Рисование

Глава 1

Бизнес-центр, камера под потолком. Матовый белый корпус без острых углов, разноцветные отблески на линзах. Вечно открытый зрачок и постоянный интерес к привычным вещам: плитке на полу, светлым стенам, стеклянной двери с часами на ней и краешку стола внутри. Лист бумаги на столе появился недавно и был еще не очень близок. Чем привычнее — тем интереснее смотреть камере. Люди в кадр заходили ненадолго и только мешали, нарушали естественный порядок вещей.

Вот как сегодня. Сначала к двери подошел один человек, нервно, быстрым шагом. Толстовка с рисунком, джинсы. Лицо напряженное, глаза острые, ноутбук зажат в руке. Замер на секунду перед дверью, вздохнул, резко открыл и вошел. Такие камере даже нравились: проходят быстро, обзор не загораживают.

А вот еще несколько человек, смеются, румяные. Пиджаки поверх футболок. Зашли. Минут через 10 дверь распахнули, вышли. Уже не смеялись. Стояли около двери. Один что то говорил, размахивал руками, показывал на дверь, остальные кивали. Наконец разошлись. Такие камеру раздражали: место занимали и загораживали весь вид.

Чуть позже вышел человек в толстовке. Медленно прикрыл за собой дверь, облокотился на нее спиной. Опустил голову, прикрыл глаза, замер. Это беспокоило камеру: стола не видно. Наконец глубоко вздохнул, перехватил ноутбук и пошел сутулясь по коридору.

Камере стало легко и приятно. Мир обрел привычный вид и ход жизни выровнялся. Можно снова погрузиться в созерцание. Но спокойствия не приходило. Кажется, что-то не так. Что-то изменилось, что-то произошло, в калейдоскопе не хватает частей… Лист бумаги со стола! Хоть еще и не любимый, но уже почти родной. Человек в толстовке забрал его. Где же он, хоть напоследок…

На грани видимого, в конце коридора, успела заметить бумагу и человека, входящего в широкую дверь. Надпись на двери: “Тренажерный зал”. Буквы такие ровные, аккуратные, приятно смотреть.

Глядя сверху вниз, камера знала наизусть каждую деталь своего мира, и ничего не ведала за его пределами. Столы и стулья, техника и плитка не менялись иногда годами, только люди все время разные, ходили по коридору, хлопали дверьми, преображались. Вот и человек в толстовке по ту сторону двери уже другой. Старый образ распался на части, и внешняя обертка, кожура, толстовка и джинсы лежат в запертом шкафчике на полке, а сама суть его, тело, не изменилось, но вышло из мира привычек и правил, и оказалось в мире перемен и напряжения. Одетый в спортивный костюм, человек вошел в тренажерный зал.

“Ведь не просто так я проект провалил. Честно провалил, справедливо, и от этого еще гаже. Мог бы ведь собраться, сделать… всю мою жизнь это “собраться” да “сделать”, что ж я за человек такой, что не так со мной. Вроде все есть, а на выходе опять — ничего, все просрано, не сделано, слеплено на коленке из говна и палок!

Люди кругом бегают, тяжести поднимают, что бы что? Как они это делают, зачем это все, зачем я тут? Где желание берут поднять эти проклятые гантели, встать перед зеркалом и вверх-вниз, вверх-вниз! И поглядывать украдкой, как там, смотрит кто на них.

Они ж наверняка маленькими были когда-то, потом в школу ходили, как они выросли в то, что сейчас? Не могут они в самом деле любить это все, бесконечно притворяться лучше чем есть, врать по мелочи всем, врать по крупному себе, и стараться изо всех сил произвести впечатление.

Я тоже маленьким был, в школу ходил. Что было там? Всякое. Помню, мы красками и карандашами цветными рисовали. И вроде не хотелось тогда сбежать и спрятаться. Что-то радостное в этом было, теплое и как будто светящееся.

А потом принес я рисунок домой, бежал еще, скорее маме показывать. И она не глядя говорит “молодец”, и в шкаф его убирает, и ругает за ботинок грязный. А потом дневник, оценки какие-то плохие, достает рисунок, я до сих пор помню: “Не мог нормально что ли сделать? Что, все так у вас рисуют или ты один такой? Постараться хоть не пробовал?” И не было больше радостного и теплого, и рисунка я больше домой ни одного не принес.

Тоже как-то вырос, получается? Надо теперь работой идти заниматься, или хотя бы к штанге подход сделать, но сейчас стошнит же от этой мысли. Я должен бежать, как все, туда, где только мрак и запах разложения?

Было же в жизни хоть что-то хорошее? Нравилось вон мне рисовать в школе, хоть и бросил после того раза. А что, если бы продолжил? Если б я приходил, садился, брал тот остро наточенный, блестящий, с легким запахом дерева и лака, надкусанный с задней стороны, немного похожий на стремительную ракету, чуть скользящий в руке, и непременно красный карандаш. И — рисовал?

Надо же, довел себя. Слезы рукавом футболки можно вытереть. А что если подождет работа? И штанга полежит пока, а проект пусть сквозь землю провалится. Интересно, где хорошие карандаши купить можно?

И записать это все, не забыть, не бросить все опять!“

Камера равнодушно отметила выбежавшего из тренажерного зала человека. Исписанный торопливым почерком листок бумаги лежал в рюкзаке и не мог привлечь ее внимания. Длинная стрелка часов над дверью отсчитала еще одну минуту. Потом еще, и еще одну. Стало заметно движение часовой стрелки, все быстрее, вот уже целый оборот, второй, третий, стрелка крутилась не переставая. Поменялся цвет стен, потом плитка на полу, снова стены, стрелки остановились на мгновение и вот уже другие часы на их месте вращаются все быстрее и быстрее и быстрее. Затем у камеры пропал сигнал, она едва успела удивиться, и все закончилось.

А лист бумаги почти не изменился, только пожелтел немного. Молодая девушка положила его сверху на пачку таких же исписанных страниц. За окном шелестел дождь, деревья тихо пели свою вечную песню.

— Здесь бумаги дедушки остались. Дневник, ты видела?

— Передай очки, пожалуйста… Да, да. — Бабушка посмотрела в окно, помолчала. — Не выкидывай, может и твои внуки еще почитают.

— Ну какие внуки, у меня то…

— Дед это в твоем возрасте писал. Наверное тоже так думал.

— Бабушка, а он рисовал?

— О, да! — Она улыбнулась

— А почему я рисунков не видела?

— Рисовал он ужасно, буду честной. Ходил на художественные курсы, принципиально брал только красный свой дурацкий карандаш. И скоро бросил.

— Жаль.

— Да нет, чего жалеть, мы с ним там и познакомились. Не до рисунков стало.