Рисунок для бабушки

Глава 1

Густо моросящий дождь заливал водой лобовое стекло быстрее, чем дворники успевали её смахнуть. Я тоскливо смотрела сквозь водяную заставу в предвкушении унылого вечера. Это был один из тех редких случаев, когда ехать в родительский дом совсем не хотелось. Прошло больше месяца, как не стало бабушки, и мне предстояло помогать маме в уборке её комнаты. Мама прекрасно знала, что кроме меня нет никого, кто мог бы с такой же легкостью расставаться со старыми вещами и без капли сожаления отправлять их в мусорное ведро. Меня же не покидало ощущение предательства: не стало человека, и всё то, что ему было нужно, всё то, что ему было дорого, просто взяли и выкинули в мусорное ведро. Одно дело – выкинуть вещи, которые уже малы, износились или хотя бы вышли из моды. И совсем другое дело – копаться в вещах покойного человека. Близкого человека.

Даже в дождливый день бабушкина комната была залита светом. В ней пахло геранью и немного лавандой, оттого воздух казался спертым, вязким и тягучим. Возле двери стоял журнальный столик, а на нем – раскидистое алое. Каждого входящего в комнату цветок цеплял своими мясистыми листьями – здоровался. Небольшая стенка, шкаф, диван – всё стояло на прежних местах, как и при жизни владелицы комнаты. На уголке дивана ровным рядом лежали очки для чтения, пульт от телевизора, наушники, мобильный телефон с потертыми кнопками и платочек. Всё говорило о том, что хозяйка просто ненадолго вышла из комнаты и вот-вот вернётся, сядет, как обычно, на краешек дивана, включит пультом телевизор и наденет массивные наушники на седые кудряшки. Бабушка очень плохо слышала, но от слуховых аппаратов отказывалась наотрез. Так они и лежали небольшой горкой в старой потертой коробке. Совсем новые. «Мам, почему не носишь?» – спрашивает дочь. «Да ну их, звуки слышу, слов не разобрать». Со временем все смирились. Так и разговаривали – подойдешь поближе и говоришь громко, а главное – чле-но-раз-дель-но. Иногда говоришь-говоришь, она впивается сосредоточенным взглядом тебе в лицо и пытается читать по губам, потом расплывётся в улыбке, наклонится поближе и говорит почти шепотом: «Я ни-че-го не поняла...». И смеётся почти бесшумно, подпрыгивая всем телом.

По обыкновению я поздоровалась с алоэ и присела на диван, покрутила в руках телефон и окинула взглядом комнату. Она всегда казалась мне уютной – светлая, с бежевыми вензелями на обоях и всегда цветущей геранью на подоконнике. На узорчатом паласе свернулись калачиком маленькие седые волоски – последние частички ушедшего человека.

Мама прервала дыхание тоски и предложила начать разбор вещей со шкафов. Основу всей одежды составляли пижамы, сорочки и хлопчатые халатики. Оно и понятно – к 91-му году остеохондроз скрутил маленькое старенькое тельце в причудливый зигзаг, и она практически перестала выходить на улицу, предпочитая накинуть куртку поверх пижамы и постоять пару минут за дверью, оперевшись на палочку. В аккуратно сложенных стопках, рядом с повседневными вещами, лежала сама история – лаконичный голубой сарафан шестидесятых, цветастая блузка семидесятых, золотой люрексовый свитер восьмидесятых. Я крутила в руках свитер, и в голове, словно старые выцветшие фотографии с теплым ламповым светом, возникали отдельные кадры воспоминаний – теплых, трогательных. В них мы с бабушкой были то на спектакле в городском ДК, то на дне рождения, то на городской ёлке, всегда неизменно нарядные – она в люрексовом свитере, а я с огромными бантами и обязательно в белых колготках. Моя рука не поднялась выкинуть детство, свитер я отложила в сторонку.

На самой верхней полке, куда не так легко добраться маленькой скрюченной старушке, прятался пакет «Мальборо», тот самый, который в девяностые годы умудрялись даже перепродавать. В столь дорогом наследии хранились самые дорогие вещи – прабабушкина скатерть и прадедушкина косоворотка. Ажурная бежевая скатерть, вязанная крючком, на фоне посредственных вещей была частичкой винтажной роскоши и хранила в себе огромный труд бабушкиной мамы. Витиеватыми узорами и ровными рядами вплетено тепло материнских рук, любовь и терпение. Казалось, если приложить скатерть к сердцу и закрыть глаза, можно было услышать даже песни, которые она пела, когда её вязала. Я стала разглядывать затейливый узор скатерти, гладила свисающую по краю бахрому и даже прикладывала к сердцу – скатерть отзывалась теплом и колыбельной песней. Я бережно сложила скатерть, будто она была из хрупкой бумаги (шутка ли - скатерти около 100 лет), и отправила в компанию к более молодому свитеру.

Тем временем мама расправила мятую и пожелтевшую от времени косоворотку и стала водить пальцем по до сих пор ярким узорам вышитого ворота и планки. Они будто и не собирались стареть. Они как душа – яркая и всегда молодая, хоть и живет в дряхлом теле. На фоне прохладной ткани рубахи вышивка была теплой, словно этими крестиками к рубахе была пришита любовь и забота о любимом муже.

Пока я заканчивала со шкафом, мама уже вытаскивала из-за дивана большую клетчатую сумку. Сумка оказалась доверху набита фотографиями, старыми открытками и папками с детскими рисунками. Нашими рисунками. Мамы, брата, моими. С фотографий смотрели незнакомые родные лица, из ярких потрёпанных открыток звучали голоса её друзей, а на нескладных рисунках были совсем другие мы. Маленькие, беззащитные, но очень самоуверенные и несомненно любимые. Любимые ею.

Оказалось, это была та самая сумка, с которой бабушка переехала к маме после смерти дедушки. Это всё, что она взяла с собой на остаток жизни – частичку себя в маленькой стопке вещей, частичку папы с мамой в скатерти и косоворотке и целую сумку воспоминаний. Это был самый дорогой жизненный багаж.

Багаж, который я возьму с собой.