Рождество

Глава 1

В далекой стране, под низким серым небом и за высокими синими елями жил-был когда-то городок. Была в нем школа и магазин, церковь и заводик, памятник Ленину и дом культуры. В общем, все как полагается. Жили в городке разные люди, маленькие и большие, добрые и злые, но по большей части - просто люди, ни то - ни се. Жили, работали и все такое прочее.

Жили в городке еще и дворники - Игнат, Пахом и татарин Мефтахудын, которого все звали Миша, ну и мы тоже будем. Дворники целыми днями убирали три городские улицы и катались по ним на трех тракторах с большими колесами. Весной к тракторам цепляли щетку и бочку с водой, зимой - ковш и снегочерпалку.

А потом город умер. Никто точно не знает, что произошло, просто однажды люди проснулись и увидели, что делать им тут больше нечего. Тогда они сели в поезд, погрузили на открытую платформу свои пожитки и уехали. Кажется, в направлении “Торфяного гиганта” или “Красного лесоруба”.

А дворники остались. Они были люди подневольные, на зарплате, что называется - бюджетники. Приказа уезжать у них не было, вот они и остались. Сначала не работали: спали допоздна, удили пескарей в пожарном пруду, калили семечки на стальных противнях и копали картошку во дворе дома культуры.

- Первого числа нас отсюда турнут, так что подождем, отдохнем, - сказал Пахом, который был у них старшим, и Миша с Игнатом согласились. К тому же, Игнат смастерил самогонный аппарат из самовара и каких-то железок.

Но пришло первое число, а с ним вместе - зарплата, бочка бензина, ящик консервов и строгая телеграмма: “Вы что творите, черти? Почему техника простаивает? Нам со спутника все видно! Чинитесь, или пришлем инспекцию”.

Телеграмма дворников озадачила.

- Они что, не знают, что все уехали? - Спросил Игнат.

- Видать, не знают, - сказал Пахом. - А мы им и не скажем.

- То есть как? А чего делать будем? Тут торчать?

- А у тебя что, дома, может работа есть? Или тебе консервы каждый месяц присылают?

- Нет, - сказал Игнат, да и Миша покивал: тоже, дескать, нет ничего такого.

- Ну и вот, - сказал Пахом, подняв толстый и черный дворницкий палец, - тогда и говорить нечего. Живем, работаем, а деньги… Домой посылаем деньги. И чтобы без поломок! Нам проверки не нужны.

На том и порешили. Только Миша еще спросил:

- А как они следят-то? Какой-такой спутник?

Тогда Пахом показал ему маленькую коробочку под брюхом его трактора: на гладком синем боку горел красный глазок, а сама коробочка была теплая, будто живая.

- Вот. Называется “глаз-на-нас” или просто “гланас”. Он сигнал дает, а потом они, в городе, видят на карте, точечка там такая мигает: ага, вот Миша на тракторе, убирается. Понял?

- Понял.

- Ну, вот и поехали тогда. А то уже пять минут как рабочий день.

И вот так они и зажили с тех пор. Просыпались пораньше, пили чай с сахаром, ели яичницу с консервированной колбасой, курили вонючие сигаретки, садились в трактора. И потом, с десяти и до десяти, каждый день, без выходных, ревели три трактора в трех пустых улицах.

Поначалу они и правда убирались, но щетки износились, шланги прохудились, снежные плуги затупились... Хотели было заказать новые, но Пахом вовремя сообразил: ведь пришлют тогда проверку, а проверка им не нужна - сразу разгонят, а то еще и по шапке дадут - что так долго тут ерундой занимались? Тогда пришлось от инструментов отказаться. Сняли и плуг, метлы, бочку отцепили - оставили только трактора. В общем, затаились.

И так они хорошо затаились, что не вспомнили о них ни через год, ни через два, ни через три…

А город потихоньку рассыпался.

Деревянные домики один за другим падали на бок и засыпали навсегда деревянным сном. Асфальт трещал, как мартовский лед, и тонул в топкой земле. Оконные стекла лопались тут и там - то от сырости, то от поплывших стен, то от тракторной дрожи… Однажды рухнула фабричная труба, но, слава богу, никого не задела.

В конце концов, от города не осталось ничего, кроме гаража, где грелись трактора и спали дворники, да трех параллельных канав, проторенных в ледяной лесной грязи.

На третью зиму, когда телеграмма из города пожелала счастья в наступающем году и объявила выходной, дворники собрались в гараже, на праздник.

В цеху поставили стол с закусками и свежей самогонкой от Игната, в ремонтную яму сунули пушистую елку, а в душевой устроили баньку. Вымытые и выбритые, сытые и пьяные, они встречали новый год, и пели под гитару - играл только Пахом, но никто не знал, насколько хорошо: на гитаре было всего две струны. Но и этого, в общем, хватало.

- Ну что, с Новым годом? - спросил Игнат, и все подняли рюмочки. Три! Два! Один! ...

Но вместо писка китайских часов на кафельной стене раздался стук в железную дверь.

- Проверка! - испугался Пахом и попытался спрятать гитару под елку, но только порвал одну из двух струн. Все засуетились, но как-то бестолково - разомлели после бани. Когда постучали во второй раз, пришлось отпереть.

Там, под низким снежным небом, в поземке по колено, стояли двое, мужчина и женщина, закутанные по самые брови в какие-то тряпки и шарфы. Они едва стояли на ногах, и если б те не были отморожены, то наверняка уже давно упали бы в мягкий и глубокий снег. Говорить они не могли, только что-то мычали.

Пахом быстро протрезвел и начал командовать. Путников втащили в кафельное тепло и первым делом напоили самогонкой. Потом раздели - женщина оказалась беременна и, кажется, горбата - и отправили в баню. Грязны они были очень, и даже сквозь толстую корку льда их одежда пахла так, что матерым дворникам стало неловко.

- Цыгане какие-то, - сказал Пахом. - Чернявенькие. Откуда, интересно?

- От них медведь ушел, искать ходили, - пошутил Миша.

Игнат ничего не сказал, так как пошел в баню, показать гостям, где мыло. Вскоре он вернулся, хмурый.

- Рожает она. В город надо, говорят. - Он плеснул в горло рюмку и закусил килечкой. - Что делать будем?

- До города пятьсот кэ-мэ. Ты че, дядя, того? Не довезем, - покачал головой Пахом. - Да и сами увязнем. Буран!

Помолчали.

- Может, сами как-то? Тут? У нас аптечка есть… - Несмело посмотрел на красный настенный ящичек Миша.

- А ты что, роды принимать умеешь? - Хмыкнул Пахом.

- Какой там! Но попробовать-то можно?

Сидели и молчали. За стальной дверью гудела вьюга, в печке гудел огонь. В баньке охала женщина. Вскоре оттуда появился ее спутник - в спутанных мокрых волосах и простыне. Та липла к его черным отмороженным ногам. Несмотря на баню, он все равно казался неописуемо грязным. Он едва шел.

- Отвезите нас. В город, пожалуйста, - сказал он, сразу опознав в Пахоме старшего и вперив в него черные, как маслины, глаза.

- Почему в город? Зачем?

- Надо в город, надо! Нам сказали, тут город, мы пришли…

- Да, тут сто лет уже ничего! Только мы. А город далеко. Не дойдете, ни в жизнь. Оставайтесь тут!

- Нет! - Резко вскрикнул мужчина, и дворники увидели черный провал рта без единого зуба. - Нельзя тут!

- Почему нельзя? Как-нибудь поможем…

- Осложнение! Предлежание головное. Надо в город, надо скорее в город!

- Я тебе объясняю, мужик, нельзя в город - увязнем. Тут рожайте! Тут и вода, и мы, если что…

Но мужчина его не слушал. Он просил снова и снова, у Пахома, у Игната, у Миши. Все громче, громче, громче - и все громче стонала женщина в баньке. Наконец, Пахому пришлось ударить его - легонько шлепнуть по щеке. Тогда тот замолчал. Подобрал ворох оттаявшей одежды и ушел в баню.

- Чего он?

- Да просто бомж какой-то. Псих. Чего с ним говорить, - сказал Пахом, бледный, несмотря на духоту в хорошо протопленном цеху.

Молчали и пили.

- Может повезем, все-таки? - Подал голос Миша. - Они же сейчас уйдут. Замерзнут.

- Нет, - отрезал Пахом. - Никуда мы не поедем. Запри двери, Миша.

- Но если врач нужен! Надо же...

- Никуда мы не поедем. Вы вообще понимаете, что с нами будет, если они скажут там, что шли в город, а города нет? Это ведь мы виноваты, что не сообщили, куда следует. Ясно вам?

- А если умрет?

- Да какая разница? Если мы сейчас поедем даже, все равно не довезем! И потом - гланас забыли? Мигом просекут…

Они появились внезапно, молча - снова закутанные и черные. Ни слова не говоря, прошли через залитую светом и паром комнату, толкнули двери и исчезли в буране. Миша бросился за ними, но остановить не сумел. У них у всех будто руки с ногами отнялись.

Снег перестал к утру, еще до рассвета. Дворники не сговариваясь оделись и вышли под высокие трескучие звезды. Закурили. Шипели огоньки, хрустел крепкий наст под несмело переступавшими ногами. Следов на снегу не осталось - все замело.

- Не видать?

- Не видать.

Вернулись в тепло, сели за стол. Все, кроме Пахома. Тот заводил трактор.

- Ты куда?

- Да так. Надо торную сделать. Размяться. А то подумают - странно, такой буран, а они стоят…

Трактора завелись и выкатились под светлеющее небо. Одинокая звезда светила над лимонной полоской востока. Пахом махнул рукой, и заперся в кабине. Трактора подняли щетки повыше и осторожно двинулись в стороны, нащупывать пропавшие за ночь улицы.