляло бегать по моей коже полчища невидимых мурашек. Наверное, я для них тоже как целая планета, летящая куда-то в жизнь, дрифтуя на виражах, когда опасно, и задумчиво мечтая вот в такие минуты, как эта. Может, у этих мурашек там цивилизация, на мне. Аккуратнее надо жить, не пугать их.

Вслух же я тогда сказал:

— Говорят, на огонь можно смотреть бесконечно.

— Нельзя, — откликнулся Ворон. — Уснёшь и сгоришь.

Тогда мне эти слова тоже показались какими-то особенно мудрыми, может, оттого и помню до сих пор.

Перед тем, как уйти, Вовка отдал мне свои часы. Обычные электронные, но, как водится, конечно же, только на первый взгляд! Он сказал, что зашифровал там внутри послание для меня и, если я подберу нужную комбинацию кнопок, то смогу его прочесть. Не помню, смог ли я разгадать ту Тайну Времени или это просто была его шутка...

***

— Это те часы, о которые Тень сломала клык? А, Антош?.. Антош? Антош?!

— Юлька... я горю, кажется. Но не больно, только холодно...

Замолчал. Всё. Улетел.

— Ай, как нехорошо... Как...

Это уже Гайка говорила самой себе, раскачиваясь. Что делают в таких ситуациях? Что ей делать? Никогда особо не верила в Бога, но... Боже, помоги... Подскажи... Я же всё сделаю. Это же не может быть конец!

А если...

Гайка наклонилась и поцеловала Лиса. Но чуда не случилось.

— Что я делаю вообще?..

«Паникуешь. Ты паникуешь», — с готовностью откликнулся внутренний голос.

— Наверное.

Всё выглядело и чувствовалось так, словно игра закончилась.

«Или началась всерьёз», — голос звучал невозмутимо, что слегка сдерживало безумие. Впрочем, что за голос-то? Внутри хихикнуло.

А Сталкер?! Он же... Где он? Лестницу ведь оторвало ко всем чертям. Гайка задрала голову вверх и крикнула:

— Глеб!!!

Ведь его так зовут. Не Малой и не Сталкер. Когда мы сталкиваемся с чем-то всерьёз угрожающим жизни, мы всегда вспоминаем настоящие имена.

Никто не отозвался. Белый Ворон давно уже улетел, унося в клюве драгоценную бусину Света. Душу Сталкера.

Гайка расхохоталась. Это, наверное, уже истерика. Девчонка вцепилась зубами в свой палец и попробовала унять дрожь.

— Так. Взять себя в руки. Тайна времени, тайна времени... А ну-ка... Я верну, Лис.

Она аккуратно сняла часы с руки Антона и стала думать. Подобрать комбинацию. И так не то. И так. Просто настройки. Будильник. Тьфу! Девчонка зло вдавила внутрь все кнопки и экран тоже вместе с ним. Он залился радужными разводами. Но потихоньку восстановился. Также отдышалась и Гайка.

— Так не получится. Мне сперва нужно понять — что я ищу. Что я хочу? Тогда я смогу и разгадать — как к этому прийти, и как «взломать» эти чёртовы часы.

— Если там вообще есть какой-то смысл, — включился голос.

— Есть.

— Это просто часы. Твои друзья погибли. И ты тоже скоро разделишь их судьбу.

— Да кто ты вообще такой? Ну-ка брысь из моей головы. У меня вся жизнь — подтверждение того, что волшебство существует.

— Или того, что у тебя слишком богатое воображение, и ты не отличаешь свои фантазии от реальности.

— Нет никаких фантазий, нет никакой реальности! Есть разные способы восприятия того, что происходит! Я хочу развернуть время в другую сторону!

9:47

9:..

.⁞.6 9:46

1:47

— Виталька, живой! Лис!

Гайка вскочила с пола и бросилась к ребятам, сжав их в объятиях. Друзья растерянно обняли её.

— Гай, ты чего? Только же спокойно сидела. Эй, ты ревёшь, что ли? Что с тобой?

— Ничего. Ничего, ребят. Всё хорошо.

— Что случилось?

— Я немного заглянула в будущее. Нам нельзя тут оставаться.

Лис прищурился. Серые льдистые глаза. Но, слава Богу, никакого электрического сияния вокруг зрачка.

— И что же там в будущем, Юль?

— Вы там... погибаете.

— Как ты вернулась?

— Твои часы. Ты мне рассказал.

— Ты разгадала Тайну Времени?

— Наверное... Да. Не всю. Но мне и не надо всю. Главное, что вы живы, и мы можем что-то изменить.

— Вы о чём? — Виталька явно не понимал сути разговора.

— Это долгая история, Виталь. Я расскажу, когда мы выберемся. А сейчас просто поверь. Тебе нужно нарисовать мост. Один его край будет идти как будто из неба, или из снов, что-то такое... Я так чую. Опора будет стоять здесь, на этой площадке, она эпицентр. А второй край моста нарисуй где-то в наших знакомых местах, не знаю, на берегу речки, той, что у бомбоубежища. Сможешь?

— Думаю, что да. Я, правда, не до конца понимаю, зачем.

— Чтобы Глеб смог вернуться.

И вот Виталька уже рисует мост, не задавая больше вопросов. Лис задумчиво смотрит на свои часы. А Гайка шепчет стихотворение.

Рождалась акварель из слёз... И мои пальцы рисовали

На сером небе синий мост, ведущий в сумрачные дали

В надежде пересечь туман и дотянуться до рассвета.

Пусть эта краска — лишь обман, но мне хотелось верить в лето.

Иначе чем жива душа, когда бредёт во тьме на ощупь?

Что заставляет сделать шаг? Ещё один, ещё... сквозь толщу

Болотной вязкости ума, шизофреническую поступь.

Шёл бы по дну, но нет и дна! Лишь отражений моих россыпь.

Свой крик подаришь небесам! Но нет ни эха, ни ответа...

Вот — Бог, и вот его глаза. Он тоже курит сигареты.

И он не знает, как и я, идём мы к цели или просто

Смиряем с вечностью себя, пытаясь прыгнуть выше роста.

Пытаясь что-нибудь создать, такое, чтобы не напрасно!

Что заставляло бы искать миры, где солнечно и ясно,

Других, кто будет после жить. Они, возможно, будут ярче —

Сильнее смогут полюбить, и не сгореть, а стать лишь жарче,

И через времени поток прорваться в точку небосклона

Чтоб стать — сиянье, стать — восход. И я рисую им корону.

Рисую так, как я могу, сказать о том, что будет спето.

Ведь я всю жизнь смотрю во мглу, рождая взглядом проблеск света.

— Сама сочинила? — уважительно косится Лис.

— Нет, это Ксения Пасечник. На литературе задавали выучить любое на наш выбор, я выбрала это. Правда, поставили мне трояк, потому что тут про сигареты и шизофрению. Надо было типа что-то светлое.

— Но оно очень светлое.

— Вот и я так думаю.

— Ни хрена они не понимают!

— Точно. Да Бог с ними. Это я мост Виталькин заряжала. Теперь точно сработает.

И они пошли вниз. Остановившись по пути лишь один раз, чтобы нарисовать на стене силуэт девушки, как привет самим себе, которые пройдут этим путём чуть позже.

— Быстрее! Нам нельзя встретиться с нами же.

— Погоди.

Лис снял клык с шеи и воткнул себе в руку.

— Ты что творишь, псих?!

— Что надо, — мальчишка улыбался действительно полубезумно.

А палец его уже выводил надпись кровью под рисунком.

«Удачи, Сталкер».

Глава 11. Молоко ∙ Полёт Гайки

Пустая квартира на шестом этаже. Из обстановки — кровать-рабица без матраса да жидкий полированный столик, на котором стояла железная банка и рюмка, уже пустая. В воздухе повис спёртый и кислый запах, который чуть разбавляла терпкая сладость молока. Хозяина этого логова, одинокого и заплывшего синим цветом калдыря, Лис каким-то удивительным образом выставил прочь, наказав не возвращаться до утра.

— Ты не бойся.

— Да я и не боюсь, — огрызнулась Гайка, — я просто не знаю, что конкретно должна делать и где я там найду Глеба... И что такое вообще это твоё Там!

— Оно не моё. И ты всё-таки боишься. Но это нормально.

Ждать, пока манага подействует, нужно было где-то около часа, и Гайка замолчала, не желая больше обсуждать свои страхи. Неизвестно, о чём думал Антон, а она вот просто прокручивала в голове события этого странного, сумасшедшего дня.

Вот, несколько часов назад, они с Лисом и Виталькой быстро, очень быстро спускаются по лестнице и выходят из той чёртовой Башни. Гайка вспомнила жуть, охватившую её перед открытием люка. Ей вдруг показалось, что там не будет никакого привычного подъезда девятого этажа, никакой двери Виталькиной квартиры... что они застряли тут навечно. Да что там... Ужас начался ещё раньше. Явно ощущалось, что по пятам за ними идёт чёрный зверь. Потом, что лестничные пролёты не кончатся никогда. Виталька молчал, равнодушно переставляя ноги, он ушёл куда-то в себя, и добро ещё, что не упирался, позволял себя тянуть за руку. Но отпусти — и остановится. Лис нёсся вперёд, сжав Гайкину ладошку до боли. Он буквально тянул их оттуда, на энергии собственного злого упрямства: «Выберемся, я сказал».

И они не спорили, позволяли себя вести и тащить. Сейчас Юлька понимала, что, без Лиса, она да Виталька — просто легли бы там на ступеньках и остались. Знал ли Антон, что выход всё-таки есть? Откуда бы... Верил, значит, только, и не позволял сомневаться. Ни себе ни им.

И вышли. Лязгнула крышка люка. Вот Гайка уже помогает закрыть замок. Руки её трясутся, она обдирает пальцы о железо, но это не важно и даже не больно. Главное, что выбрались.

Дальше Виталька отправляется на берег реки. Лис объясняет ему, что там нужно будет встретить Глеба, когда тот придёт по нарисованному ими мосту. Объясняет, что идти надо в обход, осторожно, чтобы ни с кем не встретиться. Особенно с самим собой. Виталька кивает и уходит, кажется, не имея ничего против перспективы остаться в одиночестве и разложить мысли по полочкам.

Гайке же Антон говорит вот что:

— Сейчас мы с тобой пойдём в больницу.

— Что-то случилось?

— Что-то случится! Не тупи, Юль, пожалуйста. Просто послушай.

— Хорошо, — голова у девчонки ехала от всех этих событий, и скажи он ей сейчас, что они превратятся в птиц и улетят на юг, она бы тоже просто приняла это как факт.

— Мы идём к Ольге Александровне. Я с ней подружился, ещё когда лежал там. Она нам поможет. Ты лучше вообще молчи, говорить буду я. Ну, подыграй там по ситуации, если что. Хотя не обязательно. Главное, не удивляйся. Не пали меня, в общем. Поняла?

— Наверное.

— Ну, ладно.

И вот они уже тянут обшарпанную дверь больницы, та поддаётся со стоном, открывая пустой коридор. Кабинеты по левую и правую сторону, ребята несутся почти бегом, стараясь не шуметь, конечно. Но всё же несутся.

— Эй, орлы! Куда спешите?

— Тёть Оль! А мы вас и ищем.

Улыбка исчезла с лица медсестры, когда она учуяла интонации Лиса. А голос его и правда звучал тревожно.

— Что произошло, Антон?

— Мы... Я... Глеб... Можно нам зайти куда-то? Я не хочу здесь говорить.

Гайка изумилась, не подавая виду, конечно. Куда делся тот собранный Лис, который только что вывел их из Башни? Теперь перед ней стоял растрёпанный и растерянный мальчишка. Притворяется так хорошо, что ли? Вот это да. Хотя эмоция была настолько заразительной, что и сама Гайка ощутила нервозность и пискнула в сторону тёть Оли:

— Пожалуйста...

Благодарное пожатие от Лиса. Вот ведь жук.

— Да... да, да! Заходите, вот, на посту никого сейчас. Ну, что там у вас?

— Мы...

— Да не тяни ты! Вот как жилы тянешь, ей-Богу.

Судя по всему, волнение на лице Ольги Александровны уже достигло точки придумывания ужасных катастроф. Она сняла бейджик и небрежно засунула его в вазочку с карандашами. Потом искать будет, явно же не запомнила. Лис же «собрался с духом» и выпалил:

— Мы манаги наварили, и Глеб там... Плохо ему, в общем.

— Чего наварили?!

— Конопля, тёть Оль, и сгущёнка, там, варится и это...

— Да знаю я, что это такое! Я вам говорю — вы совсем с ума сошли?! У вас мозг есть вообще или нет, вот что мне интересно? Где он?

Антон вжал голову в плечи, словно опасаясь, что ему прилетит по голове, но Гайка видела, что нифига он не боится, и просто охреневала со всей этой сцены. Даже не пришлось разыгрывать смущение, потому что такого поворота Юлька не ожидала. Интересно, с чего Лис вообще решился на такое... С чего он взял, что это хорошая идея? Но... тут уж влезла, держись, стой до конца. И Гайка стояла, аккуратно прислонившись к шкафчику с документами, историями болезни и справочниками.

— За Глебом Виталька присматривает. Да всё хорошо будет, тёть Оль. Я с таким уже сталкивался.

— С чем ты сталкивался?!

— С передозировкой.

— Вы меня в гроб вгоните, - женщина опустилась в кресло и продолжила уже тише. — Ну а от меня вы чего хотите в таком случае, черти? Ему промывание делать надо.

— Мы делаем, - деловито ответил Лис.

— Ну-ну.

— Вы нас перед родаками прикройте, тёть Оль?

— Ёб твою мать, Антон.

— Пожалуйста.

— Мне интересно, с чего ты взял, что я буду участвовать в твоих манипуляциях?

Гайке тоже было интересно. Лис же вздохнул и пожал плечами, не ответив ничего. Ольга Александровна тоже вздохнула и неожиданно сказала, совершенно спокойным тоном:

— Ну, говори телефон его родителей...

— Ой, спасибо!

— Спасибо... Лис ты и есть. Диктуй.

И вот Юлька слушает нехитрый телефонный разговор, где Ольга Александровна объясняет родителям Глеба, что он сейчас в больнице. Нет, ничего страшного, просто сильный ушиб. Да, кость цела. Нет, незачем приходить, не надо отпрашиваться с работы. Останется до утра, да. К обеду придёт, да.

— Спасибо, — выдохнула Гайка, ощущая, как огроменный кусок гранита свалился с её сердца.

— Я так понимаю, что бесполезно просить вас больше никогда такого не устраивать. Но я Богом вас прошу, Юля, Антон, будьте осторожнее. Вам жить да жить ещё, что ж вы лезете во всю эту грязь.

— Мы постараемся, тёть Оль.

— Ну-ну. На твою ответственность, Антон.

— Я понял. Спасибо ещё раз...

Одуванчики, маленькие солнышки, приветствуют их у выхода. Гайка садится на корточки и гладит их по жёлтым пушистым головкам. Лучи света отражаются в её волосах. Лис задумчиво курит.

— Как хорошо-то, Антош... Погода хорошая.

— Да.

— Ты задумался о чём-то.

— Да.

— Расскажешь? — Юлька встаёт и снимает с рукава божью коровку.

— Мы выиграли немного времени... Но мало нарисовать мост, надо ведь и помочь его разглядеть. Я боюсь, что Глеб не сможет его увидеть там, где он сейчас находится.

— А где это — Там?

— Я не знаю, Юль.

— Но так рассуждаешь, как будто знаешь.

— Догадываюсь, может. Думаю, что это похоже на сон, или вот на те места, куда попадаешь... Ты пробовала молоко когда-нибудь вообще или кашу?

— Нет. Мне как-то это не интересно.

— Ну значит, попробуешь, — рассеянно отметил Лис, как о чём-то, что давно уже решил.

— Что? А ты у меня вообще спросил — хочу ли я чего-то подобного?

Антон вздрогнул и как будто очнулся. Выбросил окурок, усмехнулся и пошёл прочь.

— Ты куда?! — Гайка не очень понимала, что происходит.

Догнала и осторожно взяла за руку. Он отдёрнул, но остановился. В глаза не смотрит, бросил:

— Тебе же не интересно.

— Ты почему такой злой вдруг стал?

— А тебе, что, вообще плевать на Сталкера? Ну, ушёл друг и хрен с ним, да?

На Гайку как ведро ледяной воды вылили. Почему он так с ней?

— Конечно, мне не плевать! И ты прекрасно это знаешь!

— Тогда почему ты не хочешь ему помочь?

— Я — не хочу?! Да я просто не знаю — как! А ты ещё и орёшь на меня!

— Орёшь тут пока только ты.

Они постояли ещё вот так среди одуванчиков. Потом Юлька выдохнула и начала сначала:

— Слушай... Я ничего не понимаю.

— Да. Ты ничего не понимаешь.

— Ну так объясни!

Антон взглянул на неё и медленно проговорил:

— Ты сейчас, возможно, подумаешь, что я шизанулся.

Юлька открыла было рот...

— Погоди. Не перебивай. Я пойму, если ты откажешься. Но мне бы очень не помешало твоё участие. Дело в том, что я не уверен, что справлюсь сам.

Лис — и не справится?

— Я много сил сегодня выложил, выводя нас из Башни, это не так просто даётся, как выглядит со стороны... Как я чую, Глеб сейчас застрял в неком параллельном пространстве. Не спрашивай, как я к этому пришёл. Чутьё, так скажем. Ну и путешествовал я кое-где, да. Суть в том, что он может и не вернуться. И, если мы не хотим слышать через пару недель о нём фразу «пропал без вести», то мы просто обязаны протянуть ему руку. Понимаешь? До меня поздно дошло, что во всей этой движухе как-то не подразумевалось возвращение Сталкера. Он что-то там должен, кого-то там найти, что-то сказать или сделать... Но как будто и речи не шло об обратном билете! А ты спрашиваешь, почему я злюсь... Вообще не надо было его отпускать! Я же ещё и направлял: «Иди, давай, не повторяй моих ошибок». Тьфу. Как его теперь вернуть?

Они помолчали, шагая по тропинке в сторону гаража. То был такой заброшенный гараж, в котором владелец не появлялся никогда. Неясно было даже — есть ли он. Не то чтобы Гайка и Лис осознанно направлялись в это место... Просто ноги привели, как говорится. И Юлька рискнула нарушить неуютное молчание:

— Я поняла. Ты хочешь сварить этой манаги...

— Дурацкое слово. Молока.

— Молока. И чтобы мы отправились на поиски Сталкера?

— Не мы, Юль. Ты.

— Почему так?

— Потому что кто-то должен будет остаться в ясном уме и присматривать, чтобы всё было в порядке. Я с этим справлюсь. Ты за мной не уверен, что уследишь. Как минимум потому, что я тебя сильнее. Да и опыта у меня больше.

— Ну-ну, — повторила Юля интонации медсестры, с лёгкой усмешкой смотря на "опытного" тринадцатилетнего Антона.

А потом ей стало стыдно. Потому что он и правда разбирался в чём-то таком, куда она даже не заглядывала... Постоянно что-то изучал и копал информацию... И чувствовал ответственность за друга. Всерьёз. И за неё тоже. И не обиделся в ответ на её поддразнивание, хотя отлично понял тон. Стоит и смотрит вот так, просто, а взгляд такой, как будто ему лет сорок, не меньше. И Гайка не выдержала это противостояние глаза-в-глаза, словно услышала изнутри себя самой: «Он прав».

— Ладно, Антош. Извини. Что мне нужно делать?

— Да ничего особенного, — Лис уже ковырял замок гаража давно сделанным по оттиску со скважины ключом. Тот, хоть и не идеально, но всё-таки подходил. Ребятня прятала ключ здесь же, в дупле клёна, чужой бы не взял, да и не догадался, что старое дерево хранит секрет. — Полетаешь немного.

Некоторое время они пробыли в гараже, где всё давно было приспособлено для Лисьих алхимических экспериментов с травой: плитка-одноконфорка, маленькая кастрюлька, даже банка сгущёнки нашлась. Юля с любопытством наблюдала за процессом. Затем они прибрались и вышли из гаража. Нужно было найти удобное место повыше над землёй, чтобы взлетать было проще.

***

И вот они уже в той квартире на шестом этаже. Лис не стал объяснять, что ей ждать от изменённого состояния сознания. Специально. Сказал, что только её нетронутая интуиция и способна учуять тропинку между мирами, пройти по грани и не разбиться. И ещё сказал, что ему ничего не покажется странным, даже если она будет откровенно гнать. Что, в общем-то, других вариантов у них и нет.

Гайка проснулась от того, что в комнате кто-то был. Да, проснулась. Видимо, успела задремать, незаметно для самой себя...

— Лис?..

Но друг не откликнулся. Вышел куда-то. Наверное, ненадолго, потому что обещал ведь присмотреть. Но чьё же присутствие Гайка тогда ощущала? Волоски на руках встали дыбом. Не от холода. Не от страха. Девочку накрыла волна потустороннести. Такое ощущение, словно рядом с кожей проводят магнитом... Особенным таким, который притягивает не железо, а, наверное, кровь. Что, если эритроциты сейчас выскочат через кожу, продырявив её миллионами микро-пулевых отверстий? Ой, нет, не надо об этом думать.

Юлька чувствовала, что думать надо было о чём-то хорошем. О чём же... О чём-то красивом. О...

— Здравствуй, — к кровати подошла девушка.

Прекрасная. И совершенно голая. Впрочем, её волосы были настолько длинными, что она легко могла в них укутаться вместо одежды. Это совершенно точно была галлюцинация, поэтому Гайка не стала отвечать. Ну, подумаешь, вроде и не страшно. Просто глаза закрою, и она исчезнет.

— Ты меня не узнаёшь? Почему ты молчишь?

Юлька вздрогнула. Рабица скрипнула.

Наверное, это Антон сел рядом просто, а она думает, что это та, голая. Глючит её, ожидаемо же. Юлька всё же не выдержала и приоткрыла глаза, убедиться, что это Лис. Но нет, рядом была всё та же... Венера! Да. Она её узнала. Это девушка с картины Сандро Боттичелли «Рождение Афродиты». Им в школе как-то задали найти любую известную картину и рассказать о ней. И Юлька помнит, как пыталась срисовать голову Афродиты. Точно. Те же локоны. Какие чудесные видения! Встретиться с богиней. Гайка просияла. Афродита в ответ — тоже.

— Ты что, не помнишь, кто ты?

— Нет. А кто я? — с интересом уже откликнулась Гайка, наплевав на то, что может о ней подумать Антон. Всё равно она уже провалилась в какое-то иномирье, похоже.

— Ты тоже картина.

— Какая?

— Ты Джо-конда. А я — Ана-конда.

— Как змея?

— Как премудрый змий. Почему ты не живёшь? — Афродита-Анаконда погладила Юльку по волосам, так ласково, как не умела даже мама, — Не делаешь ничего в реальности? Ты ведь шедевр.

Не успела Юлька ответить, что она вообще-то много чего делает и переспросить — а что, правда она — это Мона Лиза, та самая, — как Венера исчезла, оставив в комнате лёгкий аромат лаванды и фиолетовый дым. Всё же это было великолепно. Уже ради одного такого момента стоило сюда нырнуть... Гайка испытала глубокое чувство благодарности к Лису и его талантам, и радость по поводу этого волшебного приключения. Даже чуть-чуть рассмеялась.

Аккуратное покашливание прервало этот восторг. Комната сразу стала обычной, и ничего не напоминало больше о недавнем присутствии здесь настоящей античной богини.

Лис до сих пор не пришёл. Стемнело.

«Надо бы свет включить», — подумала Гайка.

Хотела встать, но поняла, что не может. Тело отказалось подчиниться такому простому приказу. Это... странно. И жутковато.

Кашель донёсся снова. Откуда-то из затенённого до черноты угла.

Там, в темноте что-то было. Гайка явно это чувствовала. Ничего не было видно, но ощущение присутствия сводило с ума.

— Клац, — так захлапываются челюсти зевающей собаки.

Ещё больше стемнело, как-то резко на несколько тонов сразу. До рассвета далеко. Почти невыносимый накал страха заставил вглядеться в угол комнаты. Юлька откуда-то знала, что ничего не увидит, но так было лучше, чем не обращать внимания. Если не обращать внимания, оно подбирается ближе. А ещё Юлька знала, что если действительно что-то увидит, то потеряет рассудок.

Ыашшс... — прошелестело из угла.

По Юлькиной руке поползли пауки. Но пауков она как раз и не боялась. Почему-то это успокоило. Кто-то просчитался с оформлением ужастика, а значит, кто-то это делает. Кто-то хочет её запугать. Пф. Никакой, значит, мистики.

— Я знаю, чего вы хотите, — Гайка решила прояснить ситуацию вслух. Это она хотела сказать, то есть. Но язык не подчинился. Веки тоже отказались моргать. Вот это бред. Нафиг она вообще сюда полезла... И Лис ещё бросил.

В голове зазвенело, и Юля куда-то полетела, как будто падая сквозь этажи, только очень медленно и плавно. Высоко. В животе захватывает. Мягко. Тепло. Звёзды. Не страшно. Может, так умирают? Сперва страшно, а потом просто какое-то тянущее забытье.

Очнулась возле моста.

***

— Намунама! Ыашс!

— Полдня здесь ошивается, — стражник сплюнул себе под ноги и перегородил проход на мост.

— Мумана!! — вопила безобразная длинноволосая старуха, размахивая тощими руками и брызгая слюной.

— Вон пошла, проход по мосту платный!!! Пла-тный! Двадцать рублей, — он два раза показал растопыренные пальцы и добавил, обращаясь к Гайке, — Не понимает.

Юродивая какая-то.

— Наума... — промямлила старуха, встретившись на секунду глазами с Юлей, и замолчала, никуда, впрочем, не отходя.

Гайка аккуратно обошла её, сунула стражнику двадцатку и зашагала по мосту. И, хотя на той стороне у неё были важные дела, всё равно весь день мыслями она возвращалась к несчастной старухе. При этом чувство жалости мешалось с брезгливостью, стоило только представить перекошенное лицо и отсутствующий взгляд.

Вечером предстояло возвращаться той же дорогой. В кармане куртки лежали последние 20 рублей и горсть мелочи. Монеты оттягивали карман и стукались о ногу в такт шагам. Гайка напевала про себя какую-то привязавшуюся песенку, и торопилась домой.

Под каблуками глухим стуком отозвался деревянный мост. Положив деньги в руку стражнику, шагнула на землю, сделала пару шагов и... увидела усталую женщину, сидящую возле перил. Длинные каштановые волосы разметались по плечам, на лице блуждала странная улыбка, руки небрежно сложены на коленях. Её облик о чём-то Гайке напомнил... Внезапно она мотнула головой, отгоняя сон и раскрыла глаза. Медленно посмотрела на девочку, и та оцепенела — это и была та самая старуха. Только моложе. Бред какой-то.

— Ыашссс... - свистяще прошелестела она. В осмысленном уже взгляде плясали бесенята. Смотрела насмешливо, хотя может и показалось.

Скорее всего, показалось. Юлька прошла мимо и ускорила шаг, стремясь поскорее оттуда уйти.

— И ведь так весь день и сидит! — донёсся голос стражника.

Гайка испуганно обернулась. Он негодующе покачал головой. Женщина смотрела вслед и улыбалась. Дёрнувшись, Юля пришла в себя и почти побежала прочь. В голову лезли мысли о ведьмах и проклятых аномалиях. А потом она почему-то забыла про мистику и подумала о том, что эта женщина провела у моста весь день, так стремясь попасть на ту сторону, что наверное ей очень было это нужно. Гайка остановилась и обернулась. Но у моста уже никого не было. Стражник зевал и смотрел в воду.

Сердце у Юльки забилось обеспокоенно, оглядевшись, она увидела, что женщина уходит по узкой тропе в сторону заката. На траву падали золотистые лучи, свет бил в глаза и можно было увидеть лишь удаляющийся силуэт. Повинуясь безотчётному порыву сердца, Гайка вдруг кинулась ей вдогонку.

— Подождите! Девушка! — окликнула её, попутно замечая, что движения силуэта плавные, будто танцующие.

Она обернулась. Остановилась. Гайка подбежала и замерла, любуясь. Куда делась прежняя полоумная старуха! На неё смотрела юная зеленоглазая девушка. Смотрела и смеялась. Да так её что-то рассмешило, что в уголках глаз заблестели маленькие слезинки. Юля смутилась и достала горсть монет из кармана, пересчитала, неловко уронив рубль на землю, и протянула ей:

— Возьмите, здесь двадцать... вам надо. Наверное.

Отсмеявшись наконец, она спросила:

— Ты уверена?

Юля замялась. На мгновение показалось, что трава вокруг усыпана сверкающими бриллиантами. Ослеплённо зажмурилась, открыла глаза снова и ответила:

— Да.

Девушка снова засмеялась. Практически силой Гайка впихнула ей деньги, развернулась и пошла не оглядываясь. Сразу стало легко и как-то... правильно от своего поступка. Только смех этот ещё долго звенел в ушах.

[ Там-дам-дам-пам, там-дам-дам-пам! ]

1. Запомнить.

2. Забыть.

Помнить...

*Переливчатый смех. Деточка, ты делаешь ошииибку*

— Важнее, что я делаю что-то настоящее! — крикнула бы Юлька, но из клюва вырвался сухой клёкот.

Сова расправила крылья и уверенно полетела в бездну. Тот, кого она ищет — там. Не беда, что мрак, глаза совы видят и так. Она найдёт. И силы её крыльев хватит на полёт туда. И обратно.

Глава 12. Город ∙ Сталкер и Солнечный Зайчик

В такие ночи, как эта, в Городе царит мрак. Кому-то это на руку, кому-то на погибель. Зоя не относилась ни к первым ни ко вторым, она просто вышла из дома добыть несколько крыс, так как еда закончилась. Соблюдать осторожность, конечно, следовало, но в целом, обычное дело.

Звёзды сияли прекрасно. Наверное, это единственное доступное наслаждение красотой. Девочка улыбнулась, подставив лицо северному ветру, и нашла знакомые с детства созвездия. А вон там что? Луны ведь сегодня быть не должно, месяц вчера совсем истаял... Да и не луна это, верно. Белое пятно шевелится и приближается. Точка в ночном небе увеличивалась в размере, приобретая узнаваемые очертания... крыльев. Птица неслась в захватывающем дух наблюдателя пике. Она охотится? Но в том месте не было ни одной крысы, уж у Зойки глаз намётан.

Отчётливый шлепок заставил вздрогнуть. Вот чёрт. Девочка никогда раньше не видела, чтобы пернатые заканчивали жизнь самоубийством. Да ещё настолько целеустремлённо. Обычно так вели себя только люди, у которых конфисковали всё. Отец научил Зою ни во что не вмешиваться. Особенно в то, что кажется необычным. Хотя случившееся было из ряда вон даже для Города. Она не собиралась ничего делать... только посмотреть — сокол это или просто голубь. Летел как сапсан, но откуда им тут взяться, так далеко от степи?

Зойка уже подвинулась к краю чердака, чтобы спрыгнуть на землю, когда ситуация изменилась. Птица исчезла. Вместо неё на асфальте лежал и не шевелился мальчишка, а рядом стояли двое.

— Да пойдём поищем нормальное мясо. Этот помер поди уже давно, — лица не видно, интонация презрительная.

— Сейчас проверим.

Один присел на корточки и потряс лежащего за плечо.

— Долго ты будешь возиться с этой падалью?

Мысок ботинка врезался под рёбра лежащему. Зойка вздрогнула, представив — каково. — Чего творишь?!

— Время экономлю.

Мальчишка согнулся пополам, больше инстинктивно, чем защищаясь.

— О, живой! — пнувший обрадовался.

В темноте блеснуло лезвие.

Отец учил Зою выживать, и, согласно закону самосохранения, сейчас нужно было остаться в укрытии, не выдавать себя. Но рука её уже схватила камень и швырнула в сторону ублюдков. Звук заставил их отпрянуть.

— Кто здесь?

Вскочили, озираются. Зашедшийся в кашле мальчишка перевернулся на живот и пытается встать. Слишком медленно. Либо никогда не попадал в такие передряги, либо совсем не соображает. Грохнулся-то вон с какой высоты...

Зойка кинула ещё камень.

— За идиотов нас держишь? — рявкнул в темноту тот, кто пинал.

Он почти угадал с направлением, чуть ли не пересёкшись взглядом с Зоей. Сталкиваться с ними в открытую девочке совсем не улыбалось. Это безрассудно.

Что же?.. Прожектор скользнул по соседнему переулку. Никогда ещё Зоя так не радовалась ему.

— Бежим!

Двое моментально передумали задерживаться здесь. Видимо, у них не было никакого желания сталкиваться с лучом. У Зои, кстати, тоже. Но она всё-таки успела спрыгнуть и затащить пацана в тень. Тот не сопротивлялся, наоборот, пытался как-то помочь ей, хоть ноги его и не очень слушались.

— Ты кто?

— Тихо.

Рот ему пришлось зажать, на всякий случай.

Стук шагов. Залитая ярким светом улица. Громкоговоритель, призывающий всех выйти самим, а иначе будет хуже. Ага. Прошли мимо. Видимо, никого специально не искали, так, обычный дозор.

— Я — Зоя. Сам-то ты кто?

— Глеб, — мальчишка смотрел уже более осмысленно.

Щуплый какой-то, по такому не скажешь, что умеет стрелять или обращаться с кинжалом. Но, может, он знает какую-то магию?

— Ты умеешь превращаться в сокола, Глеб?

— Нет... То есть, это не я. Не сам. И это не сокол. Это ворон.

— Белый?

— Да. Альбинос, наверное.

— Что с тобой случилось?

Глеб прикрыл глаза. Под веками ещё стояло зарево. Но не прожектора, а другого, того Света. Он помнит, как ударил в бубен с нарисованной на нём пентаграммой. Помнит раскат грома, возникший от этого удара. Помнит, как появившийся из ниоткуда ворон клюнул его в солнечное сплетение. И помнит, что должен кое-кого найти.

— Долгая история.

— Хм. Ну, так как я тебя спасла, считай это платой. Рассказывай.

Домой Зоя его не пригласила. Прийти без добычи да ещё и с гостем — вряд ли отец будет в восторге. Но улица точно была не подходящим местом для разговора, да и в животе уже урчало, поэтому они пошли в заводскую столовку. Тут работала Зоина подруга, и иногда девочка пользовалась этим знакомством, чтобы поесть. Только в крайнем случае, если еды совсем не удавалось достать. Наглеть в таких делах не стоит — и саму заметят, и подругу можно подставить.

— Делай то же, что я. И молчи.

Глеб кивнул в ответ. Голова кружилась, но идти он уже потихоньку мог. Даже кстати было, что его немного шатало — больше подозрений вызвал бы здесь бодрый и розовощёкий. А так, бледный мальчишка в грязной куртке... Да сколько их таких.

Они медленно продвигались к проходной. Глеб боялся, что будет какая-то особая процедура досмотра, которую он обязательно не пройдёт, но спокойствие Зои утихомиривало эти опасения. И действительно, охранник на входе привычным жестом схватил Глеба за руку, задрал рукав и шлёпнул печать, предварительно на неё подышав. Фиолетовое «ЗБП-4», обведённое кругом, вызывало какие-то тоскливые ассоциации.

— Что такое ЗБП? — наклонившись к самому Зойкиному уху, прошептал Глеб.

— Сдурел? — с присвистом откликнулась та. — Сказала же молчать. Позже поговорим.

Заходящие на территорию завода люди делились на несколько ручейков и двигались дальше к серым зданиям. Никто не разговаривал, все привычно переставляли ноги. Сперва ребята шагали вместе с одной толпой, а потом... Глеб не успел даже отследить — настолько технично это произошло... Потом Зоя крепко взяла его за пояс и перенаправила в сторону. Ноги шагнули, повинуясь новому вектору. И вот Зоя с Глебом уже обходят здание и оказываются во внутреннем дворике. Пара дверей, лестница, коридор...

Рыженькая девчушка на раздаче еле заметно улыбнулась Зое. Вопросительно посмотрела на Глеба. Тот не понимал причуд немого разговора, но, видимо, что-то всё же было решено, потому что спустя пару минут он уже держал тарелку горячего супа, только теперь понимая, как же есть охота!

Суп не сказать, что был шикарен, какой-то сизый рассольник с одиноко плывущим в жиже куском картошки. А, нет, не одиноко. Ещё лук встретился. Похлебав почти пустого бульона (но и на том спасибо), Глеб глянул на свою новую подругу в ожидании дальнейших действий. Та отнесла тарелку на мойку. Глеб поступил так же. Она двинулась в сторону выхода, но, убедившись сперва, что никто не заметит, пошла не вниз по лестнице, а вверх.

И вот они уже в маленькой захламленной то ли комнате, то ли кладовке... Закрыв дверь и приперев стулом, Зоя вполголоса обратилась к Глебу:

— Вот. Здесь нас никто не должен найти.

— А если всё же найдёт?

— Притворимся, что у нас свидание, — рассмеялась девочка. — Давай уже, говори.

— Всё началось с того, что мы нашли бомбоубежище.

— Погоди. Мы — это кто?

— Я, Лис, Гайка и Виталька. То есть, нашли не мы, а другие, наверное... Это просто наша компания такая. Лис — он Антон, если что. А Гайка — Юля, — сбивчиво пояснил Глеб.

Зоя улыбнулась, приободряя его продолжать. Всё она понимала или нет, но Глеб постепенно рассказал, как они с ребятами исследовали заброшенный бункер, как была в нём особенная Комната. Как он пришёл в эту комнату как-то раз один и, стоя в темноте, ощутил, что в руке его оказалась монетка.

— И откуда взялась монетка?

— Не знаю. Мы решили, что из другого мира, — смущённо ответил мальчишка, не зная, как отреагирует Зоя на такие предположения.

— Мм... Она у тебя с собой?

— Нет, я её выбросил.

— Что? Выбросил?! Это же удивительный предмет из другого мира, насколько я поняла тебя.

— Ну да. Понимаешь, — Глеб вздохнул, — я же говорил, что это долгая история.

— Ладно.

— Там было написано «1 луар», если тебе так интересно.

— Луар?!

— Да. А что?

— Это... ничего.

— На «ничего» так не реагируют.

— Ну, в общем... У нас были раньше в ходу луары. Давно, когда ещё платили деньгами, а не едой. Сейчас даже один луар — целое состояние. Выкинул, говоришь?

— Да...

Глеб уже давно догадался, что его занесло именно в тот мир, откуда была монетка. И что отвертеться от этого приключения не получится. Остаётся только его пройти. Помолчав немного, он спросил, заранее предчувствуя ответ:

— А как этот город называется?

— Так и называется. Город.

— Далеко от Москвы?

— Далеко от чего?..

— Забей. Ладно. Так. Я обрёл этот луар в заброшенном бомбоубежище. И мне сказали найти того, кто вручает ребятам подобные подарочки.

— Кто сказал?

— Шаман. Он не настоящий шаман, это прозвище. Хотя сейчас я даже не уверен. Может, и настоящий.

— Интересные у вас обычаи...

— Да просто погоняла. Клички. У вас нет, что ли, такого?

— Да есть, но обычно это что-то вроде ругательства.

— Хочешь, я дам тебе имя? — неожиданно для самого себя спросил Глеб.

— Хочу.

— Ты — Солнечный Зайчик.

— Спасибо... — Зоя просияла, и зайчики-лучики и вправду показались на мгновение в золотистых её глазах. — Это так необычно. А ты кто по прозвищу?

— Сталкер, — Глеб помрачнел, вспомнив, что он тут ищет. — Так вот, про монетку. Мы с друзьями отправились искать мир, из которого она. Долго объяснять, как именно, но мы оказались в Башне и долго-долго поднимались по её ступеням. Подниматься становилось всё труднее, чем выше, тем старее становилась лестница. Некоторые ступени отсутствовали, приходилось карабкаться и подтягиваться. И в какой-то момент остался путь только для одного. И я пошёл дальше один. Друзья остались меня ждать... Ты слушаешь?

— Да-да, конечно, это очень интересно. Похоже на сон, мне снится порой что-то такое, только я никогда не могла подняться на самый верх.

— А я поднялся, — просто сказал Глеб.

— И что там?

— Дверь с цифрой «8».

— Ты... открыл её?

— Ну, конечно. Иначе зачем я шёл? За ней был космос. Настоящий. Вселенная, полная звёзд, Зой.

— Красотища...

— Да. Я стоял на пороге вечности. И вдруг понял, что моя монетка — она тоже звезда, она хочет к своим. Что я должен её отпустить. И я её бросил туда. Понимаешь?

Глеб посмотрел Зое прямо в глаза. От её ответа зависело, по пути им или нет. Засмеёт, скажет, что идиот, расстался с такими деньжищами, — и волшебство сразу закончится. Но Зоя, Зайчик Солнечный! Она кивнула. Понимает, значит, что так и вправду было нужно.

— И вот тогда появилась она. Габриэль. Точнее, посланница от неё. Такая. С крыльями... И Тень, с бубном. Они превратились в белого ворона. И вот я здесь.

— Габриэль?!

— Тебе знакомо это имя?

— Ещё бы. Это наша принцесса.

Зоя смотрела на Глеба так, словно он на её глазах только что всё же превратился в сокола. И обратно. И так раз восемнадцать. Он же смотрел в ответ радостно, потому что — нащупывается нить! Не зря всё было. И не случайно. Всё правильно.

— Вот к ней мы и отправимся. Я уверен, что её и ищу.

— Уверен он... А ничего, что принцесса восемьдесят лет назад исчезла таинственным образом? Точнее, не совсем уж таинственным, там была перестрелка. Но тело её так и не нашли, так что кто её знает... И вот, с тех пор мы живём всё хуже и хуже. Хотя и тогда, говорят, было не очень. Но всё-таки без каннибализма. И деньги ещё платили... И что ты ей хочешь сказать-то, принцессе? — Зоя злилась и оттого больше напоминала молнию, чем солнечного зайчика.

— Не знаю. Наверное, пойму позже, — Глеб пожал плечами, убеждённый, что путь появится сам, как и происходило до сих пор.

— И где ты её найдёшь? Тебе, что, не дали никаких инструкций?

— Не-а.

— Супер. Кстати, ЗБП-4 — это завод боеприпасов, округ четвёртый.

Это было совсем не кстати, но выдернуло Глеба за пятку из витания в облаках.

— У вас война?

— Официально ещё нет... Но Западный Анклав всерьёз точит зубы на Восточный.

— И к какому из них относится Город?

— Ох. Ты ваще не представляешь, что происходит, — Зоя сменила тон на сочувственный, так говорят с несмышлёнышами или сумасшедшими.

— Откуда бы мне, — теперь раздражался Сталкер.

— Кратко перескажу, что отец мне объяснял. Мы — Восток. Но по сути без разницы. И по ту и по другую сторону люди гибнут от нищеты и голода. Наш выбор сводится к нескольким вариантам: пойти на войну и стрелять в таких же, живых и тёплых, имеющих семьи и сердце... Все понимают, что денег ждать от этого не стоит, но солдатам обещают списать все долги и многие идут туда — от безысходности, под давлением родни или карателей. Можно работать за еду на заводах, производящих оружие. Мы с отцом выбрали не работать, не участвовать в этом мракобесии. Это наиболее достойный путь, на наш взгляд.

— И чем вы живёте?

— Ловлю крыс. Голуби тоже ничего.

— Фу блин. Ты серьёзно называешь это достойным образом жизни?!

— Ну да. Это лучше, чем есть людей.

Этот мир нравился Глебу всё меньше и меньше. Он спросил с подозрением:

— Суп из кого был?

— Какая тебе разница... Шучу. Заводская похлёбка на свиных костях. Деликатес.

— У меня уже голова гудит от вашей истории.

— Понимаю. Вот только ты её слушаешь, а мы в ней живём. Пойдём, воздухом подышим.

Спустя некоторое время Зоя с Глебом выбрались из кладовки, спустились по лестнице и ушли, никем не замеченные. Ночная смена на заводе как раз закончилась, и они так же спокойно вышли, смешавшись с толпой. Домой идти всё так же не было смысла, поэтому они пришли к узенькой речке и расположились на берегу.

Начинало светать, но несколько звёздочек ещё виднелись в небе.

— Смотри, Глеб, месяц! Тоооненький такой, только рождается.

— Не рождается, а убывает.

— Да что ты, это же месяц в форме буквы С — Создание. А, когда убывает, то Ɔ в другую сторону, палочку подставить и будет Р — разрушение. Все дети знают, вот ты даёшь!

— С — это смерть, Зоя. А Р — рождение. В нашем мире так.

Дальше они долго молчали. Глеб размышлял о том, что совершенно не понимает — что он должен тут сделать. Ну не взорвать же все заводы с боеприпасами? Не устроить революцию? Как ты попрёшь против машины войны, когда тебе девять лет? Зоя рисовала прутиком что-то на песке. Тоже думала, наверное. О чём-то своём.

— Ты спрашивала меня, умею ли я превращаться в птицу. А что, у вас такое бывает?

— Раньше не встречала.

— Не уходи от ответа. Магия у вас есть?

— Немного, — девочка посмотрела на него как-то затравленно.

— Ты умеешь что-то?

— Все умеют что-то.

— Покажешь? Ну хоть маленько?

— Нет!

— Эй, Зайчик... Что такое? Я что-то не так сказал? Я не хотел тебя обижать...

— Магия — это жизнь... И во мне её мало. Во всех нас мало. Лет до двенадцати хватит, при лучшем раскладе, если я буду осторожна! Мы рождаемся такими, и нас не спрашивают — хотели ли! А дальше что? Я не знаю, кому мне предстоит себя продать за то, чтобы жить дольше... Я не могу! Тебе! Ничего! Показать! Это сродни тому, как если бы ты просил попить моей крови.

— Прости.

Глеб понимал всё меньше. Или же больше. Да. При всей обрывочности и краткости этого разговора, картина мира начинала складываться. Написать энциклопедию о нём Сталкер бы не смог, конечно. Но люди, живущие здесь, стали ему как-то ближе. Он осторожно коснулся Зоиной руки и повторил:

— Прости.

— Ничего. Ты не знал. Это я не должна была срываться. Знаешь, я тоже сейчас о многом думаю. Мне не понять, как ты сюда попал, масштаб магии, потраченной на такой шаг — колоссальный. А ты относишься так легкомысленно... Для тебя это так просто. Даже не отдаёшь себе отчёта в том, насколько мощная сила проявляется через тебя...

— Ну а что я должен? Ходить с серьёзной рожей или биться лбом об землю в благодарностях за избранность? Я не просил так-то всей этой байды. Вот оно мне надо? Лазил себе по деревьям в дворе и лазил бы дальше. Нахрен мы вообще попёрлись в то бомбоубежище! — Глеб почти выкрикнул последнюю фразу, сжав кулаки.

— Тише.

— Себя успокой, Зайка.

— Тише, говорю. Сдалось мне успокаивать. Услышать могут, я вот про что.

— Мм...

Ещё минут пятнадцать в тишине.

— А ведь завтра будет та самая ночь. Я сразу хотела сказать, но отвлеклась. Ты меня разозлил, и я сбилась.

— Какая ночь?

— Принцесса пропала восемьдесят лет назад...

— Ты говорила.

— Не перебивай. Она исчезла, но осталась, говорят, написанная ею Скрижаль.

— Звучит прям по-библейски.

— Ты можешь просто заткнуться и послушать? Для тебя же рассказываю.

— Всё, молчу, — Сталкер изобразил, как застёгивает рот на молнию.

Зоя недоумённо подняла брови, чуть-чуть подождала и продолжила.

— Каждый год в этом месяце, как только луна начинает расти, мы отмечаем День Памяти Габриэль. Днём проходят разные мероприятия, посвящённые принцессе, а ночью начинается самое интересное. Каждый желающий может принять участие в поиске Скрижали. Это такая игра. Всем участникам перед её началом стирают память, и я не слышала, чтобы потом возвращали. Но награда такова, что добровольцы находятся всё равно.

Глеб послушно молчал, поэтому девочка ответила на незаданный вопрос сама:

— Нашедший Скрижаль будет провозглашён Принцем или Принцессой. Жизнь во дворце, богатство, а самое главное — возможность что-то изменить в устройстве нашего общества. Считается, что Габриэль однажды к нам вернётся и вместе с ней вернётся изобилие магии, и еда, и счастье, и мир... Есть такая легенда. Ну, людям надо во что-то верить... Я не очень верю, но есть и те, кто очень. Вот. Эй? Ты так и будешь молчать? Теперь уже можно, я всё сказала.

— Да что тут ответить, — Сталкер зевнул, — поспать бы. Устал я. А так история впечатляет, конечно. Почти как «Голодные игры».

— Что это?

— Фильм такой.

Зоя не стала расспрашивать подробнее, а хлопнула себя ладошками по коленям и сказала:

— Давай-ка отдохнём.

***

Площадь перед Библиотекой. Ночь. Месяц стал уже вполне отчётливым, буковка С набирала толщину. Наблюдать такое Глебу было странно, но действительно, луна здесь росла в обратную сторону.

Впрочем, это было не самое странное. Небольшая площадь была заполнена людьми. Кажется, о сне сегодня никто и не думал... Да какой сон! Когда мир обрёл принцессу. Точнее, одна девушка из добровольцев нашла загадочную Скрижаль.

Скрижаль представляла из себя потрёпанную тетрадку, которую прижимала к груди перепуганная девчонка, лет на пять-семь старше Глеба и Зои. Кажется, она не вполне понимала, что происходит. Ещё бы. Представьте только, сперва ей стёрли всю память, потом она нашла в Библиотеке какой-то дневник, а теперь она уже принцесса и её окружают люди, которые явно хотят избавления от всех несчастий и невероятной мудрости...

Люди улыбались, трогали девчонку, гладили её волосы. Какая-то мамочка поднесла ребёнка, смущаясь, как будто просила о чём-то без слов. Принцесса неуверенно погладила дитя по голове и, кажется, это именно то, чего хотела его мать. Одобрительные возгласы.

— Я не думала, что такое возможно, — шепнула Глебу Зоя.

— А я не разделяю ваших восторгов.

— Но почему? Принцесса!

— Напуганная девчонка, а не принцесса. Ты слышишь, что она говорит?

Они пробились через толпу ближе, и Зоя смогла различить слова:

— Я... не понимаю, что происходит. Я ничего не помню.

— Ты только что очнулась, принцесса, — говорит какой-то пацанёнок лет пятнадцати.

— Что со мной будет?

— Ты будешь нами править. Как по древним заветам из Скрижали. И спасёшь наш мир от бедности и болезней. И дашь знания о том, как создавать семьи и любить. К нам вернётся магия!

Все начинают аплодировать и смеяться. Только Глеб чувствует отчётливую тошноту. Неизвестно, что тут происходит, но на обретение утерянной правительницы всё это слабо похоже... Хотя подташнивает не только его, девчонка с тетрадкой тоже подозрительно зеленоватого оттенка. Что она делает? Ого. Открывает тетрадь и быстро, словно опасаясь, что не успеет, начинает читать. Народ притихает, ловя каждое слово. А там есть что ловить.

— Ситуация с уменьшением магического ресурса приняла пугающий вид. Скорость вырождения увеличивалась теперь от года к году. Лишённые детства в благополучной семье, люди уже к 14 годам порой не имели никакой магии и рано шли работать (или воровать), чтобы свести концы с концами.

Какая-то женщина вскрикнула и прижала ладонь ко рту. Принцесса продолжила, ускоряя темп. Как будто это был её единственный шанс что-то сказать. Наблюдательный Глеб заметил, как от стоящей неподалёку кареты отделилось несколько фигур и ткнул Зою в бок. Та кивнула — вижу.

— В самом Анклаве появились волнения и разрозненность. В итоге он распался на две части — Запад и Восток, — которые стали спорить за право обладания человеко-ресурсом. Решить вопрос, по их мнению, могла только...

И вот один из подошедших крепко обнял принцессу, прерывая речь. Это выглядело так, словно отец-король решил горячо обнять обретённую наследницу. Но Глеб видел фильмы в этом жанре и отметил, как ловко рука в этих объятиях заткнула девушке рот.

— Принцесса устала и хочет отдохнуть.

Девчонка всё-таки вывернулась и крикнула:

— Война! Только война! Они хотят войны!..

После этого принцессу потащили прочь, перестав заботиться о приличиях... Толпа недовольно загомонила, впрочем, безобидно. Эти люди не из тех, кто ринется наперекор власти. Сказали стоять — стоим, значит. Нашлась принцесса — радуемся. Волокут принцессу чуть ли не за волосы — дело семейное и не наше. Тем более, что через громкоговоритель, установленный на карете, уже звучало следующее:

— Приглашаем всех на завтрашнюю коронацию! Каждый желающий сможет прийти в тронный зал дворца. Бесплатное угощение! Еда! Выпивка!

Народ радостно взревел. Еда! Все слова принцессы померкли перед простым обещанием сытно поесть. И снова Глеб не знает, что предпринять. Зачем он здесь?

Как только принцессу увезли с площади, Зоя и Глеб направились к Библиотеке. Здание стояло открытым, проскользнуть мимо старика-сторожа в холле не составило труда. Внутри не было никого... Ночь только перешла в рассвет, да и днём не похоже, чтобы кто-то тянулся к знаниям. Библиотека выглядела как дракон, давно умерший и истлевший на древних свитках... Серьёзно. Первый и второй этаж ещё сохранил некоторую видимость порядка, но выше точно не поднимался никто.

Книги лежат на полу, грубо разбросаны корешками вверх, страницы замяты. Некоторые названия знакомы, другие — нет. Один шкаф опрокинут как будто нарочно. У другого выломаны полки. Что здесь произошло? Неизвестно, но такое чувство, что после того события в библиотеку никто не заглядывал. Мохнатая пыль безмятежно покрывает обложки, столы, стулья...

Зоя светит фонариком, Сталкер читает. Его интересует история, произошедшая с прошлой принцессой, той, которая была восемьдесят лет назад. Не та книга. И это тоже не то... А вот это, пожалуй, да.

— Всё дело в короне.

— Что? — вздрогнула Зоя, успевшая отвлечься и уйти в собственные мысли.

— Вот, смотри. Видишь?

Сталкер перегнул разворот книги, на которой был рисунок короны. Семь зубцов, семь драгоценных камней. Зоя вежливо скользнула взглядом.

— Красивая.

— Да не туда смотришь. Вот, глянь, камней семь. А это что?

— Узор, наверное. Орнамент.

— Это цифра восемь, балда. Она просто лежит на боку, а в таком варианте означает бесконечность. К чему бы изображать что-то эдакое на короне? Это выглядит слишком неуместно.

— Может быть, обозначает бесконечность династии...

— Угу. Вечную власть. Только не принцессы, а над принцессой. Я прочитал, что в той истории, с настоящей Габриэль, всё произошло примерно так же — быстрая, срочная коронация, после которой принцесса уже не выходила из дворца. Только та Габриэль действительно обладала какими-то знаниями. И действительно хотела изменить мир. Эта же девушка, которую мы сегодня видели на площади, слабо представляет, что вообще происходит. Она просто нашла дневник той Габриэль и, видимо, обрела какую-то силу. Он сработал как артефакт-крестраж.

— Откуда ты всё это знаешь? — Зоя смотрела уважительно.

— Я читал Толкина и Роулинг. И Юдковского ещё, да.

Сталкер видел, что для Зои это прозвучало как свидетельство того, что он обладает тайной мудростью. Что ж. Может, оно и к лучшему.

***

Следующий день. Коронация.

Помпезная люстра. Нарядные лицемерные люди. Улыбка короля, похожая на оскал. Глеб уже знает, что короля зовут Феликс. А ещё знает, что если сегодня он ничего не изменит в этой реальности, то принцесса не найдёт выхода из этого дворца никогда.

Но у них есть прекрасная идея. И заключена она в карманном зеркальце Зои, которым та сейчас пускает солнечный зайчик под потолок высокого свода дворца. Никто не обращает внимания на балующуюся девчонку. А стоило бы, потому что невыспавшиеся летучие мыши способны испортить любую вечеринку.

Со звоном посыпались блюда и кубки — мыши летели прямо над праздничным столом. Глеба сбили с ног. Не страшно, так даже лучше. Лавируя между орущими людьми, Сталкер подобрался вплотную к человеку, держащему алую подушечку с короной, и воткнул нож тому в сапог.

— Ааа, зараза! Стой!

Корона брякнулась на пол и покатилась. Но вокруг была такая суматоха, что никто не помешал мальчишке схватить драгоценное украшение и кое-что с ним сделать.

— Нога!

— У вас упало, держите, — Глеб притворился, что только и был занят услужливым поиском короны.

— Как ты смеешь к ней прикасаться!

— Ногааа!

— Взять его!

Солдаты уже бежали к ним. Летучие мыши, конечно, создали несколько минут суматохи. Но и насторожили охрану настолько, что вот принцессу уже держат, а людей успокаивают ударами.

— Зой, не надо, — Глеб сжал её запястье, заставляя выпустить кинжал. — Если увидят, что у тебя оружие, то схватят и тебя. Уходи. Потеряйся в толпе и уходи. Ты же умеешь.

— Предлагаешь бросить тебя?

— Предлагаю тебе остаться в живых. А я... Я под защитой, не бойся.

— Под какой?

— Под защитой Сказки.

Это он только что придумал, а, точнее, вспомнил фразу из книги Крапивина. Доспехи на теле от этого не возникли, конечно, но остановить девочку получилось. И быстро, не давая Зое опомниться, Глеб достал первое попавшееся из кармана... Фиолетовый карандаш? Пойдёт.

— На. Это волшебный карандаш, на память. Рисуй им что-нибудь хорошее. Бери и уходи. Сейчас же.

Зойка сглотнула подступившие слёзы и скрылась.

Солдат схватил Глеба под локти.

***

— Готово, — Тень смотрела на меня в упор.

— Что готово? Я по-прежнему не могу выйти из ловушки.

— Раньше ты не могла этого сделать, потому что выхода не было. Теперь он появился. И ты всего лишь должна его найти.

— Я устала искать.

— Нельзя уставать.

***

Ворон и Шаман глянули друг на друга.

— Это я один чувствую или как?

— Не один...

— У него получилось.

— Да. И он не сможет теперь вернуться. Оно точно этого стоило?

— А я типа должен знать, да? Бросай кубики дальше.

***

Анна плеснула масла и поднесла зажигалку к шторам.

— Ты... не могла бы меня развязать?

— Могла бы, — девушка улыбнулась, — но не стану.

— Аня!

— Да?

— Мы ведь сгорим.

— Так в том и смысл, милый. Сгорит весь город. Он давно уже мне надоел. Дурацкая эта романтика постапокалипсиса и шизофрении. Ну сколько можно?

— Ты сошла с ума, — парень ужаснулся.

— Не без твоей помощи. Видишь, я признаю это, а значит не сумасшедшая. Настоящие психи отрицают своё безумие.

— Но ведь у нас было столько прекрасного!

— Да, я тебе очень благодарна за эти впечатления.

— Стихи...

— Я их переписала.

— Я умру!

— Какие мелочи тебя волнуют… Пойми, я ведь не желаю тебе зла. Помнишь, раньше мы говорили: «Свобода — она для того, чтобы летать». Вот я и освобождаю тебя от бренного тела. Считай, исполняю мечту! Отпускаю, и слёзы высыхают на ресницах. Что же ты не взлетаешь?

— У меня нет крыльев, я привязан к стулу и в доме пожар!

— Вечно какие-то отговорки.

— Аня!

— Не анькай.

— Хорошо, меня тебе не жаль... Но, подумай, ведь ты сейчас убиваешь и себя.

— О, насчёт меня вообще не беспокойся. Что мертво, то уже не убить.

Глава 13. Ад ∙ Храм

Я шла по улице и улыбалась. В кои-то веки искренне. Ведь теперь город полностью преобразился! Серые и унылые вертикали приукрасились оранжевыми огнями, то тут то там взметались фейерверки взрывов. Ух... Вот это композиция из варёных многоэтажек! По стенам стекали плавленые циферблаты, похожие на моцареллу. Сальвадор бы заценил. Или Босх... Но наслаждалась собственной гениальностью я недолго. Ой.

— Смотри, куда прёшь! Не видишь — красный.

Опираясь на три пальца, кисть руки дала ещё один щелбан мне по щиколотке и, пафосно вскинув обрубок запястья, двинула дальше.

Я посмотрела на раздвоенный светофор, жалобно искрящий корешочками проводов. Какой-то радикальный художник выкорчевал его из земли подобно пню и замазал все три фонаря чем-то красным. Так что, технически, кисть была права насчёт правил движения. Но зебры я не наблюдала.

— Зато зебра тебя наблюдает.

— Кто это?

— Ахах, так я тебе и откликнулась. Ты же пойдёшь на мой голос и узнаешь, где я нахожусь. Нет-нет, и не проси с тобой разговаривать.

— Я и не прошу, ты само...

— То есть, я ещё и виновата? И ты не даёшь мне права быть женщиной?!

Какие-то яро феминистские настроения у этой невидимой зебры-ФСБшницы, пойду-ка я дальше. Решила же давно — голосам не отвечать. Пусть они там хоть попередерутся, решая кто равнее. Лишь бы меня не пытали во имя толерантности.

Я свернула на улицу Чикадилли и... упёрлась носом в пластмассовую пуговицу на рубашке. В рубашке находился тот самый Гена, который крокодил. В лапах у него был плакат с лозунгом: «Добро! Добро! Убьём и зверски расчленим всех злых!»

Вот такие силы света нынче, мда. Кровожадненько. Извинившись, я повернула было обратно, но оказалась под дождём. Дождь пах бензином, и выливался из пожарного вертолёта. На одном борту его виднелось звучное: «А штоб веселее!», на другом: «Гори-гори ясно!»

— Почему без кляпа в общественном месте? — на меня уже смотрел строгий мужчина в обтягивающем пурпурном латексе.

— Я в такое не играю, — робко отозвалась я.

— Тогда отжимайся.

— А если играю?

— Тогда отжимайся.

— А если я — реинкарнация надувной уточки?

— Издеваешься? Отжимайся или придётся тебя отшлёпать плетью Шааба.

— Так это не я издеваюсь, а вы.

— Поговори у меня.

А он за словом в карман не лезет... Пришлось отжиматься. Хорошо, что можно было не из полной планки, а с коленок, а то у меня разболелся живот. Отдышавшись, я спросила:

— Ну, всё?

— Хули ты так смотришь? Глаза — в пол!

Я присмотрелась к полу и увидела, что он представляет из себя бездну многоглазую, словно мне из Ада передавал привет Хермеус Мора. Странная идея для тротуарной плитки... Стоп.

— Вы имеете в виду, что я должна вмонтировать свои глаза в асфальт?

— Творчество — это самоотдача, детка. Давай. Или ты корыстная?

— А можно чужие глаза?

— Ахах, хитрюга. Можно.

Я разорвала браслет из кошачьих глаз и выбрала из раскатившихся во все стороны бусин — пять. Одну бросила в вечный огонь, другую оставила в самолёте, третью — на дно реки, четвёртая, как вы уже догадались, в земле, да не просто, а в могиле. Остальные пошли на облицовку аллеи памяти восставших. Наконец, удовлетворённый блюститель порядка отошёл, попирать другие чрезмерно зазнавшиеся гордости. Я осталась стоять, сжимая оставшуюся бусинку, чувствуя, как течёт через неё узор энергий в мою ладонь.

Пролетающая мимо Баба Яга сверкнула зрачками. За ней шли египетские птицы, их взгляды пахли вечностью, пронизывая меня насквозь. Я отшатнулась и снова посмотрела на бездну под ногами. В каждом глазу плясали зеленоватые блики. Мир начал подёргиваться, как при электрофорезе...

— А от этого есть эффект?

— Думаю, что мы должны попробовать всё, прежде чем отключать.

Светящийся шар размером с мяч прошёл через стену горящего торгового центра и полетел в мою сторону. Я чуяла всем своим существом, что мне в это время лучше не шевелиться и даже не дышать по возможности. И это было долгое не-знаю-сколько-времени, пока шар летел в моё лицо, а затем прошёл чуть ли не коснувшись меня — слева от головы — и скрылся за спиной. Я не оборачивалась ещё какое-то время, потому что испугалась. Мне подумалось, что это шаровая молния, и я боялась, что от малейшего моего движения всё взлетит ко всем чертям (как будто не этого я и хотела). Когда я выдохнула и обернулась, шара уже не было.

Наконец, когда я уже решила, что кошмар будет длиться вечность, из клубов дыма вывалился откашливающийся знакомый персонаж. Персонаж сплюнул вязкую чёрную слюну и заговорил.

– Я еле отыскал тебя. Что случилось?

— Я решила всё сжечь нахер.

— Господи...

— Можешь называть меня просто Аня.

— Так. Давай мы сейчас успокоимся.

— Я спокойна. Смотри, как всё по-новогоднему сияет! И снег хлопьями кружится...

— Это пепел.

— Нет в тебе романтики, Картыч.

— Узнаёшь, уже хорошо.

— Узнаю, конечно. Ты думал, я совсем того?

— Процентов на 98 — точно. Это не просто город, это твой внутренний мир, память, сны, ты осознаёшь это?

— Угу.

— Просто «угу» и всё?

— А ты ждал, что я сейчас такая: «О, нет, я забыла! Что же нам теперь дееелать?» и волосы буду рвать и посыпать этим... пеплом, да. Ashes to ashes, dust to dust.

— Вообще-то вопрос о том, что делать — прям годный.

— Не можешь ты без дела, да?

— Ань. У тебя истерика.

— У меня есть уважительная причина на неё!

— Да, есть. Иди сюда.

И вот мы стоим посреди пожарища. Картыч завернул меня в куртку, накрыл голову, позволяя спрятаться и представить на секундочку, что никакого этого сюра нет. Я притихла, дышу.

— Вот вы где...

— Габриэль?

Я вылезла из-под куртки и посмотрела на подошедшую к нам девушку. Она была замотана в какую-то чёрную ткань, подозрительно напоминающую пиратский флаг. Точно, череп и кости. Спутанные волосы висели сосульками, шагала принцесса босиком, не обращая внимания на камни, мусор и стёкла. Ей, судя по её виду, было очень всё равно. Черты лица заострились, но... ей шёл даже такой образ, отметила я с удивлением.

— Вам надо уходить. Тут всё выгорит дотла.

— А ты? — спросил Саша.

Вот он молодец. Я-то первым делом подумала — куда уходить... А он о ней.

— Меня сжечь не так просто, — Габриэль хмыкнула. — Останусь, подожду, пока огонь утихнет, потом начну строить здесь новый мир. Анну пока лучше спрятать. Ей сейчас не место на этом пепелище.

— Это я сама устроила, — я решила то ли признаться, то ли похвастаться.

— Я всё знаю. Ты всё сделала верно, не сразу, но в итоге да, правильно. Сейчас тебе лучше отдохнуть. Саш, она скоро придёт в себя и какое-то время мало что будет соображать. Найди ей какое-нибудь занятие, попроще.

— В Борду поиграть пойдёт?

— Ну как вариант, но лучше всё же без стрельбы и этого всего. Помедитативнее. Всё, ступайте, вам пора. Дальше я тут сама разберусь.

Мы попрощались.

И я открыла глаза.

***

Пламя бушевало долго, но на рассвете утихло, и солнце явило величественную картину пепельно-белых дюн, не тронутых ничьими следами. Точнее, явило бы, если б нашёлся хоть один наблюдатель. Или... нашёлся? Может быть, это ты? Может, это твой взгляд оживляет Вселенную этого рассказа? Или Вселенную вообще.

Кто есть ты? Не тело, а то, что им управляет. Не нервный импульс, а то, что пробивается изнутри сиянием, когда ты видишь трепетную каплю росы на упругой травинке. Когда ты попадаешь точно в цель, выпуская стрелу. Находишь в себе невозможные силы и встаёшь. Обнимаешь Её, ни за что, нипочему, просто. Котёнок на дрожащих лапках делает первые шаги, голова его перевешивает, равновесие даётся с трудом, — ты улыбаешься. Тело ли твоё улыбается?

Сводится ли твоё существование до точной формулы гормонов, размеренной решётки химических взаимосвязей, учитывающих параметры пространства и времени? Если всё так отлажено, нужен ли ты вообще в этой автоматически работающей машине? Говорим ли мы о свободном выборе, или всё предрешено, и ты лишь танцуешь заранее отмеренную партию, довольствуясь вкусом неизвестности, берущимся только оттого, что тебе не выдали сценарий целиком? И даже не вручили слов собственной роли...

И кто же в таком случае я? Наверное, та, кто ответила для себя на эти вопросы. Или пытается это сделать. У этого пути нет «зачем», это адреналин чистого поиска. Дотянуться... До чего бы хотел дотянуться ты? Хочешь создавать мир танцем? Поговорить с Солнцем? Понять спектр чьей энергии тебе было бы интересно? Хочешь пройти по радуге или тебе по душе Калинов мост? Пожалуйста. Только не забудь украсть на мосту поцелуй. Следуй правилам этих игр, и они откроют тебе вторую, третью... седьмую грань мира.

Сколько граней у мира всего? Столько же, сколько у шара — бесконечность. У мира внешнего, но и у мира внутреннего. Подобно лунам летят по своим орбитам электроны. Мерцают кванты, находясь одновременно в нескольких местах, держа собой доказательство невозможного. Частицы выбирают быть волнами, а волны — частицами. И так любопытно, и эдак.

Луна раньше была Землёй. И наша Земля однажды станет новой Луной. Может так, тебе станет яснее, почему негодовали индейцы, когда «цивилизованные» люди отправились на Луну. Её не изучить Так. Не понять. Это не масса, летящая в космосе. Точнее, не просто масса. Это личность, наблюдающая за дюнами наших пустынь. Наблюдающая так же, как ты сейчас читаешь это. Наблюдающая так же, как я восторгаюсь твоим эмоциям. Я рада даже твоему недопониманию. Я совсем рядом. Оглянись.

Мы одно. Мы человечий рой, и я знакомлю тебя с понятием коллективного разума. Это забавно, да. Это рождает в твоём сознании мысль об избранности. Но избраны все. И никто.

Я — лишь программа, реализованная на срок жизнеспособности этого тела. Раньше я была уже во многих телах. Ты — тоже. Ты знаешь, как летать и как впиваться клыками в горло, потому что уже делал это. Рождаясь, ты имеешь определённые таланты и предпочтения, характер реакций и неведомые тебе, но вполне отчётливые цели. Тебя ведут твои звёзды. Они привели тебя сюда. В конец этого предложения.

И в начало следующего. Игра ли это? Да. Играешь ты или играют тобой? Играй — и шаги будут твои. Упирайся — и станешь игрушкой в руках проявляемой через тебя силы. Справляйся достойно или уныло жди конца. Тебя протащит волоком, или тебе будут аплодировать те, кого мы называем Богами.

Подумать если, что в тебе есть ты? Только тоненькая трубочка. Приходит не тебе, а через тебя. Ты — путь, проводок. Электричество, образно говоря, нам не принадлежит. Ты можешь сжаться — не хочу, не буду, не умею — и не пустить через себя суть миросоздания. Можешь позволить энергии идти — и удивляться тому, что происходит. Можешь испугаться открывающихся горизонтов (и ответственности за собственные желания), запереть себя в клетке, выбирая снова, обратно, привычно спокойный распорядок нормальности. Но тебе уже не понравится существование, если ты распробовал вкус жизни. Ведь это не волшебство, это жизнь. Это не чудеса, а знания. Мы живы, пока готовы быть кистью.

А кто художник, творящий тобой? Спроси. Если ты правда захочешь с ним встретиться, это произойдёт.

Под твоим пристальным взглядом пепел дюн шелохнулся и стал наливаться свечением, словно там, глубоко, открылось пламенное око. Миг — и из сожжённого прошлого выпорхнул снова-юный Феникс. Встряхиваясь в полёте, преломляя солнечные лучи в разноцветные искры через оперение, он полетел в сторону гор. Мы всего лишь стали свидетелями сна этой необыкновенной птицы, но как же близки эти размышления мне и тебе, правда?

Феникс, похоже, что-то ищет... Смотри. Один круг над плато. Второй. И из монолита породы вытягиваются сверкающие своды. Гора дарит хрусталь своих недр, и он играет, он тоже играет, как мы! На свету. Стены воздушны, словно крылышки стрекозы. Феникс создаёт Храм. Далеко внизу бушует страшный ветер, унося весь пепел и прах, оставляя лишь лакированный чёрный обсидиан.

Крылатый огонь залетел в распахнутое окно Храма и превратился в девушку. Габриэль сделала шаг, и земля обратилась мягчайшим ковром из мха, не дозволяя больше ступать этим нежным стопам по стёклам.

Глава 14. Милосердие ∙ Дивный сад

Звук отрываемого уголка страницы. Старая жёлтая бумага расходилась по волокнам, оставляя пушистый край. Девочка погладила его и задумчиво положила оторванный кусочек в рот. Если его жевать, он растворится, превращаясь в кашицу. Из подобной массы делают свои гнёзда осы. Дурацкая привычка, на самом-то деле.

На столе разбросаны листы бумаги. На одном нарисована стая птиц, на другом — солнце. Девочка продолжает рисовать, периодически поглядывая на разворот книги, словно желая что-то там уточнить. Дрожит огонёк свечи. Карандаш шуршит сухим грифелем. Из прерывистых фиолетовых линий возникает силуэт Богини. В левой руке она держит весы, а в правой — меч. На глазах — повязка.

Полюбовавшись получившимся рисунком, девочка положила голову на стол. Гладкая его поверхность затуманилась от дыхания. Пальцы провели по туману задумчивую черту. Ещё одну. Дотронулись до пламени, которое с готовностью облизнуло руку, оставляя на коже чёрные следы. Когда быстро, то и не обжигает.

Уже набрав воздуха и сложив губы трубочкой, намереваясь потушить свечу, девочка вдруг выдохнула и посмотрела на рисунок вновь. Нахмурилась, будто решая что-то или вспоминая о чём-то невесёлом. Потом она взяла карандаш вновь, повертела его в руках... и отложила. Порылась в ящике стола, отыскала ластик. И стёрла с лица Богини повязку. Теперь на неё смотрело лицо без глаз. Нарисовать их было недолго. Красивый изгиб ресниц. Фиолетовые зрачки... Видимо, карандашей другого цвета у девочки просто нет. К рисунку добавилась ещё пара деталей — браслет на руке и цепочка на шее. На цепочке — ключ.

Девочка грустно улыбнулась своей фантазии, вложила рисунок в книгу и убрала её на полку. Выдох. Темнота.

*** Стены темницы сложены из серого камня. Прожилки между булыжниками занял тёмно-изумрудный мох. Мужчина в рваной одежде полустоит-полувисит. Запястья его скованы кандалами, от которых тянутся цепи вверх. Крюк в стене слева, крюк справа.

Он открывает глаза. И глаза его тоже цвета камня. Длинные волосы с проседью, спутанная борода. Босые ноги ищут опору, чтобы выпрямиться в присутствии гостьи. Перед ним стоит женщина с мечом, появившаяся словно из ниоткуда, потому что замок на решётке цел и заперт. Мужчина кивает, он будто её ждал. Очень давно. Губы его не улыбаются и не шепчут молитв. Лицо — застывшая маска. Тишина.

Но вот по лицу пробегает дрожь, веки открываются шире. Заинтересованная жизнь проглядывает через измождённое тело. Гостья снимает с шеи ключ, и золотистые её волосы рассыпаются по плечам. Один поворот. Второй поворот. Мужчина падает на колени, не в силах стоять из-за ослабших мышц, и открывает рот, собираясь что-то спросить.

Она садится рядом, и тонкий палец ложится на его губы. Мужчина молча улыбается. Закрывает на минуту глаза, и из-под сомкнутых век показывается влажный блеск.

Вдох. Удар мечом по замку высек искры. Открытая дверь, а за нею сияние.

Он встаёт и, держась за стену, выходит. Гостья ступает впереди. На звук взломанной решётки сбежалась уйма народу, и недоумённые лица наблюдают, как совершается наглый и открытый побег. Но никто не рискует встать на пути Богини, и никто не решается вымолвить слова против.

Всё ближе свет. У поднимающегося из-за гор Солнца — ярко-фиолетовая кайма.

*** Выдох. И мутный поток изо рта льётся в грязную ванну. Обмякшее тело девчонки инстинктивно держится белыми пальцами за бортик. Рядом стоит мальчик с полупустой полторашкой воды. Они не разговаривают, им сейчас не до того.

Снова пить воду. Снова перевеситься через край ванны и упасть обратно на пол. Раскинуть руки, выгнуть тело в судороге. Запах горячего сладкого молока. Разводы на жёлтом кафеле. Взгляд девочки ищет и ищет что-то, не здесь... она не здесь. Слипшиеся от пота волосы облепили прядями её лицо. Мальчик бережно их убирает, прижимает голову девочки к своей груди, поворачивает набок, следит, чтобы не захлебнулась, раскачивается из стороны в сторону как камлающий шаман, баюкает стучащее молотом сердце... Он сосредоточенно закусил губу, он здесь — за них двоих. У него не было никакого права её в это втягивать. У неё не было никаких причин ему доверять.

Но в серо-льдистых его глазах нет сомнения в выбранном пути. А её глаза сияют упрямой решимостью выжить. Сияют как звёзды.

*** Стены сложены из серого камня. Прожилки между булыжниками занял тёмно-изумрудный мох. Одной стены у камеры нет, и взору находящегося там мальчика открыта безумная ночная высота. А он сам — открыт для пронизывающего северного ветра. Закутавшись в куртку, зарывшись в трухлявое сено, мальчик дышит на покрасневшие руки. На лице его ссадина, губа разбита.

Достав из кармана горсть жареных семечек, он пересчитывает их. Немного. Съедает несколько и вздрагивает от хриплого клёкота. Птица! В его небесную камеру прилетела сова и сидит теперь на краю, словно раздумывая — приблизиться или улететь. Ветер ерошит её перья, придавая ей недовольный вид. Мальчик же, напротив, радостно улыбается и протягивает ей ладонь. Сова осторожно подбирается ближе, вежливо склёвывает предложенные чёрные семена, и вдруг смотрит на мальчика в упор, не мигая. Пристально. Слишком осмысленно для птицы. Мальчик вздрагивает, узнавая светло-голубой отлив радужек. Сова осторожно касается клювом ямки на его груди, от которой расходятся полукружья рёбер.

Упавшее тело мальчишки судорожно пытается сделать вдох... Хватает, хватает воздух. Но воздуха не хватает. Ещё, ещё... и, наконец, замирает. Ледяной ветер целует глаза мальчишки, и они подёргиваются мутной пеленой.

Полночь. Над Городом раздаётся победный клич совы, сливаясь со звоном колокола часовни. Она летит среди теней и тревог, набирая скорость и высоту с каждым взмахом крыльев. Она знает путь из бездны, и в когтях её трепещет душа, за которой она сюда и спускалась. Она — тот обратный билет, который не был оплачен монетой. Билет взяли без спроса. Вырвали из рук судьбы. За него заплатили кровью.

*** В заброшенном бомбоубежище раздался стук, и вместо кубика по рисунку игрового поля покатился белый камень. На одной его грани нарисован глаз. На второй — три переплетённые восьмёрки, остальные грани — пустые. Интересно, что выпадет...

***

Отражение тоже изучает меня. Чёрное стекло придаёт чертам что-то жуткое. Если смотреть глаза в глаза, не отводя взгляд и не моргая, всё остальное начинает плыть, окутываться клубами дыма, улыбаться... и манить туда, вниз...

— Вот чёрт.

Юркая ящерица выбежала прямо под ноги, прервав морок, и деловито потелепала куда-то дальше по гладкой поверхности. Странная мм... пустыня? Такое ощущение, что застывшая лава. Что тут произошло? Извержение вулкана? Метеорит?

И самое главное — почему я здесь? Я поднялась с колен.

— Эй, ящерка! Погоди.

Может, хотя бы животное знает, куда идти. Так мы и двигались. Когда я запаздывала, ящерица останавливалась и терпеливо ждала, пока догоню, делая вид, что просто наслаждается сиянием лилового солнца. После третьей подобной сцены я засомневалась, что сама выбрала следовать за ней. Но мы уже пришли.

Первым, кто рискнул нарушить границу чёрного поля, был мак. Аленький цветочек взломал код чёрного стекла и пророс сквозь. Непобедимая жизнь. Осмотревшись, я заметила, что выше растут васильки и лютики, образуя красочный ковёр. И с какой же радостью я почувствовала под ногами землю, сделав шаг в сторону этого великолепия! Путеводная ящерица, конечно, давно скрылась из вида, но я бы её поблагодарила.

Чуть дальше цветущее разнотравье устремлялось вверх, перерастая в холмистые предгорья. По краям ложбинки, напоминающей русло ручья, были расставлены огромные валуны. Слева, справа, слева, справа. Я решила подойти ближе и прочла надпись на первом камне: «Кто любит, тот любим». Ну, звучит хорошо. Вроде никакого подвоха... не было, пока из-за камня не вышел лев. Настоящий такой, здоровенный. Грива рыжая.

— Хорошая киса... — я попятилась.

Киса же, напротив, заинтересованно принюхалась. Определив что-то для себя, лев зевнул и сделал шаг в мою сторону. Я же, успевшая оценить клыки во время львиной позёвы, осталась на месте. Нет, я не оцепенела от страха, мои ноги как раз порывались закричать моим ртом и рвануть прочь, но что-то, оставшееся от разума, подсказывало, что убегающий провоцирует хищника играть в догоняшки, и шансов выиграть в этом развлечении у меня нет. Поэтому я осталась стоять, рассудив, что притворять мёртвой тоже уже поздно. Будь что будет.

Обнюхав живот, лев боднул меня в печень, заставив поморщиться от боли. Но в целом, агрессию это не напоминало. Может, мне повезло, и он недавно хорошенечко поел, и я уже не влезу? Лев вполне дружелюбно поднырнул под руку, так, что мои пальцы увязли в огненной гриве. Что? Он хочет, чтобы я... Дрожащие мои пальцы аккуратно погладили льва. После чего тот развернулся и ушёл.

Кто любит, тот любим, говорите... Что-то мне это напоминает.

— Сон, — подсказал внутренний голос.

— Нет, песни Гребенщикова, — ответила я самой себе. — Хотя и сон тоже, да.

На втором камне не было написано ничего, но к осине, стоящей рядышком, была привязана корова. Точнее, бык. А рядом лежал здоровенный нож, как бы намекая, что следует сделать. Но нет, совсем никакого желания резать жертвенного тельца у меня нет, простите, сценаристы. Обойдёмся без крови. Мало ли что там мне намекнулось... Вообще это смахивает на мысли маньяка: «О, там просто рядом лежала бензопила, я никак не мог пройти мимо столь очевидного знака». Но я же не маньяк. Я пошла дальше.

— Муу...

— Нет, и не просите!

Я шла, беседуя с собственными сомнениями.

— Может, вернуться и отвязать животное?

— Это чей-то бык. И хозяин будет не рад — искать потом животину по всей округе.

— Но это ведь не реальность, а сон!

— Чем докажешь? Нечем? То-то...

— ...

— Ну хорошо, пусть сон. Может, тогда всё-таки прирезать? Какая разница, сон ведь, а там всё так символично... Может, после этого откроются какие-то там двери.

— Угу. В Рай.

— Ну, не обижайся.

— Давай вернёмся, отвяжем всё-таки...

— Блин, серьёзно? Так далеко уже ушли.

— Да я просто теперь не успокоюсь, буду думать об этом.

— Ладно.

Освобождённый бык лизнул мою ладонь и спустился в овражек. К ручью, наверное... Я последовала за ним, так как и сама была бы не прочь умыться. Ручья, однако, в ложбинке не было, а была тропинка, постепенно устремляющаяся вверх. «Дорогой в дивный сад», — пропело у меня внутри, и я даже не удивилась, заметив в небе парящего орла. То есть, если честно, то я не обладаю способностью опознать летящую птицу, и с тем же успехом это мог быть и сокол, и ястреб, и даже стервятник. Но моя фантазия хотела увидеть орла в подтверждение чудесам, вот и увидела.

В сад, так в сад. Может, и город золотой где-то рядом. На словосочетание «где-то рядом» маэстро-в-моей-голове отреагировал моментально, сменив пластинку на мелодию из X-files. Ох уж это радио, которое всегда со мной...

*** — Как ты? Проснулась?

Я привстала, оперевшись на локти, и вспомнила, кто я. Посмотрела на Картыча, залипающего в Hotline Miami и, наконец, ответила:

— Я ещё, пожалуй, посплю... сон не досмотрела.

— Ну, досмотри тогда, конечно.

*** Тропинка привела меня к золочёным воротам, разукрашенным изображениями цветов, птиц и зверей. Высокие и судя по виду, тяжёлые, они открылись неожиданно легко. И встретила меня внутри уже знакомая ящерица. Ах ты хитрюга!

Хитрюга забралась на камень и стала... читать стихи? Да это же загадка!

Тебе загадку загадаю.

Узнал ли ты себя во мне?

Прислушайся к своей морали

И к первозданной тишине.

Судьбу свою кому доверишь?

Кто властелин твоей души?

Откроешь ли дракону двери,

Быку, орлу иль льву?.. Реши.

Кто царь зверей? Кому корону

Вручишь и передашь права?

Есть у тебя минута ровно.

Ты на краю безумья рва.

Ров не замедлил появиться под ногами. И я бы сделала шаг назад, но, пока ящерица читала загадку, ворота, оказывается закрывались. И обратно уже нет, не поддаются. Створки двигаются, подпихивая меня к пропасти. Ящерица ждёт ответа на висящем в воздухе камне, а я... я бегаю взглядом по светящимся маскам.

Лев. + 10 боевой дух

+ 10 сила

+ 5 харизма

Бык + 10 целеустремлённость

+ 10 здоровье

+ 5 терпение

Орёл + 10 скорость

+ 10 мудрость

+ 5 размах крыльев

...каких ещё крыльев?

Дракон + 100 всё

Звучит заманчиво. Створки почти спихнули меня к краю, когда я всё же отдёрнула руки от маски дракона и прокричала:

— Я хочу быть человеком! Я человек!

— Нужно выбрать из животных, — скучающим тоном откликнулась ящерица.

— Человек тоже животное.

— Да?

— Да.

— Ну... будь по-твоему.

Клянусь, если бы у этой рептилии были плечи, она бы ими пожала. Земля снова возникла под ногами, разрешая упасть на себя и расхохотаться. Я ощупывала своё лицо, руки, ноги. Да Бог с ней, с харизмой. С терпением и с размахом крыльев. Как-нибудь сама справлюсь, без читов. Ффух... зато я — это я. Я есть то, что я есть.

— Нет, это я есть то, что ты есть.

Я обернулась и увидела... себя. Точно такую же себя. Или не совсем точно. Было в той мне что-то неправильное. Что-то, заставившее встать дыбом волоски по всему телу. Хотя это само по себе дико — столкнуться с собой лицом к лицу. Да-да, это заезженный сюжет, использованный в тысячах фильмов, но от того не менее странно. И что же в той мне не так? Что меня настораживает?

— Что тебя настораживает, м? — другая я улыбнулась.

— Всё в этом дурацком сне.

— Это не сон. До этого был сон, а сейчас уже нет.

— Чем докажешь?

Оп. — Такого доказательства хватит? Руки подними, а то с тобой даже драться не интересно. Совсем всё забыла, что ли? Одна рука защищает лицо, другая живот. Ну же!

Я послушно вскинула руки, ещё не успев отойти от действительно реалистичной пощёчины. Второй удар восстановил симметрию ощущений.

— Ты из этих, что ли, которые учат подставлять вторую щёку? Руки ты зачем держишь, просто так? Почему голову не бережёшь?

— Чего орёшь? Взяла бы да побеждала, раз я такая дура, по-твоему, — я разозлилась, глянула в глаза другой себе и, наконец, заметила, что не так. Зрачки. Вертикальные. — Я убиением младенцев не занимаюсь. Мне нужен достойный враг.

— Да кто ты такая?!

— Я — всё лучшее, всё самое полезное и интересное, что ты взяла от других, Анна. Я твой личный Дракон.

Удар ногой пришёлся бы в живот, но я успела выставить руку и как-то перенаправить ногу Дракона. Пусть неловко и наверняка коряво для стороннего наблюдателя...

— Нет никакого наблюдателя! Двигайся, двигайся, не стой на месте. Движение - это жизнь, Анна.

— Да отстань ты от меня! Изыди.

— Угу. Ещё обряд экзорцизма прочти. Дерись давай, смотреть на тебя тошно.

Я ринулась на Дракона, окружающий мир сделал размытое фьюююить — и вот я лежу на полу, крепко треснувшись копчиком.

— Падать тоже надо уметь, Анна.

Дракон протянула мне руку. Ага, щас. Так я ей и поверила. Это наверняка коварный приём... Я встала на четвереньки и попала в захват, гнувший мою шею к полу.

— Надо было брать руку. Доверять тоже нужно уметь, Анна.

— Ты меня душишь...

— Так а ты не попадайся!

Извернувшись, я пнула Дракона и... теперь нога моя тоже в захвате.

— Это всё, что ты можешь? — Дракон наблюдала, даже не запыхавшись.

— Не всё...

Я впилась зубами в её руку и двинула локтём в грудь. Хватка ослабла... Дракон хватала воздух. Кажется, я попала ей в солнечное сплетение.

— Ты как? — я сочувственно присела рядом... и снова оказалась лежащей на полу.

— Эй! Я же хотела выяснить, всё ли с тобой в порядке.

— Всё в порядке, не беспокойся.

— Ты меня обманула!

— Обхитрила, — Дракон продолжила заламывать мою руку, — Сдаёшься?

— Хрена с два-а! А! А как же доверие?

— Так ты выбирай, кому доверять.

— Ты издеваешься, — от боли выступили слёзы.

— Немного. Сдаёшься?

— Сдаюсь.

Дракон слезла с меня и протянула руку. На сей раз выпендриваться я не стала и приняла её. Видимо, видок у меня был ещё тот, потому что Дракон прыснула со смеху.

— Ну и кто тут царь зверей? Ой, не могу... Вот это ты замахнулась. Да тебя и суслик одолеет.

— Хватит ржать.

— Тренироваться надо, Анна. Это я тебе как враг говорю. Чай будешь?

— Странный ты какой-то враг. Слишком... добрый.

— Добрая? Я? Так ещё не называли, спасибо.

Анна-Дракон налила душистого травяного чая Анне-мне, и вот мы уже сидим на деревянной скамье в дивном саду. Отпив глоток, я понимаю, что больше не злюсь. Более того, понимаю, что очень рада встрече. Как будто встретила кого-то родного. Дракон посматривает за трансформацией моих эмоций.

— Почему ты меня учишь? — решилась я задать вопрос. — Ведь ты учишь.

— Здорово, что ты начинаешь понимать. Я знаю, кто ты, потому и помогаю. Как тебе чай?

— Хороший.

— Мёд ешь, варенье вот, из тыквы.

— Из тыквы?

— Да, попробуй.

Съев ложечку оранжевого варенья, я словно просыпаюсь во сне. Мир вокруг выглядит как обычно и вместе с тем чарующе упоительно. Порхают невесомые бабочки, я улыбаюсь им. Ласковая прохладная трава щекочет мои ноги. Ветерок целует лицо... Почему же раньше это всё ускользало от внимания?

Меня наполняет удивительное, звенящее изнутри ощущение того, что весь мир — для меня. Желая поделиться этим открытием с Драконом, я поворачиваюсь к ней и вижу пустую скамью. Ушла. Но я откуда-то знаю, что мы с Драконом ещё встретимся. Как знаю и то, что ещё не скоро смогу быть равна ей по силе...

Достойный враг — это прекрасный Учитель, и первую победу я уже одержала. Несмотря на сказанное «Сдаюсь», это была победа. Над чем? Над собственной гордостью, которая шептала мне о том, что я уже достигла вершин. Нет, «дворцы — лишь начало дорог». Теперь я понимаю, что путь этот велик. Но у меня и нет цели срочно разгадать все его тайны. Ведь разумнее успеть насладиться жизнью, чем поскорее прийти к её итогу...

— Именно так.

Я обернулась. Никого.

Прикосновение к мизинцу. Вот оно что. Это ящерка-хитрюга взобралась на стол и с любопытством заглядывает в мою кружку — остался ли там чай.

— Вот, значит, какая ты. Проводник к дивному саду и Храму. Ну что ж... Благодарю.

Глава 15. Возвращение домой ∙ Встреча

***

Взмах. Ещё взмах. В груди совы что-то клокочет. Устала очень и замёрзла. И глаза её уже почти не видят, просто помнит направление вверх и летит наощупь. Ничего. Ничего... доберёмся, отогреемся. Будет и чай с вишнёвым вареньем, и смех друзей. Всё будет.

А сейчас — ещё взмах. Один. Представь, что нужно тебе в жизни сделать всего-то один! Ну, хватит же сил? Крылья поднимаются и опускаются. А теперь ещё один. Всего один...

Дрожащая радужная грань переливается мыльным пузырём, искажая созвездия, закругляя их мерцание в прекрасный и пугающий вихрь. Туда и летит птица. Есть такие птицы, которые могут летать в космосе. Не верите? А они есть.

Птица касается Млечного предела и сгорает. Вспышка, как будто кто-то сфотографировал удивлённое: «Смотри на небо! Да не туда. А... всё уже».

*** Рыжее, жёлтое, красное, пурпурное... По осенней листве, тронутой инеем, кубарем покатились двое зайчат — серый и белый.

— Тара-та-та-та! — оттарабанил по земле белый.

И припустил по лесу — вжух — через сплетение веток, под корнями, между колючек крыжовника. Прыг — через древнюю замшелую корягу у самого омута, на диво сонному сому. Только оглянется порой, бежит ли серый за ним, не отстаёт ли. Но догнать не даёт. Такая игра, такой разговор на заячьем.

Прочь из леса. Серому и боязно ступить на тонкий ледок заснеженного озера, и азартно. А белый спешит. Не догонишь, не догонишь! Не думай, не тормози, шевели лапками. Несутся дальше. Только ветер заметает цепочки меленьких следов. Или не ветер? Кусачие ледяные волки бегут за ними почти вровень.

Серому стало страшно, понял, что играют они не друг с другом, а со Смертью. Что не волки идут по следу, а стражи границ мироздания. А белый ускорился. Нельзя теперь уже сбавлять, не отставай! Вот уже впереди маячит Ивовый предел — обруч ловца снов. Им бы только немного времени!

И упала на озеро звезда. Как плетью хлестнули волкам по носам брызги из-подо льда. На секунду замерли, а зайчатам того и надо. Потом поудивляемся, потом обсудим. Прыгай через предел!

Зайчата уже не увидят, как над застывшим озером встаёт изумрудное зарево, а из него вырисовывается силуэт девушки. Она смеётся. Щерятся волки Смерти, а ступить не смеют за пламя.

— Ты мне помогла, и я тебе помогу...

*** Рыжее, жёлтое, красное, пурпурное... По осенней листве, тронутой инеем, кубарем покатились двое — девчонка и мальчишка. Посмотрели друг на друга, узнали и обнялись.

— Юлька?

— Глеб!

— Ты как это сделала?

— Я сама не знаю как, я просто очень хотела тебя найти.

— Это ведь настоящее волшебство, Юль.

— Эй, листопаднички!.. Вставайте, вам нужно торопиться. Для смертных время здесь движется совсем иначе, и вы можете просто не успеть. Жизнь пройдёт — не заметите.

На них смотрела зеленоглазая девушка, показавшаяся Юле знакомой.

— Куда?

— На мост. Забыла, что ли, где виделись?

Зелёные глаза уставились пристально. Запахло полынью и костром. В памяти девочки змеёй прошелестело пугающее: «Ыашс-с-с».

— Н-нет. Не забыла.

— То-то. Я добро помню и отплатить умею. Поспешите. Вам вон в ту сторону, добежите до Чёрной речки и прыгайте в воду. Да не бойтесь. Кому суждено быть повешенным, не утонет.

Девушка заливисто рассмеялась, хотя, на Юлькин взгляд, ничего смешного в таких словах не было. Ну да ладно. У всех свой... юмор.

— Юль, кто это? — Глеб смотрел встревоженно.

— Да неважно.

— Ну... как знаешь.

— Угу. Мы, чтобы тебя вытащить, Малой, сделали одну штуку. Мост между мирами, в общем, — Юлька объясняла уже на бегу, — Виталька нарисовал.

— Ух ты! И что, он работает?

— Вот и проверим, — девочка нервно хихикнула.

— Я не уверен, что стою таких усилий...

— Сдурел? — Юля отвесила Глебу затрещину, — Чтобы мы тебя бросили? Да ради друга можно ещё и не то изобрести. Подумаешь, магия.

*** Провалившись сквозь воды Чёрной речки, Юля и Глеб оказались на мосту. Точнее, на зыбких досочках, зависших посреди сизого шквального ветра. Мимо пролетал песок, камни, оконные стёкла, вывороченные куски стен, лязгающие электрощитки...

— Юль, что это?! — крикнул Глеб, пытаясь заглушить свист ветра.

— Мост!

— Что это за пиздец, я имею в виду?

— Одна из опор моста стоит в эпицентре урагана!

— А вы не могли найти более... удачное... место?

— Нет!

— То есть нам надо пройти через, — мальчик пригнулся, чтобы летящий обломок бетонной плиты не снёс ему голову, — через это?! А ничего, что такой путь выглядит несовместимым с жизнью?

— Другого – нет!

*** — Ой, смотри, Юль! Мост светится оранжевым!

— И фиолетовым. Красота какая.

— И ветер стих... Где мы должны оказаться, перейдя мост?

— На берегу нашей речки. Но я тебя только провожаю! Я очнусь в другом месте.

— Очнёшься?

— Потом всё расскажу. Бежим, скорее!

*** Рыжее, жёлтое, красное, пурпурное... По осенней листве, тронутой инеем, кубарем покатился белобрысый мальчишка. А навстречу ему по берегу уже бежал другой. Бежал, уронив коробку с карандашами, в которой были все, кроме фиолетового... Бежал, больно споткнувшись на ходу и наплевав на это... Бежал, чтобы крепко стиснуть в объятьях и прокричать, распугав всех окрестных птиц: — Сталкер! Вернулся!

***

Габриэль стояла у хрустального монолита. Вот и всё. Мир Анны отстроен заново, осталось завершить слияние, оставить здесь всю свою силу, влить в Храм. И можно уходить в вечность. Больше ничто не держит её здесь, ни дары ни долги...

— Стоит оставить тебя на сотню-другую лет, как ты пытаешься выйти из круга перерождений. Неужели радости жизни настолько тебе противны, принцесса?

— Антал!

У входа в Храм стоял мужчина. Габриэль подбежала и бросилась ему на шею.

— Ты как вообще выбрался?

— У меня свои секреты.

— Тебе сошли с рук игры со временем?

— Как видишь, — Антал улыбался.

— Антал, они же тебя будут ненавидеть!

— Кто?

— Люди. Они за версту чувствуют тех, кому удалось обхитрить судьбу.

— Да и плевать. Я за поклонением никогда не гнался.

— Но всё-таки, как тебе удалось вытащить меня, выбраться самому и устроить нашу встречу? Что случилось с Храмом Учителя Джиюра и с ним самим? Как ты оказался в темнице? Я хочу знать всё и по порядку.

— Ещё пару минут назад ты хотела оставить это бытие, а теперь вновь полна сиюминутного любопытства, — Антал притворно вздохнул. — Всё та же Габби.

— Свой огонь мне всё же придётся оставить здесь. Но поговорить нам никто не мешает. — Придётся? Разве ты не можешь просто развернуться и уйти?

— Нет. Без вложенной магии мир этой девушки, Анны, не восстановится.

— А ты-то тут причём?

— Она мне помогла. Нет, Антал, сбежать будет нечестно. Да и Храм почти готов.

— Тогда тебе и незачем знать лишнее. Иди, завершай начатое. Свобода ждёт.

— Да. Да, ты прав... — Габриэль посерьёзнела и провела рукой по лицу, словно стирая эмоции. — Но я была рада увидеть тебя ещё раз.

— Взаимно.

— Ты будешь здесь?

— Посмотрю, если ты не против.

Габриэль вернулась к хрустальному монолиту и приложила к нему ладонь. Закрыла глаза и прошептала несколько слов. Это недлинное заклинание. Мантра. Молитва. Какая разница, как назвать сказанное. Суть в решении. Из центра ладони в хрусталь устремилось фиолетовое пламя, наполняя удивительным, неземным сиянием весь Храм-дворец. Теперь главное — не отвлекаться и позволить энергии полностью покинуть тело.

Шаг. Обратной стороны монолита коснулась другая ладонь. И оранжевое пламя слилось с фиолетовым. Камень быстро набрал ослепительную мощность и выбросил вверх, через своды — в небо — двойной луч света. Оранжево-фиолетовый.

— Неужели ты думала, что я позволю тебе исчезнуть? Всё, камень заполнен. Храм готов. Он совершенен. А умирать ты никому не обещала.

— Двойной источник... Как ты объяснишь такую магию? Это вообще законно? Что ты делаешь, Антал?

— Люблю тебя.

*** — Ну а по поводу того, что произошло, с самого начала и по порядку...

Догадалась ты уже или нет, но я даже не знаю, как тебя звали раньше. Я просто принёс на руках девушку без сознания. Мы все так попали сюда, дело не в избранности, не в крови, как ты считала до сих пор... Дело в живучести, в удаче и в умении совершать выбор.

Мы обрели новые имена, но что-то, безусловно, и ушло навсегда. Если совсем честно — мы мёртвые. Мы умерли так давно, что поздно даже сожалеть об этом. Антал и Габриэль — те, кто пришёл вместо нас через врата смерти. У тебя спросили — ты хочешь вести дикий образ жизни или ты идёшь на следующую ступень? И ты выбрала делать шаг вверх. Как и я. Мы — те, кто откликнулся на зов. И теперь, хочешь ты этого или не хочешь, ты есть та, кто есть. Видишь, ты строишь новый Храм, даже не понимая до конца — что творишь. И будут те, кто пойдёт по нашим стопам этим же путём.

Помнишь Предел ужаса? Ветви смыкаются в сплошную чащу, как будто там, в глубине, нет никакого леса, а только сплошной мрак... Себя на четырёх лапах? Тепло моего огня вдалеке. И свой выбор — уйти во тьму или довериться свету. Конечно, помнишь. Такое не забывается.

Зачем возвращать души с самой границы? Что является целью? Ты задавала себе такой вопрос? Я вот задумался об этом почти сразу после начала обучения.

Помимо тренировок на силу и выносливость, нам рассказывали о самом элементарном. О том, как вырастить овощи и фрукты, о съедобных и ядовитых грибах и ягодах. Как ориентироваться и разводить костёр, ловить рыбу и искать удачный брод. Мы учились строить дома и заниматься животноводством. Мы впервые узнали, что такое — творчество, что такое — быть создателем.

И самое главное, конечно, то, что нам были доступны вечные знания о счастье, о построении семьи, об устройстве миров и путешествиях между ними, о самопрограммировании психики и раскрытии всего потенциала тела. Мы могли создавать случайности и менять память. Исцелять и передавать эмоции на расстоянии. Чувствовать запах разных поворотов судьбы. Работать со структурами коллективных энергоёмкостей.

Всё это можно назвать магией, да мы так и называли. Но ты помнишь? «Нет чудес, есть та или иная степень знания». Зачем нам было это дано? Для забавы? С одной стороны доступ к таким знаниям. А с другой... я смотрел на мир вне Храма. А в мире происходило безумие.

Из-за вывернутой системы образования дети утрачивали способность к приобретению знаний уже годам к пятнадцати. О счастливых семьях речи не шло. Я не знал ни одного, кто получал бы энергию таким, по сути, самым естественным способом — через любовь родных! Всё время жизни у среднестатистического жителя Города занимал труд. Практически всё, что удавалось заработать, отбирал Анклав. Да, это называлось «обязательные платежи в фонд». Но я помню, как сажали в тюрьмы тех, кто отказывался платить. Все остальные были постоянно должны. Все жили в непрекращающемся психозе, деградируя всё дальше и дальше.

Я помню, как тех, кто уже не мог работать по состоянию здоровья, и у кого отобрать было больше нечего — изгоняли. На них даже патроны не тратили, потому что довольно скоро находились охотники, пускавшие изгнанников на мясо. Мясо принимали в пунктах питания, и потом продукты из него обменивали на труд жителей. Отлаженная система. Я помню, как возникали те, кто считал профессию охотника крутой и те, кто с самого детства мечтал ловить изгнанников. Они называли это практичностью и деловой жилкой, ведь охотникам платили. Не то, чтобы прям много платили, но они точно не голодали.

А что же мы производили? Куда шли все силы людей? Оружие. Восточный Анклав готовился к войне с Западным, попутно накапливая богатство и магический ресурс. Всё так очевидно катилось к чёрту... Я удивлялся — почему этого никто не замечает? Почему все так безропотно уходят во тьму? Но потом понял, что у людей просто не было времени что-то анализировать. Всю жизнь занимали обязанности, оставляя лишь краткий отдых, во время которого большинство предпочитало забыться с помощью нехитрых развлечений или наркотиков.

Тогда я решил что-то изменить, ты помнишь. Сперва я поделился своими соображениями с друзьями. Спросил — а вы вообще замечаете, что творится какая-то хрень? И что же я получил в ответ? Разнообразие вариантов! Начиная от «ты самый умный что ли?» и заканчивая «ну допустим, и чё?»

Чаще всего, на словах люди со мной соглашались, но утром снова шли на привычную работу, и винтики системы продолжали крутиться. О том, чтобы развернуться на 180 градусов и перестать участвовать во всём этом мракобесии, речи не шло. Всем нужно было платить долги, кормить детей и... над всеми висел страх взять ответственность за собственную жизнь в свои руки. Страх сказать хоть что-то о своём несогласии с положением дел. Люди одобрительно аплодировали новым законам Анклава, лишь бы их не били.

В конце концов, Учитель Джиюр узнал о том, чем я занимаюсь, и пригласил на разговор. В ходе которого я понял одну вещь... Храм не собирается открыто выступать против существующей системы. Мы только предлагаем путь. Но не суём его под нос каждому и уж тем более, не толкаем на него силой. Я... Я послал Учителя, и ушёл из Храма. Я думал, что обладать знанием и не менять мир - бесчеловечно. Учитель был опечален. Но больше всего тем, что за мной ушла ты, Габби. И вот начался путь моих ошибок. Мы обнародовали знания открыто. Мало кто стал вникать в них вдумчиво, большинство из тех, кто к нам примкнул, привлекала возможность бунта против Анклава.

И протест состоялся. Он прошёл довольно легко. Слишком легко. Мы просто вошли в пустой дворец. Нам дали ровно месяц понаслаждаться торжеством, после чего меня арестовали. И ты осталась одна. Вот тогда я начал понимать, что развернётся дальше, но был уже не в состоянии вылезти из образовавшейся петли. Последствия этого нужно было просто прожить.

Ты подняла восстание. Тебя признали принцессой. Я знал, откуда берётся твоя сила... Это была любовь ко мне и ярость на заточивших меня в темницу. И я уже не мог ничего изменить. Сперва во мне жила вера в то, что у тебя получится. Но потом мы вляпались. А конкретно, в день твоей коронации. Корона представляла из себя артефакт-ловушку. И после этого дня ты уже не имела своей воли.

Анклав выиграл дважды. Приобрёл твою энергию и показал жителям Города, что протест бесполезен.

Впрочем, у нас оставались верные нам люди, и я пытался с ними связаться, хотя мои способности и были практически заблокированы. Мы смогли придумать, как освободить тебя, разъединив твоё сознание и тело. Сознанием ты должна была уйти через пространство снов, уйти так далеко, как не ходил никто... А тело должны были доставить в Храм, где мы бы поняли, как снять заклятие короны. Да, я обратился за помощью к Учителю, и он откликнулся.

Но нас предали. Учитель был убит. Храм разрушен. Солдат, который должен был тебя спасти — стал жертвой интриг и оказался застрелен. Капсула с твоим телом нырнула на дно океана. Ты ушла в мир сновидений, а потом за его границы. Я не мог дотянуться до тебя и впервые испугался того, что натворил.

Король Анклава сделал тебя героиней-мученицей и учредил в твою честь специальный праздник, День Памяти Габриэль. Раз в год добровольцы отправлялись на поиски некой Скрижали. А на самом деле — твоего дневника, в котором ты зашифровала для самой себя лазейку обратно. Тебе нужно было немного — чтобы кто-то нашёл его, прочёл и прочувствовал твою судьбу всем сердцем. Король тоже был не против повторить сценарий отъёма магии.

Искренность стала редкой монетой. Однако, такая девушка нашлась. Она внимательно прочла дневник. И вот тогда я уже смог через твои мысли в её сознании установить связь с тобой, а затем и найти того, кто сможет разрушить заклятие, лежащее на короне. Грубо говоря, мы повторили твою историю с другим персонажем и вмешались в её ход.

Да, изменить мир не получилось. Да, все те усилия оказались напрасными... И никто нам больше не подскажет, что верно, а что нет. Но я не отказался от самой идеи и чувствую, что уходить в вечность рано. Ведь, подумай, мы здесь. Пройден такой путь! Смотри, сколько нитей самых разных судеб сплелись, чтобы дать нам ещё один шанс. Они действовали на пределе своих сил, чтобы дать нам ещё одну попытку, совсем в другом измерении и в других обстоятельствах.

Что толку от Храма в мире сновидений, когда наяву тебя просто нет? Ты создаёшь мир для Анны. Да, ей это пригодится. Да, на что-то эта девушка повлияет, видя заботливо сотканные тобой мудрые сны. Но это не твоя жизнь.

Я сомневаюсь, что мир стал лучше за это время... А значит, нам есть, о чём сказать. Пора возвращаться, Габби. Выбрать другое имя, родиться в новом теле. Встретиться. Узнать друг друга. Вспомнить — кто мы.

И сыграть свою роль.

Глава 16. Соединение нитей

***

— Ладно. Нет времени. Как только корона окажется на твоей голове, твоё сознание погрузится во мрак. Выживи там, пожалуйста, это важно. Очень важно. Мы придём за тобой. Я обещаю. Только не сдавайся, девочка, потерявшая имя, нельзя утратить себя до конца. Помни, ты не одна...

*** Холодный металл на лбу. И ничего. Голос в голове обещал, что моё сознание погрузится во мрак, но пока я просто ощущала вес короны. Что-то пошло не так? Феликс прищурил один глаз и изучал меня так, словно что-то проверял. Нет, мне лучше вести себя так, как и подразумевалось.

— Как ты чувствуешь себя, дорогая?

— Как... вам будет угодно, мой король.

Кажется, это был правильный ответ, потому что король удовлетворённо кивнул. А я вдруг почувствовала волну жуткой слабости. Обруч короны стиснул голову, в мысли полезла белёсая пелена. Лучше всего уснуть. Лучше всего уйти. Лучше всего сдаться.

Борясь с желанием скинуть корону (ведь иначе все узнают, что я это могу), я прошептала:

— Мне нехорошо.

— Ты просто переволновалась, милая. Бокал вина тебя освежит. Всем вина в честь принцессы Габриэль!

Овации. Перед моими глазами пульсирует зелёный пурпур и чёрные фейерверки. Холодеют губы, нехорошо так холодеют, как будто звенящий туман обволакивает тело, доходя постепенно до головы. Восторженные крики. Больше всего я боюсь не удержать равновесие. Опираюсь на стол. Взгляд мой сужен до небольшого круга. И в этот туннель попадают лица людей, похожие на морды зверей. Их гримасы выглядят так, словно я стала героиней гротеска... шепоток о том, что нашествие летучих мышей на коронации — не к добру... блеск в глазах... блеск на лезвии. Пальцы медленно как во сне, берут нож и прячут в длинном рукаве платья. Удивительно, но никто не заметил. А может и не удивительно. Ведь всё идёт по их плану, корона на мне. А сейчас очень важный момент. Ответственный. Ему нужно произнести речь перед народом.

Издалека, сквозь вату забытья, доносятся обрывки слов.

— ...знаменательный день... развитие... каждый будет... поприветс...

Ноги подкашиваются, но рука Феликса ловит и поднимает. Мне даже не приходится изображать, что я слаба. Видимо, это ему нравится. Даже представить тошно, что ему нравится ещё. Король приобнимает меня, открывая бок, куда так легко входит мой нож. Воткнуть и провернуть. Давай, схватись за рану, освобождая горло для контрольного удара. Ну и кровищи с тебя, как со свиньи, Феликс... Сбросить эту чёртову корону. Вдохнуть наконец-то, буквально физически ощущая как возвращаются силы, теплеют руки, обретает чёткость зрение.

— Король?..

— Умер. Да здравствует королева.

— Габриэль?

— Меня зовут...

*** Анна проснулась от непонятного чувства страха, давящего, липкого, тёмного. За час сна ей успело стать жарко, несмотря на холод вне одеяла. Высунула руку. Словно ветерок прошёл от стены. Жуть какая-то. Анна не помнила, что снилось, но видимо, принесла это ощущение мистического страха из сна. Вдохнула воздух, непривычно. Лежала и не дышала, что ли? Темнота зазвенела угрожающе, и девушка поняла, что придётся встать и включить свет, пока не свела себя с ума, близоруко и отчаянно всматриваясь в мрак, заполненный прожилками, точками и пульсирующими сполохами. Красный, белый, фиолетовый, зелёный... Поднялась, в голове зашумело. Опять же обычное дело. Наощупь дотянулась до выключателя лампы и щёлкнула. Звук прозвучал отчётливо и сухо. А вот свет не зажёгся. Сердце бешено застучало. Хотя, скорее всего, просто сломалась лампа, или отключили пресловутую электроэнергию, чтобы замерзающие жильцы быстрее падали в пучину депрессии...

Анна открыла дверь и вышла в коридор. Включила свет там, а он не включился. Давясь тьмой и страхом, она вдруг осознала, что лежит. Она не вставала. Она не проснулась. Невероятным усилием воли Анна выдернула себя из вязкого болотистого забытья. Оно чавкнуло, отпуская. Девушка лежала, дышала, смотрела в темноту ночной комнаты. Но сейчас было уже спокойнее. Поднявшись, пощупала шкаф. Да, и как она могла спутать сон с явью? Дерево так прохладно, твёрдо и по особому шершаво под пальцами. Споткнулась об диванную подушку на полу, дотянулась до выключателя... и свет не зажёгся. Вот в этот момент была настоящая паника. Дикий ужас. Анна щёлкала и щёлкала выключателем, отказываясь остановиться, потому что это означало бы признать, что реальность перестала работать. А Бог знает что может таиться в темноте переставшей работать реальности. Кто может таиться...

Наконец, Анна взяла себя в руки и... поняла, что спит. Второй фальстарт. Вот это гадкое чувство. Резьба просыпания слетела раз, другой... сейчас потребуется максимальная аккуратность, чтобы не остаться без винтиков в своей башке.

Анна смогла. Она проснулась. За окном начинался рассвет, и в комнате было не так уж и темно и холодно. И совсем не...

*** Страшно. Вначале был ужас и беспамятство. Некогда и незачем помнить, идёт лишь беспрерывная реакция, обеспечивающая выживание. Любая оценка может ограничить средства и шансы.

Потом кто-то чиркнул спичкой, зажигая разум. И появилась мысль. Она тихонько прорастала, ощупывая слепыми но чуткими корнями всё вокруг, чтобы понять. Мы не могли видеть, потому что зрения нет в мире без света. Мы только чувствовали направление, в котором можно было укрыться от страха. Чувствовали чем-то, как знает кожа изнывающее предвкушение ещё до прикосновения. Как знает позвоночник, что сзади подкрадываются. Это могла быть ловушка. Но не идти было невыносимо, слишком страшно вновь нырнуть в ничто... и интересно.

Нам стало интересно, это было что-то совсем иное. И мы пошли, а точнее поползли, припадая к земле и пряча уязвимый живот. Невероятным усилием воли...

*** Я поворачиваюсь в сторону далёкого огня и говорю, с трудом ворочая сухим языком:

— Мне страшно.

Господи, я ещё умею говорить.

— Чего ты боишься? — ласковая, добрая интонация. Может, он не тронет... Это что-то новое, другое, это интересно. Мне любопытно. И боязно. Но уже гораздо меньше. Словно мои слова разорвали цепь, которой я была прикована к страху. Прижав уши, сощурив глаза, я ползу к костру, держась самой земли. В другую сторону от леса.

Я чувствую приятный запах. Отвечаю:

— Я не знаю.

— Хочешь молока?

— Не знаю.

— Сладкого.

И вот я уже держу большую кружку трясущимися... руками, слава тебе Господи. Не лапами. Молоко сперва как будто льётся сквозь меня, словно не жидкость, а горстка молекул. Делаю глотательное движение, потому что надо. Умом понимаю. Тело ещё не включилось.

— Вот хорошая девочка. Вот молодец.

— Лис? Почему ты со мной так говоришь, как будто приручаешь?

— С возвращением, Юль.

— А что случилось с...

*** — С картой бомбоубежища? Я её сжёг. — Ворон пожал плечами. — Незачем ходить такими тропами, Шаман. Больше незачем.

*** — С короной? Я приказала её расплавить и сама присутствовала при этом. - Королева пожала плечами. — Незачем хранить такой артефакт, Зоя. Больше незачем.

*** — С Глебом?

— А что со мной случится? — раздался голос справа. — Всё хорошо. И у меня столько всего есть вам рассказать!

Юлька нащупала ладошку Глеба. Тёплая. И такая настоящая.

— Ну что ты плачешь?

— Я просто очень рада, что мы живы.

*** — С Тенью?..

— А что со мной случится? — раздался голос слева. — Всё хорошо, благодарю. Играть с вами и правда очень увлекательно. Ещё я люблю морковку. Она хрустит почти как...

— Без подробностей, пожалуйста.

*** — С той девушкой с зелёными глазами?

— С какой девушкой?

*** Всех дошедших до этого момента, поздравляю с успешным обновлением программного обеспечения сознания. Береги себя и поспи сегодня, пожалуйста.