Рождественские открытки

Тряпичная кукла

Собрав после обеда пустые тарелки, медсестра сказала:

- А теперь – спать.

- Но я ведь не маленькая, – захныкала Полинка, – я школьница уже!

- Тебе положено спать после обеда, потому что ты больная.

- Не хочу спать! Лучше пойду в зал, буду наряжать с ребятами ёлку. Можно? Праздник же сегодня!

- Никаких «наряжать»! – отрезала медсестра. Потом, смягчившись, добавила: – А если будешь послушной девочкой, я разрешу тебе вечером пойти на праздник. Если, конечно, сейчас поспишь, а вечером не будешь температурить. Договорились?

Полинка торопливо кивает, чтобы медсестра не передумала.

Оставшись в одиночестве, девочка сворачивается калачиком и честно закрывает глаза. Но сон не идёт. День-то сегодня какой, канун Рождества, до сна ли тут?

Как она мечтала об этом празднике... Почему-то каждый год именно на Рождество она ожидает увидеть маму. Надеется, что та приедет в детдом и заберёт свою Полинку. Или подарок подарит. Даже пусть не заберёт и подарка пусть не привезёт, но хотя бы проведает... Маму свою Полинка почти не помнит, но, как и все детдомовские дети, мечтает о ней.

Они, детдомовские, все мечтают о родителях. Девочки рассказывают друг дружке о нежных, добрых, красивых мамах, артистках и топ-моделях, которые по чистому недоразумению не могут найти их, своих горячо любимых дочерей; в мечтах мальчиков иногда присутствуют сильные, смелые отцы, которые в данный момент находятся на засекреченной подводной лодке (или на космической станции, или в Заполярье, или работают разведчиками в тылу врага), и только по этой причине их сыновья вынуждены временно находиться здесь, в приюте.

Злой дед Гришаня, дворник, иногда дразнит малышей, когда воспитателей нет поблизости. Он говорит им, что их родители – никакие не топ-модели и не космонавты, а наркоманы, пьяницы и курвы, о детях своих и думать забыли, и ещё много нехороших слов говорит он в адрес горе-родителей, вдребезги разбивая детские мечты. Дети тогда закрывают уши руками и ревут во весь голос, чтобы услышали воспитатели. Воспитатели тут же прибегают и прогоняют злого дворника, крича: «Совсем ополоумел, дед? Кому тут нужна твоя правда?».

Полинка знает из книжек, что именно на Рождество любящие родители дарят своим детям самые лучшие подарки. Вот и в рекламе по телевизору улыбающиеся нарядные дети находят под ёлкой кукольные домики для своих Барби, конструкторы «Лего», картриджи к игровым приставкам, огромные корзины сладостей. Полинке ничего этого не надо. Она хочет тряпичную куклу. Такую куклу она видела в старом-престаром фильме. Киношной девочке куклу сшила бабушка. Но для Поли понятие «бабушка» слишком экзотическое, и она мечтает, что такую куклу ей сошьёт мама и привезёт на Рождество, как и положено любящей маме. Она так ожидала сегодняшнего волшебного вечера! Как же некстати приключилась эта ангина...

Вздрогнув, Поля резко открывает глаза. Темно. Уже вечер? Или ночь? Она проспала начало праздника? Надо скорее бежать в зал: там ребята, ёлка, угощение! Там, может быть, мама... Да, вдруг мама в самом деле приехала и ищет свою Полинку, а она здесь, в изоляторе!

Вскочив с кровати, девочка подбегает к двери и сильно её толкает. Не получается... Тогда она тянет её к себе. Опять неудача. Она принимается лихорадочно теребить ручку-защёлку и дёргать дверь туда-сюда. Безуспешно. И тогда Полинку озаряет страшная догадка: её заперли! Заперли и забыли. Она начинает истошно кричать, колотить кулачками и ладошками по двери, звать людей. Бесполезно. Никто не слышит. Никто не придёт. Все веселятся в зале. Там, в зале, смех, музыка, хоровод – в общем, веселье, шум. Но зал находится слишком далеко, и никто не слышит стука и криков маленькой девочки, запертой в тёмном изоляторе...

Накричавшись, она сползает по двери вниз и горько плачет, сидя на полу. Как же так? Она ведь так ждала этого праздника... Ждала – именно сегодня! – встречи с мамой. Надеялась, что получит в подарок тряпичную куклу – символ «домашнего» (синоним – «счастливого») детства. И вдруг – её забыли! Всё пропало... И мама уедет, так и не повидавшись с ней, и куклу увезёт...

От плача у Полинки поднялась температура, её стало знобить, потом озноб перешёл в такую крупную дрожь, что зубы лязгали, как у Серого Волка. Полинка переползла на кровать, укуталась в одеяло и незаметно уснула, как засыпает, наплакавшись, любой ребёнок. И снилось ей, что на краешек кровати присела мама, положила прохладную руку на пылающий лоб дочки, пожалела, приголубила. Улыбаясь, достала тряпичную куколку и положила на прикроватную тумбочку.

А на самом деле на краешек постели присела пожилая медсестра. Она собиралась, как и обещала, отвести Полю на праздник. Однако обнаружила, что Поля спит, а личико у неё всё зарёванное. Потрогав лобик, медсестра вздохнула: опять жар. И, наверное, бредила, маму звала, оттого и слёзы. В последние дни она только о маме и говорила, то и дело на крыльцо выскакивала – в тапочках, в халатике, вот ангину и заработала. Хорошо, что догадалась, уходя, запереть изолятор, не то нашла бы сейчас малышку не в кровати, а в сугробе...

Вынув из кармана белого халата маленькую тряпичную куклу, медсестра положила её на тумбочку и горько вздохнула. Вдохновлённая Полинкиной мечтой, сшила вот своей внучке, думала – порадуется диковинке, так куда там! Внучка даже «спасибо» не сказала, только покрутила в руках, фыркнула, показала кукле язык и отбросила в сторону. Даже домой подарок не взяла. Конечно, куда тряпичной кукле тягаться с новомодными пластмассовыми красавицами? Рядом с ними она выглядит жалкой уродинкой, но ведь в ней – особенное тепло, какого нет в штампованных красавицах, сюда бабушка душу вложила, так старалась! Не поняла внучка, не оценила...

А Полинка оценит. Ей почему-то хочется именно самодельную куклу. Вот и пускай думает, что это мама её ненаглядная сшила и прислала.

Сшила бы она, как же... Маму эту сначала родительских прав лишили за аморальный образ жизни, ребёнка оформили в детский дом. Не успели у Полинки слёзы расставания просохнуть, как мамашу её нашли зарезанной в собственном доме, который она превратила в форменный притон. Хорошо, хоть ребёнка успели забрать оттуда; спасли, можно сказать. Случилось это четыре года назад, но Полинка этого не знает. И долго ещё не узнает. Она уверена, что мама жива-здорова, мечтает о встрече с дочкой, кукол ей шьёт... Пускай надеется, ребёнку без мечты нельзя.

Медсестра поправляет на девочке одеяло и, уходя, оставляет дверь приоткрытой – чтобы услышать, если больная позовёт.

Полинка спит. Ей снится мама. Рядом на тумбочке лежит тряпичная кукла и глупо улыбается нарисованным ртом.

Балетные туфельки

- Спокойной ночи, мамочка. Я теперь точно решила: когда вырасту – стану балериной. Ты ещё будешь гордиться мною. Правда-правда! В школу балетную поступлю...

Прижимая к груди атласные балетки, девочка удобно устраивается в постели, закрывает глаза и погружается в мир сладостных грёз. Поздний вечер и ночь – самое любимое время суток. В семь с половиной лет кажется, что жизнь впереди богата событиями, интересна, счастлива, а главное – бесконечна. Каждый вечер перед сном девочка мечтает о будущем. Незаметно из мира грёз она переходит в мир сновидений, и во сне видит себя то в шуршащей балетной пачке, то в каких-то невесомых прозрачных одеждах, но обязательно – на сцене, в ярких лучах прожектора. Она танцует на пуантах, то и дело взмывает в воздух, легко приземляется на кончики пальцев, пружинит, снова летит – и кружится, и тонет в нежных волнах чарующей музыки...

Мама ласково целует свою малышку, мелко крестит на сон грядущий и остаётся сидеть на краешке постели, ожидая, пока дочь уснёт. Сидит она тихо-тихо, не шевелится и почти не дышит, чтобы ненароком не спугнуть нарядные мечты, невидимым роем клубящиеся вокруг дочери.

Когда дыхание девочки выравнивается, мама осторожно берёт у неё туфельки. Подумать только, каким счастливым может сделать ребёнка такая малость!

Сегодня под ёлкой малышку ожидало великое множество подарков: книжки, игрушки, записи столь любимой ею балетной музыки, невероятное количество сладостей... Но на всё это великолепие она взглянула лишь мельком, потому что сразу же разглядела главное: белоснежные атласные тапочки с ленточками, чтобы обвязывать вокруг ноги. Это был не просто подарок, это был ПОДАРОК!!! Предмет её вожделенных мечтаний в течение последних двух лет. А два года в таком возрасте – это ужасно много, и девочка искренне полагала, что мечтала о них всегда. Всю свою маленькую жизнь она мечтала о мире балета, о карьере танцовщицы, и вот сегодня, получив в подарок балетные туфельки, решила, что уж теперь-то до её мечты – рукой подать!

Эта мечта заставила её в неполные пять лет сделать первые робкие попытки выбраться из постели, к которой она была прикована буквально с рождения. Эта мечта заставляла её, кроху, ежедневно трудиться до седьмого пота, выполняя упражнения лечебной физкультуры. Ей запрещали так изматывать себя, даже ругали, но стоило взрослым отвернуться – и она опять принималась за свои упражнения. И результаты стали сказываться! Через год она уже могла стоять, держась за опору, – недолго, конечно, но всё-таки, всё-таки! В течение следующего года потихоньку освоила ходьбу. Сначала её поддерживали с двух сторон, потом она стала ходить самостоятельно, держась за стены, за мебель, – как годовалый ребёнок. А сегодня, получив в подарок это вымечтанное чудо – балетные тапочки, она так вошла в азарт, что тут же в них обулась и сделала невероятное – два самостоятельных шажка, без всякой поддержки! Правда, тут же упала в мамины объятия, но зато как радовалась вся семья!

«В школу балетную поступлю...» – вспоминает мама её слова. И обычную-то школу посещать не может, дома вынуждена заниматься. Книги и телевизор – весь её мирок. Бедный, несчастный ребёнок! Как несправедлива судьба...

Но давать волю эмоциям нельзя. И жалость здесь бесполезна. Вообще, стенания и причитания – удел людей слабых, недальновидных, бесхарактерных. А у неё, матери такого ребёнка, есть чёткая цель: приспособить девочку к жизни, научить хотя бы самостоятельно передвигаться, обслуживать себя. Потому что когда-нибудь, когда мамы уже просто не будет, дочери придётся бороться за жизнь (вернее, бороться с тяготами жизни) в одиночку. Будет заботиться о себе сама. Больше некому.

И если призрачная мечта о балете – помощница в нешуточной борьбе, мать будет продолжать покупать дочери музыкальные записи, тапочки, даже станок балетный дома установит, если понадобится. Все материальные затраты, все тайные материнские слёзы отчаяния – ничто по сравнению с надеждой, что когда-нибудь девочка сможет самостоятельно доковылять до магазина, а потом так же самостоятельно вернуться домой – уже с сумочкой в руках. Так выглядит самая заветная мечта матери. Как же мало она похожа на мечту дочери...

Женщина ставит балетные туфельки около детской кровати, снова осеняет крестом дочку, потом – себя.

Бог – велик и милостив. Мечту девочки он, конечно, не исполнит. Но, быть может, исполнит мечту матери...

Праздничное угощение

- Ма, купи хот-дог! Ну же, ма-ма-а!.. – Близнецы-дошколята дёргают и теребят усталую молодую женщину.

Женщина покорно останавливается у аппетитно пахнущего киоска и начинает снимать с рук пакеты и авоськи. Сгружая их на землю, она бормочет:

- Господи, как же надоели эти бесконечные сумки...

- Доля наша женская такая, – мгновенно отзывается киоскёрша. – У нас – дети и сумки, у мужиков – пиво и футбол.

Вкладывая сосиску в булку и поливая её кетчупом, она продолжает философствовать, а молодая женщина, прислонившись к киоску, ловит ускользающие ладошки близнецов, чтобы дети не потерялись в толчее городского рынка.

В глазах её легко читается монолог:

«Пускай бы пил уж своё пиво (но не крепче, Господи, не крепче!), пускай бы не отходил от телевизора с этими футболами-хоккеями, пускай бы даже мало зарабатывал и весь день валялся на диване, – лишь бы только был в доме непьющий мужик. Детей бы хоть на него оставила, чтобы не таскать с собой по очередям и морозу!»

Она тихо-тихо глотает слёзы, глядя, как её мальчики по очереди откусывают от заморского бутерброда (она не может позволить себе роскошь купить детям два хот-дога), и перебирает в уме содержимое своих сумок: хлеб купила, капусту и картошку купила, крупу тоже, яблок бы ещё детям к празднику, да уж больно они дороги. Бананы почему-то дешевле, но тоже дороговато...

Из киосков звукозаписи льётся музыка, горят-переливаются цветными огоньками палатки и павильоны, зазывалы в красных колпаках Санта-Клаусов уговаривают покупать подарки именно в их магазинах...

Какие подарки? Рождество это ещё вспомнили... Мало, что ли, Нового года? Теперь вот получается два праздника рядом. Или даже все три – если учесть, что Рождество бывает католическое и православное. А каждый лишний праздник – это дополнительные расходы. Расходовать-то уже нечего... Зарплату сейчас всю оставила на рынке. Алименты придут (если придут!) через неделю, не раньше, и всю эту неделю придётся кормить детей пустым супом и картошкой в мундире. До подарков ли тут?

А народ вокруг так и снуёт! Кто-то тащит экзотические фрукты (что за праздник без ананасов?), кто-то – нарядные коробки с паровозиками и куклами (под ёлочку – святое дело!). Её дети получат завтра по паре шерстяных варежек, связанных из распущенного старого свитера (никакого сюрприза – они же видели, как она их вязала). Да ещё вот сегодня – внеплановое угощение: горячая сосиска, редкий гость в их желудочках.

Дети уплетают хот-дог, мама глотает слёзы...

Молитва

Спиной к нарядной ёлке, лицом к окну стоит на коленях молодая женщина, подняв к небу заплаканные глаза. Высокое, холодное небо полно звёзд, звёздочек и звёздной пыли. Отыскав среди звёзд самую яркую, она решает, что это и есть та самая. Рождественская. Главная.

А рождественская звезда – это, как известно, взгляд Бога. Его недремлющее око озирает грешный мир, а потом, на досуге, Господь решает: кого карать, кого – миловать.

Не отрывая глаз от яркой звезды, молодая женщина разговаривает с Богом. Впервые в жизни. А поговорить есть о чём.

«Грешна, Господи, грешна, но ведь каюсь... Искренне каюсь! Ты же, я слышала, простил когда-то блудницу, значит, наверное, простил всех блудниц. Я знаю, что блуд – это грех, большой грех, но как иначе жить, Господи? Ты же – всевидящий и всеслышащий, ты должен знать, что за «приличную», честную работу платят совсем мало, не больше ста баксов. Двести – это уже предел, да и не устроишься на такое денежное место. А что такое сотня-другая баксов? Это же так только, один раз в супермаркет сходить, еды на неделю купить. А следующую неделю как жить? И переследующую? И вообще – как жить без денег?

Господи, Боже всемогущий, зачем Ты послал мне такое лицо и такое тело? Разве не для весёлой, приятной жизни? Вот уродилась бы я косоглазой да горбатой, и не пялились бы на меня мужики, и не знала бы я соблазнов. Ведь я же никому на шею не бросаюсь, они сами навязывают мне и любовь, и покровительство, и деньги...»

Несколько дней назад она просто так, шутки ради, решила сходить в один из этих новомодных пунктов анонимного обследования. Сдала анализы (просто так, для собственного спокойствия). А сегодня заглянула туда ещё раз – узнать результаты. Что ж, результаты узнала, а заодно узнала впервые в жизни, что такое сердечный приступ и обморок. А кто бы не упал в обморок, узнав о своей ВИЧ-инфицированности? На фоне этого смертного приговора сопутствующие диагнозы – положительная реакция Вассермана и хламидиоз – выглядели просто детскими игрушками. Милая девушка в белом халате, накапавшая ей сердечных капель в пластмассовый стаканчик (а потом этот стаканчик брезгливо выкинувшая), предложила сдать анализы повторно. Ведь случаются же ошибки! Конечно, вероятность такой ошибки ничтожно мала – один шанс из тысячи, из миллиона, – но всё же, всё же... Надежда, говорят, умирает последней. Правильнее сказать – предпоследней. Похоронив надежду, последней умрёт она, молодая и красивая, если подтвердится роковой диагноз.

И вот сегодня, в рождественский вечер, волшебный вечер, она горячо молится – впервые в жизни.

«Господи, обещаю тебе: забуду всех мужчин, вылечу сифилис, устроюсь на работу – секретаршей, курьером, уборщицей, да хоть дворником! Только отведи от меня угрозу СПИДа. Мне так страшно, Господи!..»

Коленопреклонённая красавица рыдает, глядя в бесстрастное небо, а на ёлке за её спиной бессмысленно улыбаются стеклянные зайчики, да ватный Дед Мороз у крестовины грозит своим льдисто-искристым посохом...

Ежегодный ритуал

- Николенька, посмотри, я положила подарки прямо под ёлку.

- Ну, правильно. А куда ж ещё?

- А хорошо ли, что на полу? Может, лучше на журнальный столик? Всё-таки как-то приличнее...

- Можно и на столик, Катенька.

Они забирают нарядные коробки из-под ёлки и художественно раскладывают их на столике. Придирчиво оглядев композицию, Катя заявляет, что сначала было лучше, и решительно переносит коробки обратно под ёлку.

- А чем на столе плохо?

- Что ты, Коленька! Сам подумай: дети войдут в комнату – и сразу, конечно, кинутся к ёлочке. А подарков нет!.. А на столик посмотреть и не догадаются! Нет уж, пусть лучше будет всё по правилам: вот – ёлка, вот – подарки...

Устроив всё по своему разумению, Катя уходит в спальню и перед сном мечтательно улыбается, предвкушая завтрашнюю радость детей.

Николай спать не идёт. Он долго ещё сидит в гостиной, бездумно глядя на разноцветные огоньки ёлочной гирлянды. Электросвечечки горят спокойным, ровным светом, потом свет их начинает мерцать и дрожать, а потом и вовсе расплывается...

Смахнув слёзы, Николай тяжело встаёт, открывает бар, наливает себе полный фужер водки и снова возвращается на диван. Для кого – Рождество, праздник рождения; для кого – поминки... Потому что трагедия в их семье случилась именно в канун Рождества.

Худенькая, болезненная Катя всегда была необыкновенно хрупкой и воздушной, прямо не девушка, а пирожное «безе». Николай, парень крепкий и самостоятельный, решил взять под свою опеку это «пирожное» в первую же минуту их знакомства. Точнее – в первую же секунду. Их познакомили, они подали друг другу руки, и Николай больше уже не выпускал её прозрачной ручки их своей могучей ладони. Он боялся, что сквозняком Катю унесёт в открытое окно, что от резкого звука хлопнувшей двери она может рассыпаться мелкими осколками, что Господь может забрать её на небо прямо в телесной оболочке, потому что уж очень она похожа на невесомого ангела... И он крепко, очень крепко держал её за руку. Да и сейчас держит. Поддерживает...

Их счастливую семейную жизнь омрачало только отсутствие детей. Причём Катю это угнетало гораздо больше, чем Николая. Он-то нянчил её, свою крошку, а кого было нянчить ей? И когда ребёночек всё-таки наметился, их радости не было предела. Врачи же категорически не советовали: слабое сердце и больные почки... Материнство в такой ситуации – слишком суровое испытание для организма, слишком опасное. Однако упрямая Катя не послушалась. Она мечтала о толстенькой румяной дочке с косичками, и никто на свете не мог её убедить отказаться от этой мечты.

... Ребёнка ей удалось доносить только до половины срока. Выкидыш с обильным кровотечением случился именно в рождественскую ночь.

Придя в себя после наркоза и вспомнив, что находится в родильном доме, Катя первым делом спросила:

- Как там моя доченька?

Нетрезвая санитарка, которая, как на грех, именно в тот момент мыла полы в палате, фыркнула:

- Какая ещё доченька? Тоже мне, мамаша выискалась! Сама дохлятина, и пацана неживого родила.

- Что вы... такое... говорите?.. – задохнулась Катя.

Голоса у неё не было, сил хватило только на тихий шёпот.

Услыхав этот бесплотный шелест, нянька хрипло хохотнула:

- Лежи уж, сил набирайся, да гляди, не помри ненароком. И так врачи с тобой намаялись, ты уж их не подводи. Слава Богу, детей у тебя больше не будет. Докторица так сказала, а она – баба грамотная. Ей верить можно!

Подхватив швабру и ведро с грязной водой, санитарка пошла мыть следующую палату, оставив онемевшую Катю в одиночестве.

А Катя с того дня... ну, в общем, заболела. Душевно. В её расстроенном сознании известие о сыне наложилось на мечту о доченьке, и Катя убедила себя, что родила двойню: мальчика и девочку. Живых и здоровых. Психиатр, который стал наблюдать Катю, объяснил Николаю, что мозг её таким образом защитил себя в стрессовой ситуации от невыносимой реальности. И не надо пытаться объяснить Кате истинное положение вещей. Лучше всего подыгрывать. Да, лучше. Милосерднее.

И Николай подыгрывает. Уж сколько лет... Ребёночку их сейчас уж было бы тридцать четыре года. Уже, может, и внучат бы нянчили. А вместо этого «нянчат» несуществующих детей. Всё подарки рождественские покупают. Из этих подарков уже можно было бы создать музей игрушки. Деревянные и чёрные металлические пистолетики сменились яркими пластмассовыми. На смену лупоглазым бесполым голышам пришли длинноногие грудастые Барби с полными комплектами одежды, мебели, с велосипедами и даже каретами. Да, сильно изменились игрушки. Не меняется только Катя.

Нет, она совершенно нормальный человек... почти весь год. И только перед Рождеством у неё случаются рецидивы. С маниакальной настойчивостью она мечется по магазинам, одержимая одной идеей: «её дети» должны получить самые лучшие подарки!

Таким вот образом они отмечают этот радостный для всех, но скорбный для их семьи день. Катя покупает игрушки и укладывает их под ёлку. А непьющий Николай выпивает целый фужер водки, собирает и прячет на антресоли игрушки, чтобы потом отдать их в детский дом или малолетним уличным побирушкам. А Катя назавтра не вспоминает ни о «детях», ни о подарках. И целый год они живут спокойно и счастливо.

До следующего Рождества...