Родовое гнездо

Глава 1

Из открытой форточки слышался щебет ласточек – привет теплому дню и ранней весне. Солнце светило в окно, играло бликами на клинках. Две сувенирные сабли, легкие, будто детские, рассекали воздух в опасной близости от люстры; грозя оставить отметины, проносились над паркетом. Звону много – мастерства ничуть. Не тренировка – игра. Самодельные шлемы, нагрудники из жести. Косички и челка против бороды и усов. Воображение разлилось половодьем на всю четырехкомнатную квартиру: когда на отца с дочкой находит охота "позвенеть", бабушка с мамой не смеют мешать, только условие ставят: одна царапина – сабли отправятся на помойку.

Косички и усы не спорили: звенеть, так звенеть; а после, взять книгу и вслух: о рыцарях, замках, красавицах. Читать Ксюха умела – школьница, шестой класс. Но слушать отца ей нравилось больше, особенно, если вовремя намекнуть: я, мол, не все поняла.

– Зря, Ксюха, фыркаешь! – Они сидели напротив друг друга. Дочка с ногами забралась в кресло, отец, по обыкновению, предпочел диван. На столе, раскрытая, лежала книга. Беседа об арбалетах длилась без малого час: – С саблей на охоту не походишь. А мушкет – не двустволка. Из него пока стрельнешь, птица гнездо совьет, птенцов высидит и на юг начнет собираться. Кстати, красавицы арбалетами тоже пользовались, на состязаниях призы получали.

Обладательница косичек ухмыльнулась:

– А кто им эти арбалеты взводил?

– Соображаешь. Ха! – отец пригладил подстриженную клином бородку. Усы, по настоянию дочки, он на время "звона" подкручивал вверх. – Слуги могли взводить, кавалеры опять же… Ты почему теннис вчера прогуляла?

У Ксюхи брови подпрыгнули под челку:

– Ну, пап! Я на танцы хожу. И на вокал. Завтра англичанка придет – по неправильным глаголам гонять. А тренер, он об арбалетах рассказывать точно не станет. Давай еще позвеним, а?

Со стен за "звоном" следили предки – с картин, фотографий. Рядом, в рамках, висели две грамоты. Одна – рукописная, о присвоении чина действительного статского советника – в старые времена хранилась в доме над Волгой; другая – современного шрифта, украшенная портретом "отца народов" – знала только квартиру.

– Родовое гнездо, – в день новоселья окрестил просторное жилище дед.

Рабочий кабинет с видом на Неву он превратил в библиотеку: для себя, для сына, для внучки. Со временем, пухлые тома объявились и в холле – расселись вдоль стен в высоких шкафах. Между гостиной и кухней, на полках, прижились книги на немецком – мама Ксюхи знала язык Гете в совершенстве. Дочка ею восхищалась: вкус, стать, а голос! Повышала мама его редко, говорила спокойно: "Я занята" – и ныряла в озеро под названием Переводы. Кроме изрядной глубины, озеро славилось "молодильными чарами" – так утверждал отец. Ксюха верила. Бабушка – полноватая, бойкая, с неизменными седыми кудряшками – ворчала: бездельники, мол, все вы бездельники! Однако привилегию вести дом не соглашалась уступить никому.

– Дедовым именем правлю! – к месту и не к месту восклицала она.

Ксюха деда не помнила, а на книги поглядывала с опаской. Ну, как родители заставят все прочитать? "Не успею! За всю жизнь не осилю! – скользя рукой по шершавым, со следами золотого тиснения переплетам, уверялась она. – А папа, похоже, умудрился. Как с музейщиками заговорит, так не поймешь, кто кого наставляет. И зачем он в инженеры подался?"

По звону сабель Ксюха угадывала настроение отца: весел, сердит, задумчив. "Чепуха! – отмахивался тот, стоило дочке подступить с расспросами. – Это не я – наше "гнездо" с тобой говорит. Кто пыль сегодня не вытер? Вот! То-то!"

Ксюха отшучивалась, но пыль вытирала и в магазин ходила. После, демонстрировала булку и молоко саблям – звените, мол, веселей. Игру поддержала мама. "Деда на вас нет!" – бурчала бабушка, но Ксюха помнила, как однажды, открыв дверь своим ключом, она застала правительницу дома в гостиной. Стоя перед саблями, бабушка жаловалась "гнезду" на невестку. Ксюха на цыпочках выскользнула на лестницу. В квартиру она позвонила не раньше, чем досчитала до тысячи.

Время тоже считало – дни, годы. Менялись книги, взрослела Ксюха. Шлемы-жестянки переселились в школу, нагрудники отправились на помойку. Бывало, между "звонами" проходили недели. Да и "позвенеть", отныне, означало всего лишь "поговорить".

Утро зимнего дня, отблеск солнца на стали. Обе сабли закреплены на ковре. За окном, сквозь морозную дымку проглядывают кроны деревьев. Посеребренные инеем ветви походят на кораллы.

– Пап, нам со Стасом нужно свое жилье.

Не девочка – девушка. Глазищи, ладная фигура, волосы до плеч – подругам на зависть, Стасу на загляденье. Отец видел парня – долговязого знатока компьютеров и любителя горных лыж, – он и дочь видел каждый день, не уследил лишь за течением лет.

Только что бабушка на кухне стучала скалкой, в комнате у матери играла музыка – привычный, едва замечаемый фон. Он был и сгинул: лишь тикают часы в холле; чудится, не только дочь – "гнездо" прислушивается: что ответит отец? как повернет?

– Живите с нами. Четыре комнаты на пятерых…

– Пап, давай разменяем квартиру.

Грохот, звяканье, звон. Казалось, на кухне обрушились полки с посудой. В книжных шкафах задребезжали стекла, в серванте на их зов откликнулся хрусталь. Эхо – и откуда взялось? – добралось даже до сабель. Ксюха явственно расслышала лязг металла о металл.

Или это вилки с ложками ящик не поделили?

Держа скалку наперевес, в гостиную ворвалась бабушка:

– Квартиру? Ты сказала "квартиру"?! – В халате с закатанными по локоть рукавами, в алом клеенчатом фартуке и повязанной вокруг головы пестрой косынке, бабушка походила на пирата: – Это, дорогая моя, родовое гнездо! Понимаешь? Предки твои понимали. Дед понимал. А ты? Делить? Не дам! Никому, никх-х…

Бабушка захрипела. Скалка выскользнула из ее рук, стуча и подскакивая на планках паркета, закатилась под стол. Правительница дома схватилась за грудь и начала оседать. Отец успел – подхватил, усадил на диван. Ксюха сбегала за лекарством. На шум из комнаты вышла мать:

– Чего ждете? "Скорую" вызывать надо!

Пока искали телефонную трубку, бабушка отдышалась.

– Врачи? Больница? У меня борщ не доварен! – заявила она. – И тесто поспело. Но разорять родовое гнездо…

Отец поспешил перебить:

– Никаких разменов. Обещаю! – И глядя на дочь, добавил: – Ксения, ты меня поняла?

Ксюха поежилась. Хотелось верить, что дело в чуть теплых батареях и рано пришедшей зиме. Только вот полное имя – услышав его, Ксюху подмывало перейти с отцом на "вы". А что? Водился когда-то такой обычай.

Свадьбу сыграли дома. Со стен за застольем наблюдали предки – строгие, мудрые, знающие цену родовым гнездам и решениям главы семьи.

Медовый месяц пришлось сократить вдвое, зато из бунгало на сваях Ксюха со Стасом ныряли прямо в лагуну. Вода – сапфир с бирюзой, шезлонги из ротанга, кокосовый сок – бывалый путешественник взвыл бы от скуки. Молодые купались: в море, в чувстве, в мечтах о собственном доме.

Нет, ни осилим? Тогда о квартире.

Вернувшись, Ксюха рискнула покуситься на гостиную. "Ксения, у тебя есть своя комната", – напомнил отец. Он теперь часто называл дочь полным именем. То ли не мог простить случай с бабушкой, то ли боялся, что Ксюхе, благодарной слушательнице и партнерше по "звону", он не посмеет отказать.

Весной молодые засобиралась в Москву.

– Заработаем на жилье и вернемся, – уверяла Ксюха.

Стас кивал. Отец хмурился. Бабушка отмалчивалась. Ей уже дважды вызывали "скорую".

– Привыкнут – назад не дозовешься, – вздыхала мать.

Она оказалась права.

На стене в гостиной ржавели сабли. Отец – он быстро седел – завел привычку запираться в библиотеке. Пренебрегая громоздким столом и старинным кожаным креслом – бабушка оберегала их больше, чем грамоты, – устраивался на диване, в холодное время кутался в плед. Мать, казалось, окончательно погрузилась в озеро переводов. Его "молодильных чар" уже не хватало – волосы приходилось красить, морщины не замечать.

Осенью не стало бабушки.

Черные одежды. Плотный тюль на зеркалах. Поминки справляли в гостиной. Из пяти плафонов в старинной люстре светились три. Давно ли перегорели лампочки, отец с матерью не знали. Ксюхе оставалось только гадать, как часто обитатели "родового гнезда" выбираются из своих комнат. Света не хватало, и у стен обосновался полумрак. Он затемнил портреты, преобразил сабли – ржавчина их больше не уродовала, а, словно патина на бронзе, одаривала налетом благородной старины. Ксюхе чудилось, будто клинки тоже надели траур.

От наваждения помог избавиться голос матери:

– Возвращайтесь! Сороковины справим, и возвращайтесь. В таких хоромах и вчетвером – неужто не уживемся?

Молодые переглянулись. Ксюха потупилась и негромко поправила:

– Пока, вчетвером.

Они уехали.

Комната бабушки стояла закрытой. Отец сам вытирал в ней пыль. В гостиной перегорела третья лампочка. Мать купила новые.

– Завтра вверну, – день за днем обещал отец, бросая в кипящую воду макароны или отваривая картошку "в мундире".

Ароматы пирогов и борща кухня давно позабыла – их сменил запах сдобренных пряностями полуфабрикатов. Завсегдатаями за ужином стали стопка и графин, стеклянный, с узким горлом и притертой пробкой. Пользовался им только отец.

– Вторая бутылка за неделю. Что ты творишь? – восклицала мать и уходила к себе. Отец отправлялся в библиотеку. С некоторых пор он полюбил дедов стол и кресло. Графин и рюмка на столешнице зеленого бархата смотрелись на удивление к месту. Спать отец укладывался здесь же, на диване.

Когда родился внук – в честь прадеда, его назвали Олежеком, – мать не выдержала:

– Мобильник зазвонит – бегаем по комнатам, найти не можем. А Ксюхе с ребенком каково? Съемное жилье, чужой город… – Разговаривали в библиотеке. Отец, по обыкновению, сидел за столом. Мать прошла к окну: серое небо, вездесущая морось, рев проносящихся по набережной машин. Мать захлопнула форточку: – Ну, чего ты уперся? Есть у нас одна квартира, разменяем на две. Здесь, в Питере.

Отец оторвался от книги:

– Я слово дал.

– Ты дал – ты сдержал. Как и я. Четверть века никому из вас не перечила. Озеро переводов? Да чтоб оно камышом поросло! Помнишь… помнишь, меня пригласили сопровождать делегацию? Заграница, командировочные в валюте, штатный переводчик – если хорошо себя покажу… Твои воспротивились, и я отказалась: тогда и позже. "Дедовым именем правлю!" Может, хватит? Может, настало время править своим?

Отец взял со стола рюмку, потянулся к графину, но пить раздумал:

– Бабушкино завещание. Не забыла? – Рюмка вернулась на зеленый бархат стола. Со второй попытки отцу удалось подняться с кресла: – Мы с тобой дважды все обыскали. Нигде ничего. А потом я его нашел. Нашел, ха!

Нетвердой походкой отец обогнул стол, покачиваясь, двинулся к шкафам библиотеки. Из соседней комнаты доносилась музыка, с кухни сочился запах специй.

– Я спать ложился. И тут грохот. Думал, шкаф рушится. Ан нет! – с видимым усилием отец вытянул с полки массивный, обтрепанный по углам том. – Книга упала. Без причины. Сама! Поднял ее, гляжу: между листов конверт, а в нем завещание.

Перелистав, отец вернул книгу на полку:

– У нас не квартира – родовое гнездо. Разделу не подлежит. И хватит об этом!

Олежеку шел второй месяц, когда мать засобиралась в столицу:

– Я на недельку. Может, на две.

Отец на вокзал не поехал. Неделя превратилась в месяц. Месяц – в три.

***

Библиотека с прижившимся на столе графином, гостиная с ржавыми саблями, обшитый книжными полками холл – день за днем отец мерял шагами квадратные метры. На кухне под столом копились бутылки – пустые. Шеренга полных ждала в холодильнике. Прежде на их месте стояли молоко и кефир. После звонков жены или дочери – обе интересовались здоровьем обитателя "гнезда", обе грозились приехать позже, когда-нибудь, – бутылки под столом накапливались особенно быстро.

– Из-за тебя терплю! Чуешь? – восклицал отец, когда двери начинали двоиться, а пол кренился, словно палуба попавшего в шторм теплохода. – Цени, "гнездо"!

"Ценю!" – беззвучно откликалась квартира, храня верного обитателя от шишек и синяков. К его командировкам, пусть редким и кратким, квартира относилась настороженно. "Забыл поставить будильник", – уверял себя отец, проспав в первый раз. После второго, когда, издергав таксиста, обитатель "гнезда" вбежал в аэропорт под объявление об окончании регистрации, отец взял за правило: сложил вещи в сумку – скажи, когда вернешься; вслух скажи! Правило помогло. Но стоило вернуться на день позже, ключ от двери заело в замке. Пришлось давать обещание "с запасом".

Минул год. Лето вторую неделю пытало Питер жарой. Близился день рождения Ксюхи, и отец решился – взял билет на поезд в Москву. Будто шпион или заговорщик, делал заказ не из дома – с работы, смиряя сердцебиение и косясь на коллег: "Ну, как доложат начальству?" Пальцы не попадали по клавишам, скрип соседнего кресла заставлял втягивать голову в плечи. Однако при мысли, что о его затее узнает "гнездо", отца пробирал озноб: "Не простит! Понимаешь, Ксюха? Оно мне этого не простит!"

Объявить "гнезду" о мнимой командировке отец решил накануне отъезда: вещи – не билет, их тайком не соберешь. Оставалось продержаться вечер и протянуть завтрашний день.

Время и жара будто сговорились – одно не желало двигаться, другая спадать. Проклиная обоих, отец приготовил ужин. Присыпанная луком, на тарелке благоухала селедка, от только что сваренной картошки поднимался пар. Вынутая из холодильника бутылка водки тут же запотела. "Открыть? Или убрать? – размышлял отец. – А если "гнездо" насторожится?"

Холод от бутылки пробежал по рукам. Отец передернул плечами – не помогло. По позвоночнику полз озноб, дрожали ноги, стучали зубы. Пальцы скользнули по влажному стеклу, с привычным усилием повернули крышку. Раздался тихий щелчок. "Устрою отвальную, – решил отец. – А завтра ни-ни! Ксюха, я тебе обещаю!" Холодная до тягучести водка потекла графин. Отец достал рюмку – стаканами "горькую" он принципиально не пил.

Косые взгляды коллег? Месть "гнезда"? С каждой выпитой рюмкой нелепость страхов делалась очевидней. Хрустящий лук, горячая картошка, душистая селедка – занятые делом, зубы перестали стучать. Проснулась гордость: "Бояться? Было б кого!" В жилете, распечатанный, лежал билет на поезд. Стоило провести рукой по карману, сложенный вчетверо лист отозвался легким шуршанием. Отец ухмыльнулся.

– Уеду я от тебя! – заявил он вслух. – Слышишь, "гнездо"? Думаешь, я в командировку собрался? Ха, как же! Ксюха попросит: "Оставайся, пап!" И останусь! И ты останешься. Одно. Ха!

Он попытался сложить кукиш. Пальцы медлили сгибаться, а их хозяин никак не мог вспомнить, между какими следует просунуть большой. Выпитая рюмка помогла – кукиш сложился, как надо. Пришла пора отправляться спать.

Выбираясь из-за стола, отец опрокинул табуретку. Пока чертыхался и тер колено, распахнулась дверца навесного шкафа – к синяку на ноге добавилась шишка на лбу. Шипя и прихрамывая, отец проковылял в холл, ловя равновесие, уцепился за книжную полку. Под ноги посыпалось чье-то собрание сочинений, зато держаться за опустевшую полку стало удобнее. Отец ухмыльнулся.

Дверь библиотеки открылась с надрывным скрипом. Дорогу к дивану преградили кресло и письменный стол. Отец попытался протиснуться между ними. Он решил, что прошел, когда тапок зацепился за ножку стола. Спас диван – принял хозяина. Под голову ткнулась подушка. Плед лежал здесь наготове всегда. Отыскать его светлым летним вечером труда не составило. "Надо бы встать, задернуть портьеры", – подумал отец и уснул.

Он открыл глаза посреди ночи. Ныло в груди, одолевала духота. Перечеркнутый рамами, прямоугольник окна казался огромным фонарем. Ни набережной, ни Невы – только небо. Безоблачное, цвета бледной поганки, оно лучилось холодным мертвящим светом. "Не засну", – понял отец. Он заставил себя подняться с дивана и подойти к окну. Стоило поднять шпингалет и открыть раму, в лицо пахнуло перегретым асфальтом и пылью. Отец едва не задохнулся.

"Принять лекарство?"

Он не вдруг вспомнил, где оставил выкупленную на днях упаковку: кухня, стол на кухне. Но до него надо дойти.

Библиотека предстала неожиданно длинной и узкой. Ряды книжных шкафов – словно челюсти. Диван – десна, откуда недавно выдрали больной клык. Челюсти грозили сомкнуться.

Отец успел. Придерживаясь за шкафы, он добрел до стола, рывком переставил кресло и удивился, как столь простое решение не пришло ему в голову раньше. Впереди, по другую сторону просторного и темного холла, маячили два светлых прямоугольника – распахнутые двери. Левая вела в кухню – к лекарствам, правая приглашала в гостиную – к саблям.

Оставшись в квартире один, отец завел привычку раз в неделю стирать с клинков пыль, в солнечный день следил за игрой бликов на стали, вслушивался в тишину – вдруг зазвенит? Иногда, отцу казалось, будто он улавливает обрывки прежних разговоров: Ксюхины вопросы, свои ответы на них.

Или это шумел за окном город?

Кухню заполняли запахи обветренной селедки и лука. К горлу подкатила тошнота. Поставить на ножки опрокинутый табурет отцу удалось со второй попытки.

Зачем он сюда шел? Боль в груди подсказала: "Лекарство".

Достать стакан, взять чайник, налить воды.

Со вздохом, больше похожим на стон, отец опустился на табурет. Огрубевшие пальцы долго выковыривали из фольги таблетку. Губы кривились в гримасе, словно желали помочь. Наконец, белый кругляш лег на ладонь. Отправлять его в рот отец медлил. Боль в груди притупилась. Голова сделалась легкой, хоть пой!

Хотелось встать, пройти в гостиную, снять со стены саблю, представить, что напротив стоит дочь – любительница послушать и задать вопросы. В ушах зазвенело.

Почудилось? Правда?

Звон сорвался на лязг.

***

По завещанию, квартира досталась Ксюхе.

Вернуться, сделать ремонт?

При воспоминании о запахе тлена, новую хозяйку мутило. Пору веселого "звона" от нынешних дней отделяло не время, даже не расстояние: четыре часа на поезде – стоит ли о них говорить? "Ксения, ты меня поняла?" – спросил в день последнего "звона" отец. "Да уж поняла!" – сбежав в Москву, мысленно огрызалась Ксюха. "Еще как поняла!" – вздыхала она теперь. Случайность или расплата за побег, но, после отъезда в столицу, дочь возвращалась в "родовое гнездо" только на похороны.

– Продам я ее! – объявила Ксюха, когда квартира простояла закрытой год. – У Стаса есть покупатель – начальник по старой работе. Хорошую цену предлагает. Надо только портреты снять и грамоты увезти.

Держа на руках внука, мать с удивлением воззрилась на дочь:

– А библиотека? Сабли?

– Что "сабли"? – одну за другой Ксюха убирала в тумбу баночки с детским питанием.

– Это же память! Как и библиотека. Ее, между прочим, не только дед – мы с твоим отцом собирали.

– Все, что хотела, я уже забрала, – рассортировав детское питание по полкам, Ксюха закрыла тумбу. – А классику удобнее держать в читалке.

– На-ка, – поджав губы, мать передала Олежека дочери. Как Стас, белобрысый, как Ксюха, большеглазый, малыш перемены не заметил. Наморщив от усердия нос, он отрывал хвост у игрушечной белки. – С саблями поступай, как хочешь, но книги я пристрою. Продам или раздам, если желающих купить не найдется. Справитесь здесь без меня?

Ксюха подмигнула сыну:

– Как, Олежек, отпустим бабушку?

Малыш рассмеялся. В одной руке он держал белку, в другой – оторванный хвост.

Решить, что делать, оказалось легко, собраться в поездку – труднее. Лето доживало последние дни, когда в "родовое гнездо" вернулся старый жилец. По серому небу неслись синеватые тучи, изредка накрапывал дождь. Холодно? Мрачно? Зато ветер оказался кстати – выдул из комнат затхлый дух.

– Еще восемь томов в старую книгу сдала, – докладывала по мобильнику мать. – Мотаюсь по городу… Ксюх? Ксю-ха? Ты меня слышишь?

Дочь слышала тишину. Ветеран кнопочных дел, мобильник матери обладал скверным характером. Подаренный Ксюхой смартфон остался в Москве. Освоить новинку мать собиралась, да так и не собралась.

Перезванивала, обычно, Ксюха.

– Мотаюсь по городу со списками, словно коммивояжер, – убедившись, что ее слышно, продолжала разговор мать. – И смешно, и грустно. Олежек-то без бабушки как, не слишком тебя замотал?

– В самый раз! – уверяла Ксюха. Знала: признаешься, что устала, – мать бросит дела и вернется; заверишь, что внук не заметил отсутствия бабушки, – обидится. – Я тебе денег на телефон положила. Звони, не стесняйся. И тяжести не таскай – вызывай такси.

– В пробках стоять? Вот выдумала!

Первые книги – из редких, дореформенного шрифта – уходили быстро.

– Десятка три уж свезла. А глянешь на шкафы – будто не начинала, – посетовала мать две недели спустя. – Я тут по комнатам прошлась, на Неву из окна поглядела…

– Мам, ты опять?

Не говорить о грядущей продаже квартиры из "родового гнезда" – это казалось важным. Предчувствие? Суеверие? "Пусть это будет суеверием!" – обращаясь сама не зная к кому, молила Ксюха. О случае с завещанием она узнала от матери. "Совпадение. Или по пьяни привиделось", – убеждали они друг друга, раз за разом, месяц за месяцем.

– Энциклопедии пристроила. Полшкафа освободила! – накануне выходных с гордостью сообщила мать. – Пылищи! Вытираю, а толку? Руки серые, на зубах скрипит. В понедельник еще два ряда очищу... У вас-то как?

– С прогулки идем. Упрямимся. Да, Олежек?

Малыш капризничал и тер глаза. После обеда он быстро уснул. Ксюха вытаскивала из кладовки гладильную доску, когда мобильник зазвонил вновь.

– Что-то мне нездоровится, – пожаловалась мать. – Пылью надышалась, наверное. А может погода. Я и забыла, как здесь…

У Ксюхи заломило затылок.

В свидетельстве о смерти отца одно непонятное слово нанизывалось на другое. "Не ищите тайн там, где их нет, – отмахнулся врач, устав от вопросов, полных странных намеков. – Жара и водка – в его возрасте смесь убийственная". Что оставалось Ксюхе? Только поверить. Но в памяти вставал заваленный книгами холл, распахнутые дверцы кухонного гарнитура, сдвинутое с привычного места кресло в библиотеке. "С чего бы отцу устроить в любимом "гнезде" погром? Первый раз в жизни. Нет, хуже. В последний!"

– Быстро оденься и вон из квартиры! – перебив мать, велела ей Ксюха. – Вещи оставь. Бери деньги и документы. Телефон не отключай. Я жду!

Мать подчинилась. Кусая губы, Ксюха прислушивалась: вот, взвизгнув, открылись створки старого шкафа, зашуршала одежда. Плащ? Куртка? Кажется, мать уезжала в плаще. В трубке зашелестело. Книги? Нет! Всего лишь молния на сапоге. А вот и второй сапог.

Хлопнула входная дверь. Ключ дважды повернулся в замке.

– Я на лестнице, – сообщила мать.

Выдохнуть? "Рано!" – одернула себя Ксюха. В звуке закрываемой двери ей послышался лязг. Или это сработала защелка?

– Выйди во двор, – велела матери Ксюха. – Сядь на скамейке. А лучше… Кафе на углу, оно работает?

– Да...

– Замерзнешь, отправляйся в кафе. Поешь, погрейся. Может, там телевизор есть. Домой ни ногой. Жди! Я еду!

Четверть часа ушло на разговор со Стасом: уговорить программиста оторваться от компьютера – это вам не сына с прогулки домой увести. Ксюха справилась. Купить билет помогли интернет и Олежек – малыш все еще спал. Мужа Ксюха встретила одетой в дорогу, перед уходом позвонила матери: буду, мол, часам к десяти.

Билет на поезд стоил, как на самолет. Нет, дороже! Зато никаких аэроэкспрессов: метро, вокзал, перрон. Зайдя в вагон, Ксюха набрала номер матери. "Телефон находится вне зоны действия сети", – прозвучало в ответ.

За окном все быстрее убегали назад дома: Москва, дачи на любой вкус и достаток, поселки, деревни. С соседних кресел доносился чужой говор, по проходу провозили тележки с едой и газетами. На редких остановках Ксюха повторяла вызов – телефон матери не отвечал.

Вокзал встретил холодной моросью; набережная – ветром, рокотом машин и круглыми фонарями. Прохожие походили друг на друга, будто родственники: торопливая походка, озабоченный вид. Гулять охотников не находилось. За гранитным парапетом чернела Нева.

Ксюха достала мобильник: попытка дозвониться, ожидание, знакомый, ставший за последние часы ненавистным, ответ. Хотелось садануть телефоном об асфальт – Ксюха убрала мобильник в карман куртки и заглянула в кафе: тихая музыка, за столиками воркуют парочки; у дальней стены сидит компания – что-то отмечают; матери нет. Расспрашивать официантов Ксюха не стала. "Успеется! – сворачивая под арку, шептала она. – Ведь успеется, правда?"

Во дворе было теплее и тише. К фасадам домов лепились светильники – отгоняли темноту от подъездов. За шеренгу кустов свет не проникал. Ксюха представила план родного двора: в центре – детская площадка, по бокам – клумбы, окруженные скамейками. Мать может ждать на любой. Остается пойти и проверить.

«И что мне стоило назначить встречу на вокзале! Та объявление можно дать, если что…»

Ксюха топталась у дома. Коллаж из темных, ярких и едва подсвеченных окон неуловимо менялся: где-то садились ужинать, где-то ложились спать. Лужи на асфальте походили на разливы масляно-черной смолы. От опавшей листвы несло тленом. На другом конце двора лаяла собака.

За кустами зашуршало. Хрустнула ветка.

– Ты почему не звонишь? – мать появилась с правой дорожки. – Я уж не знала, что делать. Стасу набрать – испугаю. Или Олежеку сон перебью. Молодежь! Мать в кафе спровадили и забыли! А я духоты не люблю. Мне воздух…

Ксюха слушала и улыбалась.

– Ты бы мобильник проверила. Он у тебя сеть потерял, – сказала она, когда поток обвинений иссяк. – Завтра же переходишь на новый! Стаса попрошу, он тебе все контакты перекачает.

Мать всплеснула руками:

– Мы что же, вот так сразу и на вокзал? А библиотека? Грамоты? Мои вещи!

До знакомого подъезда оставалось пройти шагов двадцать, а после вверх – шесть лестничных маршей до "гнезда". Всего-то и надо: подняться, достать ключи, открыть дверь…

"Нет никакого "гнезда"! – одернула себя Ксюха. – Есть квартира. Если тебя в ней ждут – это дом. Если нет – просто квадратные метры".

– Вещам ничего не сделается. Со Стасом вернусь – заберем. Библиотека? Пусть новые владельцы ею распорядятся.

Ночным поездом дочь с матерью уехали в Москву.

Ксюха спешила, но Олежек успел освоить катанье на санках, прежде чем квартира с видом на Неву поменяла хозяина. Ксюха до последнего дня опасалась, что знакомый Стаса – остроносый, щегольского вида программист с замашками топ-менеджера – опомнится и передумает. Обошлось.

Мать прощаться с «гнездом» не поехала. Ксюхе пришлось. На передачу ключей она явилась вместе со Стасом. В костюме и при галстуке муж выглядел непривычно солидно. А вот квартира казалась пустой: вроде и мебель на месте, и библиотека роздана только наполовину, но слова звучат непривычно гулко, а светлые прямоугольники на обоях – там, где прежде висели портреты, – притягивают взгляд и заставляют ежиться, хотя в комнатах тепло.

Прощались в холле.

– О книгах не беспокойтесь. На помойке не окажутся, – скользя взглядом по полкам, заверил Ксюху новый хозяин квартиры. Он походил на поджарого лиса. За нарочитым дружелюбием нет-нет, да и проглядывала надменность. – А вот с железками…

Внезапный шорох ударил по ушам и по нервам. Казалось, из гостиной в холл несется лавина. Шорох сменился грохотом. Тот перешел в лязг и вдруг сорвался на жалобное дребезжание. Стас рванулся на звук. Лис поспешил следом. В когда-то любимую гостиную Ксюха вошла последней.

– Сабли свалились, – озвучил очевидное Стас.

Старый крюк выпал из стены. И он, и клинки остались целы. Проплешины на ковре и отметины на паркете – не в счет.

Лис подвинул сабли носком ботинка:

– У меня двое сорванцов: шесть лет и восемь. Держать в доме такие железки… Может, заберете?

Ксюха покачала головой:

– Меня с ними ни то, что в поезд – в метро не пустят.

Сабли на полу блестели тускло. Или в гостиной недоставало света? Да пусть бы он погас вовсе – память не боится темноты.

Отец с закрученными вверх усами. Бабушка со скалкой наперевес. Лязг металла о металл. Траурная "патина" на стали…

"Не решусь, – поняла Ксюха. – Сто причин придумаю, но сабли забрать не решусь. И о своих страхах рассказать не посмею". Однако при мысли, что Лис упрется и участниц веселых "звонов" придется вынести на помойку, бывшей хозяйке "гнезда" делалось зябко.

Выручил Стас – сбегал за инструментом:

– Не поможете?

Лис помог. Стоило саблям вернуться на ковер, новый хозяин квартиры отступил к окну, прищурился. Ксюха с тревогой ждала продолжения.

– "Железо", – объявил Лис. – Пока, вся квартира – просто "железо". Только вы, Ксения, ничего плохого не подумайте. У нас, программистов, так о начинке компьютеров говорят. Представьте: старые программы стерты, выбрать новые только предстоит. А еще установка, настройка… О саблях я подумаю. И ждите приглашение на новоселье. Есть за мной слабость – люблю похвастать результатом.

Из Питера уезжали вечерним поездом. Вагон гудел от детских голосов – школьники возвращались с экскурсии. Шум? Беготня? Ксюха со Стасом не замечали ни того, ни другого. Увлеченно, как когда-то в лагуне, они купались в реке планов – вырученная за квартиру сумма такую роскошь позволяла.

"Вот только приглашение на новоселье, – украдкой вздыхала бывшая хозяйка "гнезда". – Лучше бы Лис о нас позабыл".

Темноту за окном сменили цепочки огней. К железной дороге подступили многоэтажные коробки. Москва? Ближний пригород? В сумке звякнул мобильник. Сообщение? Ксюха разблокировала телефон.

"Сабли решили оставить, – писал новый хозяин квартиры. – Сорванцы обязались взять их настройку на себя".

Ксюха не удержалась – хмыкнула. И поняла, что примет приглашение на новоселье.