Руди

Глава 1

Сегодня ночью у меня была дочь.

К утру её не стало.

Звали её Руди.

Я не знаю, почему именно так. Имя пришло сразу вместе с ней, как будто я не придумал его, а просто вспомнил. Так во сне иногда знаешь вещи, которых тебе никто не сообщал. Знаешь, что это твой дом, хотя никогда его не видел. Знаешь, что человек напротив — твой старый друг, хотя у него нет лица.

Я просто знал:

Руди.

Ей было лет пять. Наверное.

Может, четыре. Может, шесть.

Дошкольница. Уже говорила нормально, умела формулировать мысли и, судя по всему, считала это достаточным основанием для того, чтобы окружающие наконец начали её слушаться.

Она была белокурая.

Лица я почти не помню.

Вот это сейчас бесит больше всего.

Я пытаюсь его собрать — глаза, нос, губы, щёки, — но вместо лица получается какая-то засвеченная фотография. Будто человек двигался в момент съёмки.

Зато характер помню прекрасно.

Руди была своенравной.

Не капризной. Именно своенравной.

Она спокойно говорила, что ей нравится, а что нет. Не спрашивала разрешения иметь мнение. Могла пошутить. Могла что-то отвергнуть. Могла посмотреть на взрослого так, словно терпеливо ждёт, когда тот перестанет нести чушь.

В ней ещё не было того взрослого страха, который потом заставляет человека по десять раз проглатывать собственные слова.

Она говорила сразу.

Как думала.

И почему-то меня это ужасно смешило.

Я отчётливо помню одну сцену.

Мужчина сидит где-то передо мной. Лица его я тоже не вижу. Только силуэт.

А у него на коленях сидит Руди.

Маленькая белокурая девочка в возрасте, когда ноги ещё смешно болтаются над полом.

И что-то говорит ему по-немецки.

Почему по-немецки — понятия не имею.

Во сне это вообще никого не удивляло.

Она говорит что-то очень серьёзно. С той детской уверенностью, которая возникает, когда человек ещё слишком мал, чтобы предполагать возможность собственной неправоты.

Не просит.

Объясняет.

Немного внушает.

Наверное, рассказывает ему, как всё должно быть.

И по её лицу — которого я теперь, сука, не помню — совершенно понятно, что вопрос закрыт.

Она всё разъяснила.

Взрослым остаётся только исполнить.

Я смотрю на неё и смеюсь.

Не над ней.

От неё.

От того, какая она смешная.

Не клоун.

Не «забавный ребёнок».

А человек, которого ты уже настолько хорошо знаешь, что одна интонация вызывает у тебя улыбку.

Её мать во сне тоже была.

Моя бывшая.

Когда-то мы были вместе много лет.

В реальной жизни она всегда довольно категорично говорила о детях. Не хотела рожать. Максимум когда-нибудь усыновить.

И поэтому во сне я ещё успел подумать что-то вроде:

— Ну надо же. Нашёлся всё-таки какой-то импортный долбоёб, который на всё это подписался.

Мысль была не особенно благородная.

Зато моя.

Саму бывшую я почти не помню.

Как выглядела — не помню.

Что говорила — не помню.

Была где-то рядом, как часть декораций.

А Руди помню.

И мужчину помню.

Вернее, его отсутствие.

Силуэт.

Руки.

Колени, на которых сидит моя белокурая девочка и на немецком языке уверенно объясняет взрослому человеку жизнь.

А потом я проснулся.

Некоторое время лежал.

Потом начал вспоминать сон.

Бывшая.

Какой-то мужик.

Дочь.

Руди.

И уже после пробуждения в голове вдруг совершенно спокойно появилась мысль: тот мужчина — это я.

Не знаю, откуда.

Я не увидел его лица и не узнал себя.

Это было именно знание.

Как имя.

Руди.

Он — я.

И в этот момент что-то внутри меня провалилось.

Потому что ещё минуту назад это был просто странный сон про бывшую.

А теперь выяснилось, что у меня была дочь.

Моя.

Не её.

Не их.

Моя Руди.

Я лежал и пытался понять, какого хрена происходит.

Мне скоро тридцать.

Я взрослый мужчина.

У меня работа, диссертация, какие-то планы, проблемы, счета, бывшие женщины, будущие женщины, обязательства, дедлайны.

Я вполне умею отличать сон от реальности.

Никакой Руди нет.

Никогда не было.

Никакая белокурая пятилетняя девочка не сидела у меня на коленях.

Никто не говорил мне что-то по-немецки.

Я не растил её.

Не водил в детский сад.

Не покупал ей одежду.

Не слышал первых слов.

Не ругался из-за игрушек на полу.

Не укладывал спать.

Не держал за руку, когда она болела.

Не знал, какую кашу она ненавидит.

Не знал, чего боится.

Не знал, как она смеётся.

Ничего этого не было.

Это очень важная информация.

Я понимаю её полностью.

Только почему-то от неё не становится легче.

Весь день я думаю о дочери, которой никогда не было.

Это, пожалуй, одна из самых идиотских форм тоски, которые мне доводилось испытывать.

Нельзя даже нормально объяснить человеку.

— Что случилось?

— Дочь потерял.

— Господи. Когда?

— Сегодня утром.

— Соболезную.

— Спасибо.

— Сколько ей было?

— Примерно пять.

— Что значит примерно?

— Она мне приснилась.

После этого обычно можно немного помолчать.

Я даже сам слышу, насколько абсурдно это звучит.

Но когда вспоминаю её, у меня всё равно появляется ком в горле.

Иногда наворачиваются слёзы.

И это уже совсем не смешно.

Потому что тоскую я не по идее ребёнка.

Не по гипотетическому отцовству.

Не по альтернативной семейной жизни.

Я тоскую по Руди.

Вот в чём проблема.

По конкретной девочке.

Белокурой.

Упрямой.

Смешной.

Которая говорит по-немецки.

Которая прямо сообщает, что ей нравится, а что нет.

Которая сидит у меня на коленях и с абсолютно серьёзным видом что-то мне внушает.

Я даже чувствую к ней нежность.

Настоящую.

Отцовскую, наверное.

Хотя откуда мне знать, какая она — отцовская.

Я никогда не был отцом.

Но если это было оно, то теперь я хотя бы немного понимаю.

Самое страшное во всём этом — что она исчезает.

Я уже не помню голос.

Не помню немецких слов.

Не помню одежду.

Не помню лицо.

Остаётся всё меньше.

Сон утекает очень быстро.

Через несколько дней, возможно, останется только общее ощущение.

Через месяц — имя.

Потом я, может быть, вообще начну сомневаться, была ли она белокурой.

Мозг довольно жесток в таких вопросах.

Сначала он создаёт тебе ребёнка.

Показывает характер.

Позволяет полюбить.

А потом начинает аккуратно стирать.

Деталь за деталью.

Даже фотографии не оставляет.

Поэтому я пишу.

Не потому, что думаю, будто сон что-то предсказывает.

Не потому, что верю в прошлые жизни, параллельные вселенные или детей, которые выбирают себе родителей и приходят к ним во сне.

Мне было бы даже проще, если бы я верил.

Тогда я мог бы придумать, что где-то она есть.

Что однажды мы ещё встретимся.

Что это был знак.

Но я не знаю.

Скорее всего, мой мозг просто смешал несколько старых воспоминаний, случайных лиц, немецкую речь, бывшую женщину и какую-то глубоко спрятанную мысль о детях.

Случайно собрал девочку.

Очень удачно собрал.

Настолько удачно, что теперь я по ней скучаю.

Вот и всё.

И всё же мне хочется оставить её здесь.

Пусть хотя бы так.

Если однажды память окончательно её сотрёт, я смогу открыть этот текст.

И прочитать:

Тебя звали Руди.

Тебе было примерно пять лет.

Ты была белокурая.

Ты была своенравная.

Ты прямо говорила, что тебе нравится, а что нет.

Ты не боялась шутить.

Ты говорила по-немецки.

И однажды ты сидела у меня на коленях и с наивной уверенностью объясняла мне что-то ужасно важное.

Я не помню что.

Прости.

Я вообще слишком мало тебя помню.

Но я помню, что смотрел на тебя и мне было хорошо.

А потом я проснулся.

И понял, что люблю тебя.

Это произошло с небольшим опозданием.

Наверное, минуты на три.

Для отца, которого никогда не существовало, неплохой результат.

Я не знаю, почему ты мне приснилась.

И тем более не знаю, почему мне так больно от того, что тебя нет.

Но сегодня, хотя бы один день, я был человеком, который скучает по своей дочери.

По дочери, которой никогда не было.

По тебе.

Руди.

Я тебя помню.