Ремень

Глава 1

«Если вы есть – попробуйте Горечь зелёных побегов, Примериваясь, потрогайте Великую ношу первых».

Р.И. Рождественский

Взросление похоже на кожаный ремешок, повязанный на манер шарфа вокруг шеи. С каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем он потихоньку сжимается.

Тимофей не знал, как отказаться от предложений товарищей, как топнуть ногой, хлопнуть по столу, крикнуть «нет». Нет. Он этого не знал. И даже не думал, хотя где-то в глубине души догадывался, что происходит что-то неправильное и неотвратимое.

— Великая нация, претерпевшая множество унижений и рабских цепей, но всегда знающая себя. Нация, мечтающая о свободе и радости беглого раба! Наш народ еще никогда не жил так хорошо, как сегодня, ни один век в истории становления. Но сегодня. Сегодня все будет иначе, — держа рюмочку над собой, скандировал молодой парень с бритой головой.

— Хорош, Седой, давай ближе к делу, — перебил его Дима, похлопав товарища по плечу.

— Конечно, да. Сегодня стал совсем взрослым наш брат, товарищ и… И верный сын отечества, — продолжил Седой в своей манере, — Тимофей, этот тост за тебя! — мужчины подняли рюмочки и заулыбались до ушей. — Восемнадцать, дружище, переломный момент. С днем рождения!

И Седой первым начал это шествие во славу взросление, поддавшись вперед, столкнувшись своим стеклом со стеклом товарищей. Тимофей, скромно стоявший по другую сторону стола, робко чокнулся с каждым гостем.

Тимофей сделал глоток, поморщился, а после проглотил все остальное, высоко задрав голову. Жар, горечь. Глотку дерет. Он зажмурился и принюхался к суставу большого пальца.

— Между первой и второй перерывчик небольшой! — гаркнул один, а его подхватили другие.

— Наливай, Седой!

— А может покурим?

— Сначала еще одну, а потом и покурим, — рассудил гвалт Дима, пихнув Седого локтем, мол, наливай.

Седой не стал ждать, упрашивать себя и всячески тянуть время. Выхватил прозрачную бутылочку и быстро разливал по рюмкам.

Именинник держался неуютно, жался к сидушке и старался не класть локти на стол. Легкая закуска, состоящая из кильки в томатной пасте и пару картофелин с укропом, не вдохновляла. Тимофей решил, что для вида поесть можно. Ну и для того, чтобы заглушить обжигающий вкус водки. Напиток ему совсем не нравился.

Дима увлекся разговором с Белым и еще каким-то парнем, которому на вид лет девятнадцать. У парня на коленях лежала бурая акустическая гитара, корпус которой покрыт цветастыми наклейками из разных мультфильмов. Они обсуждали, на удивление Тимофея, музыку. И если про Белого и паренька все было понятно, — любители, — то про Диму было совсем непонятно. Этот — никогда не интересовался музыкой, предпочитая ей предпринимательство и различные «темки». И все же в нем была одна интересная черта. Дима — это адвокат дьявола — об этом Тимофею как-то сказал Седой.

— И что, чего вы все старые песни играйте, может, новенького бы придумали… — сказал Дима и причмокнул губами.

— Да не такое уж и старое… — отпирался Белый, пока паренек молча кивал.

И спорили они, иногда переходя на повышенные тона. А Седого это никак не интересовало. Он как разлил водочку, так и прицепился к соседу по праву руку, которого все звали по простому: Петров. Хотя ни фамилия, ни имя никак не отсылали к этому прозвищу.

— Вот в наши времена, вот в наши, Седой, водку глотали ни как сегодня, — учено заявил Петров.

— Да наше время это пару лет назад, когда служили, — продолжал Седой и все косился на Тимофея.

Тимофей ловил эти загадочные взгляды из сомкнутых сурово бровей и гадал, что они значат. Седого никто за язык не держал; если хотел сказать, так сказал бы. А тут все посматривал, приглядывался. Тимофей в начале отвечал на эти взгляды и улыбался, а позже смущался и отводил глаза то на кильку, то на гитару.

— Давайте тост!

— Давайте-давайте, а то и покурить уж надо.

— А кто говорил, что между первой и второй. Чего сидим-то? — галдели гости, перебивая друг друга.

— А чья очередь-то?

— Дима, может, ты скажешь молодому? — предложил Седой.

— Белого давайте, брат все-таки, — встрял Петров.

— И правда, почему бы и не Белый? — поддержал Дима.

Белый выпрямился в струнку и захватил вилкой селедку с луком с блюда. Тимофей знал, что братишка его не любил быть в центре внимания, если только не поет, и тосты ему даются нелегко. И все это знали, кроме Петрова, который мало что знал в принципе.

— Ну брат братом, а Дима явно больше полезного скажет… — пробормотал Белый с набитым ртом.

— Давай, Белый, у тебя первенство за этим столом, — давил Дима, явно недовольный исходом прошлого спора.

Белый посмотрел на Тимофея, а Тимофей кивнул и улыбнулся. Встал, как полагается, зажав пальцами рюмочку и проговорил неуверенно:

— Скажи, Белый.

— Ладно, братишка, — Белый тоже встал, легонько тронув за плечо паренька с гитарой. И тот сразу заиграл несколько спокойную и медленную мелодию, — Тимофей, вот тебе уже и восемнадцать лет. Это… Это уже много. И мало, — Белый замолчал, поглядывая на мелкую рябь в рюмке, потом продолжил тише, — Желаю тебе, чтобы не встревал туда, куда не нужно, чтобы шел к своей мечте, — Белый замялся, чуток подумал, и решился, — И чтобы в университет поступил, как хотел, — тут за столом поднялся удивленный шум, — Я тебе помогу, чем смогу, брат. Если на бюджет, то подкину на жилье, а если не на бюджет, то на обучение… — и поднял рюмочку, закончив тост.

Первым чокнулся с ним Тимофей, благодарно кивая. Потом уже, немного отошедшие от шока, потянулись другие. Тимофей давно не решался сказать, что не хочет после школы оставаться в городе, идти в колледж или сразу на работу… Боялся, что его неправильно поймут пацаны.

— Вот это номер! — заржал Петров.

Седой в задумчивости выпил водку и серьезно посмотрел на Тимофея, позабыв про маринованный огурец на тарелке. Остальные гости, кроме Петрова, замолчали и каждый подумал о своем. Дима мечтательно задрал голову к люстре и что-то пробормотал себе под нос. Гитарист продолжал играть, но слишком уж замедлился. Явно думал не об игре.

Один бородач с грустной миной налил себе отдельно в рюмочку и мигом выпил, зажмурившись, откусив приличный кусочек вареной картошки.

Казалось, что только Тимофей еще за столом. Даже Белый, потупив взгляд, постукивал костяшками пальцев. «Они не поняли меня… А что если они… Вдруг…» — пронеслись мысли в голове парня.

— Ну чего вы притихли? Курить идем? — задорно сказал Петров, совсем не обращая внимания на Седого, который расчленял ножом огурец.

— А это мысль, братцы, это большая мысль, — загадочно обронил Седой, вставая со стула.

Тимофей все еще ловил на себе обжигающий взгляд Седого, который стал еще настырнее и назойливее. Теперь взгляд стал изучающим, будто Тимофей какая-то неведомая зверушка. И это жутко неловко и раздражительно.

— Ладно, давайте на балкон, хватит мечтать, — прикрикнул на Белого Дима и заулыбался.

Гомон и шум возобновились. Парни даже стали пуще прежнего кричать и веселиться, пока Тимофея беспомощно несло в сторону балкона. Курил он редко да и не любил. И в этом движении до балкона Тимофей почувствовал жжение в области шеи, отчего руки потянулись и расчесали красноватую кожу. Стало душно, скверно, места будто не хватало. И воздуха.

Белый прошел мимо, задев его за плечо. Лицо каменное, нечитаемое. Он как призрак прошел мимо Тимофея, на ходу зажигая сигарету.

Кто-то прижался к стенке, кто-то высунул голову в окно. Курили. И много говорили. Тимофей толком не слушал общий разговор, подметив про себя, что его брат все-таки хорошо вписывается в обстановку. Белый болтал с бородачом, махая руками и размешивая в воздухе легкий дымок. Рядом с ним стоял неизменный и молчаливый гитарист, оставивший гитару на диване. Он похлопывал себя по бедрам, чувствуя только ему известный ритм. Седой о чем-то спорил с Димой, и Тимофей услышал карем уха: «Универ дело хорошее… Но надо ли? Что в наше время дает универ?»

Ему было вдвойне стыдно и неловко. Он чувствовал на себе случайные взгляды товарищей, легкий флер непонимания и небольшую озадаченность толпы. В момент всем стало непонятно, как вести себя с будущим студентом. Каждый старался игнорировать Тимофея, ограничиваясь лишь косыми взглядами. И последнее уже было непонятно самому Тимофею. Он спрашивал себя: «А что в этом такого? Почему это плохо?» Но никто не хотел об этом рассказать.

— У меня сестрица… Дальняя родственница… Поступила, значит, — вталкивал кому-то против воли Петров, — И что же. Получает сейчас тысяч триста, а сидит в белом халатике, где-то в лаборатории, — и заржал.

— И живет она в центре? — бородач вдруг подхватил, влезая в разговор из другой беседы.

— А как же, конечно!

— А в чем, собственно, проблема? — также выскочил Белый.

— Да ни в чем… — буркнул Петров.

— А штука здесь вот в чем! — повернулся Седой, оторвавшись от наблюдения за лавочкой на улице. — Это же наука! У нас такого еще не было, так что все может быть. И это такой почет! Такая возможность!

— Какая тут возможность, — развернулся и Дима, положив локти на подоконник, сказал, — Ходишь дураком на пары, просиживаешь штаны, деньги, не дай бог, кому-нибудь отдаешь… А на выходе как был дураком, так им и остался. Бумажка только новая имеется, а толку-то?

— Толк есть, — проворчал Седой, потрогав широкой ладонью лысый череп, — Это тебе, Дима, не пить за столом. Дурак он и за столом, — отрезал Седой и многозначительно оглядел толпу, зацепившись взглядом за юношу в углу, который жался в свой угол и хотел, может, скрыться в этом углу. — А дурак в халате за столом, это уже другой калибр. Это уже эволюция дурака. Это уже новая народная русская школа.

— Опять ты со своей школой, — разочарованно махнул рукой Дима и ушел в комнату, сказав толпе, — Идемте дальше пить, скоро выезжать уже.

— А про школу было хорошо, — поддакнул Петров, обжимаясь с бородачом на выходе из балкона.

Вышел и Белый с гитаристом, и все остальные. Остался Тимофей. Расправив плечи, он вышел из своего угла и посмотрел в окно. На улице темно, сыро. И воздух влажный. Будет еще дождь. Может, снег.

— Возьми сигаретку, Тимоха, — мягко сказал Седой и выхватил из пачки сигарету.

Тимофей принял, зажал фильтр зубами и прикурил.

— Не боишься в другой город, а? — начал Седой, безразлично разминая костяшку среднего пальца.

— Боюсь, но в нашем-то поступать некуда.

— Оно-то и верно… Да…

Между ними воцарилось молчание. Тимофей не знал, что сказать, поэтому грустно глядел на проезжающую во дворе машину. Седой же, как будто, не знал с чего начать. Он выкуривал уже третью по счету сигарету, равнодушно выпуская дым через окно.

Молчание могло бы продолжаться бесконечно долго, если бы только Тимофей не закинул окурок в клумбу. Выкинул он через окно потому, что кукурузная банка, служащая пепельницей, стояла со стороны Седого. А Тимофей не хотел тревожить задумчивого и насмешливого друга. Однако Седой подметил полет окурка в клумбу и усмехнулся. Повернулся медленно к Тимофею и проговорил:

— Вот не представляю тебя в армии, Тимоха, ты парень хороший, но дисциплины никакой. Что у тебя с Гусем?

Нечто жгло шею, растягивало кожу, сжимало хрупкие кости. Тимофей зажал ладонью ноющую шею, растирая ее до основания груди. Больше всего Тимофей не хотел в свой день рождения слушать ни про каких Гусей. Но он ждал этого вопроса. Ждал от Седого, потому что никто бы не смог его задать.

Глаза Седого прожигали сетчатку, как взгляд хищной птицы. Тимофей попытался выдавить из себя слова, но подавился и сильно закашлялся. Товарищ побил по спине молодого, ожидая ответа.

— Все… Все хорошо, Седой.

— И что же хорошего? Он до сих пор пристает к Алинке? Зовет тебя небось по нескольку раз на дню, а ты что?

— Не понимаю я, — промямлил Тимофей.

— А чего? По мне так здесь совершенно все понятно, Тимох. Уже сто раз говорили тебе, что надо. А что такое надо? А надо это необходимость. Если надо, значит надо, значит необходимо. А ты все не надо да не надо… — Седой в последний раз затянулся, выпустил дымок и резко затушил сигарету. — Пойдем, Тимофей, нас ждут.

Седой уже развернулся и коснулся ручки балконной двери, как услышал за спиной тихий голос. Это говорил Тимофей.

— А почему тебя называют Седым? — он слышал много раз эту историю, но не от Седого.

— Глупая это история. Я лет пять назад, когда еще в школе учился, покрасил волосы в пепельный цвет. Мода такая была. Пепельный ежик. Так и прижилось… Давно это было, хотя и не очень, — проговорил Седой и открыл дверь.

Тимофей успел немного замерзнуть на балконе, все-таки поздняя осень. Холодно уже, местами даже морозно. Народ уже ждет, когда снег потихоньку начнет падать. Некоторые умудрились уже украсить магазины новогодней атрибутикой, хотя до праздника еще было далеко. Так что теплый, спиртной воздух обдул Тимофей ему на радость, а в ноздри ударил удушающий запах мужского одеколона и носок.

Вся компания активно распивала водку, не дождавшись Седого и именинника. Половину закуски уже проглотили чье-то рты, Дима открывал новую бутылочку, смеясь с какой-то шутки Петрова. А Петров разошелся не по-детски. Щеки уже раскраснелись, глаза выпучились, изо рта стреляла слюна во все стороны. Неровным голосом он кричал анекдоты какие только знал, оскорбления неизвестно кому.

И больше всех гоготал бородач, хватаясь за живот. Он все приговаривал сквозь зубы: «Вот те на!» Белый о чем-то перешептывался с гитаристом, а когда в дверях показался Тимофей, то замахал рукой, приглашая к столу. Тимофей заторопился, уселся, откусил голову шпроту и запил апельсиновым соком, отметив, что сочетание не очень хорошее.

— Ну что, давайте я скажу тост? — прикрикнул Дима, вручая Седому открытую бутылочку.

— А может Петров? Он сегодня в ударе! — предложил бородач.

— Дайте Димону слово, он уже второй раз пытается начать, — парировал Седой.

— Дело говорит, — отчеканил Дима и также скороговоркой начал свой тост, — Тимофей, с днем рождения. Чтобы Алинка того, Гусь сего, а универы и дураки в халатах и без халатов за столами вот кого! — и заржал, косясь на Седого, а потом начал нормально, оценив по достоинству собственную шутку, — А если серьезно, то хорошо подумай над своим будущем, Тимофейка, и пускай твое решение будет верным.

И сказал он еще какие-то мудрые слова, но голова у Тимофея уже не так хорошо работала. Да и шутка показалось очень остроумной, потому как с чего Дима вспомнил про Алинку и Гуся? Не подслушивал же балконные речи. Правильно, он знал, что скажет Седой, потому что Седой как видеопроигрыватель. Говорит одно и то же по нескольку раз. И оттого Тимофею стало немного смешно, чуть-чуть заулыбался, хотя все равно было немного стыдно, что про Алинку вспомнили.

— А Тимоха умеет принимать верные решения, — подмигнул Седой и выпил водочки, не обратив внимание на шутку.

Тимофей коротко кивнул и тоже выпил, чувствуя, как немеют щеки и брови. Картинка вдруг начала отставать от глаз, мир кружился и не мог остановиться на одном месте. Белый о чем-то коротко посоветовался с гитаристом и запел. Тут же низкий голос подхватил несколько точных аккордов, — и понеслось.

Брат Тимофея часто пел гостям всем известные песни, но практически никогда собственные. Часто, когда Белый приезжал домой и оставался на ночевку, под вечер можно было услышать одинокую песню на балконе. Белый сидел на табурете, подложив ногу под ягодицу, и печально смотрел на деревья и кусты. В губах торчала неизменно сигарета, гитара извлекала минорные мелодии. И голос совсем неотесанный, хрипловатый от непривычки петь, низкий — просыпался и летел.

Тимофей глядел на своего брата, припоминая эти образы, сейчас смешавшиеся с реальностью. Белый не любил петь чьи-то песни. Хотя в компании только и пел. Когда же он оставался один, то перекладывал собственные стихи на простые аккорды. И Тимофей очень удивился, когда вдруг обнаружил, что Белый поет нечто очень личное и для всех. И для никого.

Тимофей почти не слышал слов, не различал их в общей композиции. Но они ложились в самую душу. Слова о чем-то до боли знакомом, тревожном и правдивом. Парень пытался напрячь слух и расслышать что-то, но ничего не выходило. Он вливался без раздела в поток. Последнее, что он отчетливо услышал, как это Дима прикрикнул на Петрова.

— Потише, друг, дай послушать! — и Петров затих, будто только услышал музыку и вдруг стал серьезным.

Лицо Петрова красное и опухшее выглядело комично, приняв серьезный вид. Гитарист задрал голову и автоматически передвигал руками, цепляясь за струны. Седой положил подбородок на кулак и внимательно слушал.

— Мы — пилигримы, мечтатели без сна, — пел важную часть Белый, — Ищем, что нам не найти никогда.

Эти строчки более всего отозвались в душе Тимофея, но он не понял пока почему. Столько мыслей в голову лезло… И они так медленно вращались, познавались и обретали форму…

— Не сорвался в ответственный момент, — пробормотал Седой, все еще пребывая в песне, которая только что закончилась, — это хорошо. Это очень хорошо.

Но Тимофею показалось, глядя в серьезные карие глаза Седого, что он хотел бы, чтобы Белый сорвался.

— Ну как-то так! — звонко произнес Белый и осушил рюмочку, специального подготовленную для него Димой.

Первым захлопал Петров, ударив кулаком по столу и торжественно прикрикнув: «Это надо обмыть!» Седой в который раз собрал рюмки и наполнил их. Тимофей уже не слышал хвалебных слов товарищей, как кто-то говорил тост, и снова все хлопали. Он уже не почувствовал, как снова стоит и пьет новую рюмку. Уже не потрудился даже закусить. Водка протекла свободно и беспрепятственно.

— Скоро выезжать, шустрее! — кому-то сказал Дима. И кто-то ему крикнул утвердительно.

В тарелке то возникали шпроты на черном хлебушке с чесноком, то исчезали. И стол казался то ли полным, то ли абсолютно пустым. Белый что-то сказал Тимофею, но Тимофей только кивнул и криво заулыбался.

— Бывает, брат, бывает! — хлопнул брат брата по спине и встал.

Встали и остальные. Седой собирал посуду, а Петров помогал ему снимать скатерть. В миг исчез стол. В другой миг Тимофей, пошатываясь, шел по коридору. Белый шел рядом и придерживал брата. Впереди Седой открыл дверь, выпуская торжественно прыгающего Петрова.

— Давай-давай, Тимоха, уже ждут! — пробежал мимо Дима и потрепал Тимофея по голове.

Потом была лестничная клетка, крутые ступени и нездоровый желтоватый свет в подъезде, постоянно мерцающий и гаснущий. Толпа прыгала по ступеням, распевая какую-то песенку. Тимофей улавливал ритм и передвигал ногами вслед ему, но конечности путались. Тимофей даже чуть не упал, но его подхватил Белый. Из ниоткуда подлетел Седой и схватил за локоть парня.

— Давай, Белый, опаздываем. Берем Тимоху и быстрее.

Тимофея вынесли из подъезда, а в лицо ударил свежий и морозный воздух. Время ночь. Одинокие высокие фонари выхватывали легкие образы идущих по тротуару людей. Тимофей часто дышал и пытался идти своими ногами, но вдруг понял, что летит. Он перестал шевелиться, а асфальт продолжал двигаться. Это заставило парня смеяться и трясти головой.

Белый что-то сказал: «Тише-тише».

— Давай его в машину, — крикнул Седой, показывая на старый серый седанчик.

Тимофей каким-то образом узнал машину и подал голос, который показался чужим и очень далеким.

— Поеду с… Белым! С Белым! — повторял Тимофей, пока курс его тела не изменился.

Теперь его несли в маленький джип с большими черными колесами. Петров открыл переднюю дверь, а Белый и Седой усадили Тимофея на сидение. И дверь закрылась.

Двигатель завелся, машина поехала назад. Тимофей повернул голову и увидел своего брата, который тыкал бутылкой в плечо парню. Тимофей взял и сделал большой глоток обычной воды. Он вздохнул с облегчением.

— Ничего, Тимофейка, минут тридцать и будем на месте.

— Ага-а.

Белый выехал со двора, вышел на главную дорогу. Старый и злой город. Они ехали вдоль леса по одну сторону и по другую — вдоль рядов пятиэтажек прошлого века. Двигалась компания кортежом: впереди Седой, Дима и Петров, потом гитарист и его гитара с бородачом и еще кем-то, за ними Белый и Тимофей, а замыкали еще две машины.

Тимофей не помнил, куда они должны были ехать и сил спросить тоже не было. Ему бил в глаза сменяющийся свет фонарей. Ему казалось, что Белый все время круто заворачивает налево и направо, хотя видел, что машины впереди ехали ровно.

— Я всегда был белым и пушистым, Тимофейка, а вокруг была пьянь и чернь. Как я сопротивлялся, — сказал Белый, глядя на дорогу, и зажег сигаретку. — Много лет. Не пил, не курил, не тусил. С девочками не общался. Читал книжки, мечтал стать поэтом.

Тимофей слушал рассказ брата, старался поймать каждое слово. Но как и с песней это не очень получалось. Он уже знал, что многое из того, что услышит сейчас, не запомнит. И потому старался проговаривать его слова про себя, вдалбливать в голову простые истины, которые старались утечь безвозвратно. Нечасто брат был так откровенен, и эту историю Тимофей еще не слышал.

— Но… Понимаешь, как оно? Поэт должен пожить. И мне показалось, что я живу неправильно. И знаешь, что я делал? Я стал общаться с теми, кого не понимал. И очень скоро понял, — Белый выпустил дымок в открытое окошко, поглядев на кончил сигареты. — Мне открылось кое-что, что я считал важным. И я пошел дальше…

Дорога свернула в сторону. Поехали по грунтовой дороге через лес. Тимофей подпрыгнул на сиденье, потерялся и схватился за ремень. Выпил еще немного воды. Белый продолжал говорить и говорить, а Тимофей оглядывался по сторонам и пытался поймать фокус.

— Потом появился Седой и вся его компания. Мне было очень хорошо. Мы очень много пили и веселились. Подвернулась Лиза… Я тогда писал как никогда. Это было прекрасно, чудесно, волшебно. Я совсем бросил школу и пошел своим путем. И что же сейчас, Тимофейка?

Белый повернулся и посмотрел грустными и измученными глазами на брата. У Тимофея где-то глубоко внутри екнуло. Жалко стало.

— Я уже несколько лет не могу выдавить из себя ничего стоящего. У меня нет ничего, кроме выпивки и этих друзей. Даже мой стих сегодня, который я спел, это фальшь и пародия, которую я написал еле-еле год назад. Тимофей, тебе нужно уезжать из этого города. Если любишь Алинку, то бери ее с собой. Вам здесь делать нечего…

— А Дима? — спросил Тимофей, смутно припоминая что-то.

— Это второе дно. Я с ним работаю сейчас… Бизнес его дрянной. Тимофей, не связывайся с ним. Уходи. Я, когда закончу, тоже уйду. Мне это необходимо. Я не смогу жить здесь. Уезжай, поступай, не иди по этой дороге.

«Уезжай, поступай, не иди по этой дороге», — это фраза повторялось в голове Тимофея много раз, смысл никак не мог дойти до логического завершения. Парнишка глядел на мирное покачивание ночных сосен. И повторял про себя. «Это нужно запомнить. Это нельзя терять. Запоминай, запоминай, запоминай», — приказывал себе Тимофей, но тошнота подходила ближе и не давала нормально думать. Машину потряхивало, Тимофей пил воду, тряс головой и все повторял про себя: «Не забудь!»

Они снова выехали на дорогу. Завернули на какую-то парковку и поехали по лабиринту из гаражей. Белый к тому моменту замолчал. Флегматично следил за дорогой, выкурил еще одну сигаретку.

— Белый, а что мне делать? — спросил Тимофей.

— Мы уже приехали, — сказал Белый, показав на один из открытых гаражей.

Бил яркий. Разлилась по воздуху оглушающе громкая музыка. Тимофей наконец увидел длинный стол, вокруг которого на раскладных табуретках сидела новая толпа. Парни и девушки, кто-то Тимофей знал, а кого-то видел впервые. Они громко смеялись, ели шашлык в прикуску с маринованным луком. И, конечно, пили. На столе длинным рядом стояли бутылки.

— Не сдавайся, Тимофей, пошли.

Сказал ласково Белый, который уже припарковал машину, и открыл дверь. В этот же момент открылась и дверь Тимофея, и юноша увидел Седого и Диму. Они помогли ему выйти и встать ровно на ноги. «Сколько мы ехали?» — подумал Тимофей.

— Ну что, лучше, боец? — весело спросил Седой.

— Конечно, лучше! Глянь какой красавец! Хорошо держится! — подбодрил Дима и хлопнул парня по плечу.

— Тимоха, глянь, Алинка бежит! — сказал Седой и указал пальцем в сторону застолья.

И Тимофей увидел девушку, которая бежала со всех ног к машине. Она была в джинсах и дутой курточке. Ее длинные каштановые волосы развевались на ветру. Тимофей просто вытянул руки в стороны и приготовился поймать чудо. И поймал. Она прижалась к нему, как будто она потеряла его на долгое время и вдруг нашла.

— Тима! Я так рада! Что-то вы долг! — с укором сказала Алинка, поглядев на Седого.

Но Седой не стал отвечать. Только улыбнулся и, взяв за рукав, Диму, повел его к столу. Белый тоже исчез, как будто его и не было. Алинка и Тимофей остались вдвоем. И Алинка сразу начала говорить обо всем на свете, не обращая внимания, что юноша несильно вслушивался.

— А мы такой вкусный шашлык сделали! Ну точнее не мы, а дядька Боря. Он тот еще мангальщик, — восхищенно воскликнула она, сверкая прекрасными глазками, — А мы так, рядом стояли. Поговорила с Юлей, ты знаешь, что она думает о… — и несло ее далеко и довольно долго.

А пока Алинка крутилась вокруг Тимофея, с рассказа переходила к обниманию, Тимофей пытался скандировать в своей голове. «Не забудь, не забудь, не забудь», — но, кажется, ядро этих слов было потеряно. Ядро исчезло, как и исчез Белый. Юноша пытался вспомнить, что он не должен был забыть. Казалось, что если сейчас не получился, то все потеряется навсегда. Но Алинка наседала, спрашивала и задавала вопросы. А Тимофей терялся и старался на них отвечать.

— Белый говорил, что нужно уезжать, Алинка, он хотел что-то сказать мне, — пытался напомнить себе Тимофей вслух.

— Так это же просто! Белый часто говорит, что хочет взять и сорваться на рыбалку. Может, уже выбрал время и пора уезжать? — спросила Алинка и рассмеялась, поцеловала Тимофея в щеку.

— Да нет же… Что-то другое, наверное, что-то про белого и пушистого… Про стихи… И Лиза… Кто такая Лиза?

— Это бывшая твоего брата, как ты мог забыть? Белый же каждый раз про нее вспоминает, когда напьется! Ладно, пошли уже, Тимофей, а то нас искать будут. Все-таки у моего красавчика день рождения! Пойдем-пойдем, — она схватила его за руку и повела.

— Что-то было не так… Что-то важное… — силился Тимофей.

Дядя Боря поприветствовал Тимофея крепким рукопожатием первым. Он стоял у роскошного мангала и жарил куриные бедра в лимонном соку. Тимофей оценил пьянящий еще более аромат. Потом они прошли мимо курящих, где помимо Димы и Седого оказалась жена дяди Бори, гитарист и еще пару парней. Их Тимофей не знал, однако они его, видимо, знали хорошо. Подошли, пожали руку и пожелали счастья и здоровья.

Алинка не желала останавливаться надолго, поэтому тянула Тимофея вдоль стола. Тимофей пошатывался, путался в ногах, засматривался на яства на столе, но шел. И они неизбежно оказались там, где Тимофей должен был оказаться уже очень давно.

Тимофей попробовал еще раз поискать глазами Белого, чтобы что-то спросить, но брата не было и за столом. И среди курящих. И даже в отдалении, где сидела какая-то влюбленная парочка, не угадывался силуэт Белого. Алинка села по правую руку, а по левую, она сказала, что сядет Дима. И ее это удивляло.

— Там в начале должен был сидеть, и сидел на самом деле, дядя Боря, но приехал Седой и начал ему говорить. Я, конечно, сразу подбежала и начала слушать, но тут увидела тебя, Тимочка, и подумала, надо быстрее обнять!

— Угу.

— Ты какой-то сегодня грустный и совсем не в себе. Много выпил, да? Ну я бы разозлилась в другой день, ты же знаешь, но сегодня не смогу. Сегодня ведь такой день, когда и очень пьяным быть нестрашно. Ты согласен? Ой-ой, давай помогу, — Тимофей пытался вилкой проткнуть шашлык, но мазал и долбил по пластмассовой тарелке.

— Ох уж эта компания. Всегда им надо много и крепко, а для чего? Вот сама не пойму, но ты кушай-кушай, Тимочка, здесь так много всего вкусного! Я с Машкой еще салатики такие вкусные резала. Нами руководила Юля. Я ее не так давно знаю, но она такая хорошая! Веселая, добрая — и, кажется, меня тоже любит, — сказала она Тимофею слегка понизив голос, — И дядя Боря такой талант, конечно. Ты меня зря с ними так долго не знакомил.

«И не знакомил же ведь», — пронеслось в голове у Тимофея. Он пытался честно покушать вкусный шашлык, но живот крутило из стороны в сторону, как будто парень до сих еще сидит в машине и едет по лесу. От вида бутылочки водки, которая стояла совсем близко, и вовсе подкатывал ком к горлу. Он предусмотрительно налил стакан вишневого сока и запретил Алинке подливать в него Мартини, хотя ей очень хотелось.

— Ты знаешь, меня немного тревожит, что ты меня познакомил с дядей, а с родителями не знакомишь. Это так странно, и я не понимаю, а что такое. Машка мне говорила, что тебе все равно на меня, но я не верю. Тимочка, это же не так? Тебе не все равно на меня? — Тимофей с набитым ртом неопределенно кивнул, — Ну вот, а я говорила ей. И права же. А ты кушай-кушай, Тимочка, но меня еще тревожит и Седой. Посмотри на него.

Она указала на компанию курящих. За это время компания не сменилась, все члены продолжали курить и не собирались уходить. Седой о чем-то живо спорил с Димой и Юлей, женой дяди Бори. Гитарист как обычно стоял позади и помалкивал, но успел бросить на Тимофея пару «случайных» взглядов.

— Он еще приезжал днем, Тимочка, разговаривал с дядей Боре. Я говорила, что резала салатики и болтала с Машкой, но краем уха тоже кое-что услышала. Седой что-то говорил дяде Боре про Гуся. Они говорили долго, спорили, иногда дядя Боря прикрикивал: «Это недопустимо! Это важно!» Но я не поняла, что они имели ввиду. Тимочка, ты мне скажи, у вас же с Гусем все хорошо?

— Да, все хорошо.

— Славно. Просто в последнее время я только и слышу, что о Гусе. Вы же с первого класса сидите вместе, — Тимофей подметил, что сидели, — все время вместе гуляли. Когда мы только познакомились, то Гусь часто же гулял с нами. Аккуратненько так, тихо, но любил пошутить. Ты не знаешь, что с ним стало? Куда он делся. Давно не видела, — Тимофей подметил, что любил он не только пошутить, но и еще кое-кого.

Алинка все верещала и верещала, а останавливаться и не собиралась. Тимофей же слушал, важно кивал, иногда отвевал или мычал и поглядывал на Седого. Сейчас он на парня совсем не обращал внимания, а гитарист давно уже докурил свою сигарету и где-то сел за столом. Но Тимофей что-то не мог понять, где он сел.

Но кажется, что бедра уже готовы. Дядя Боря снял решетку с мангала и потащил ее к столу. Раскрыл и ножом поскидывал нежное и жирное, сочное мясо в огромную глубокую миску. Компашка Седого уже расселась. Седой как обычно сидел напротив Тимофея за длинным столом. Но уже не поглядывал на именинника, а был занят какими-то другими делами: например, новой рюмочкой и свежей порцией мяса.

Зато рядом сел Дима и дядя Боря, а вместе с дядей Борей присела и Юля. Они начали общаться задолго, как дошли до Тимофея, так что первое время и вовсе не замечали юношу. Но потом Юля ткнула кулаком по большому животу дяди Бори, — он встрепетнулся, посмотрел пьяными глазищами в сторону Тимофея и громко начал.

— О, Тимоха! И уже с Алинкой. Это правильно, это важно. Не все понимают, но это очень и очень важно! Это узы, это семья, это благополучие. Вот, Дим, — обратился Боря к Диме, который активно накладывал шашлык в свою тарелку голыми руками, — Знаешь с чего начинается успех мужчины? С удачного брака! Это очень и очень важно!

— Чего ты разорался, забыл у кого день рождения? — высоким и тонким голоском Юля оборвала Борю.

— Чего-то Белого давно уже нет, Тимочка, ты не знаешь куда он пошел? Он обещал, что тост тебе скажет, как только все соберемся. А его что-то нет. Может, сходить и посмотреть? — продолжала верещать Алинка, которая и на минуту не смокла.

— Потому что, Тимоха, восемнадцать лет это катастрофически важно, — И дядя Боря по ученому поднял палец, — Это развилка в твоем пути. И это тоже важно. Тебе нужно, например, выбрать правильную женщину. Правильную работу. Правильное хобби, чтобы женщина и работа не уничтожили тебя. Это невероятно важно, это нужно запомнить и записать, — толстые щеки дяди Бори двигались как будто отдельно ото рта.

— Да что ты такое несешь-то, старый хрыч, опять напился, ну говорили же, — тыкала Юля Борю и отняла рюмочку, которую дядя уже поднес к масляным губам.

— А это ты хорошо, придумал, Тимофей, и Алинка у тебя хорошая, — рассудительно тоже говорил Дима парню, — Ей нужно купить самый лучший подарок на ее день рождения. Он же через пару месяцев? Это мы с тобой еще обсудим, есть некоторые варианты…

— Тимочка, ты что-то перестал кушать. Ведь совсем ничего еще не поел! — Алинка накладывала салат, шашлык, подливала сок.

Тимофей старался слушать всех, но чувствовал жжение в области горла. А еще давило на бедра, даже натерлись бока. Пока все были заняты собой, Тимофей отпустил одно отделение ремня и вздохнул с облегчением.

Седой встал, приглушив руками разговоры соседей. Дима шепнул Тимофею, мол, слушай, не отвлекайся. Парень же в этот момент внимательно пытался понять Алинку.

— Друзья, вы знайте, зачем мы собрались. Новая духовная школа русского народа нашего, новая веха в развитии национального духа. И начинается она, как понимайте, не из слюней, а из силы. Потому что только сильный может защитить то, что ему дорого. А для слабого нет ничего дорогого, потому что слабый не смог бы ничего взять! А ведь это основа ценности! Мы, русские люди с нашей тысячелетней историей, знаем об это получше других!

— Не тяни, Седой, е-мае! — рявкнул дядя Боря.

— Не тяну! А Тимофею объясняю, потому что потом уже поздно будет объяснять. Что если большая сила прет на тебя, но ты либо еще большая сила и сшибаешь ее к чертовой матери, — повышая тон, говорил Седой, — либо слабак и закатываешься в тонкий рулон, а по тебе эта сила прокатывается из раза в раз и много раз, — уже кричал Седой, бешено оглядывая гостей, — Это все из нас проходили и каждый должен был уже понять, что нет третьего пути.

— Ну чего давишь-то, Седой, сядь, успокойся, — прервала Юля, остановившегося на секунду Седого.

— И это важно! Нужно уметь остановиться вовремя! Это тонкое искусство, не все знают, не все умеют, но кто понимает, тот ого-го! — поддержал Юлю дядя Боря.

Дима устало улыбнулся Тимофею, который удивленно и с легким испугом глядел на Седого. «На что же он намекает… Об это говорил Белый? Что они все говорят…» Парень уже в который раз почесал шею.

Дима встал, поправил рубашку, еще раз взглянул на разъехавшиеся глаза Седого и, аккуратно продвигаясь между сидящими, двинулся к товарищу.

— Нет и не может быть никакого будущего у тех, у кого все еще прошлое бельмом на глазу! Вы ему дайте кулаком куда следует и смейтесь громко! — продолжил орать Седой, — Разберитесь сначала с этим чертом, а уже потом шагайте дальше и смейтесь, смейтесь, смейтесь своими страшными самодовольными голосами. Понимаешь, Тимофей, — уже теряя границы фильтрации начал Седой, — не может быть никакого университета, никакого Белого, никакой Алинки и ничего не может быть, когда есть те, кто стоит у тебя на пути. Эти хулители не дадут тебе и воздуха глотнуть, давить их надо, истреблять и уничтожать. Нужно уметь ненавидеть! — завопил Седой, когда мягкая рука Димы легла товарищу на плечо и развернула его.

Алинка взорвалась. Начала трясти парня и возбужденно говорить: «Ты понял? Ты понял? Что это с Седым?» — «Не знаю», — «Да это такое! Он с ума сошел! Какая еще сила?» — «Я не знаю, Алина», — «Это черт знает что! Нужно срочно позвонить Машке!»

Алинка выхватила мобильный из кармана, встала и отошла подальше от стола, возбужденно вскидывая руки и вереща уже в телефон. Дядя Боря низко вздохнул и сказал только одно слово своей жене: «Пора?» — «Не начинай, Боренька», — «Нет, я только спросил. Это очень важно. Уже пора? Неужели сейчас? Он готов?» — «Ну тише-тише, здесь же Тимофей сидит, старый ты хряк, опять орешь. Ни грамма больше не возьмешь!» — «Хорошо-хорошо, ты только скажи. Пора? Правда пора?» — «Не знаю я. Похоже да…»

Юля с тревогой посмотрела в дальний конец стола, где лежала тарелка с хлебом. Тимофей проследил за ее взглядом и обнаружил потерянного Белого. Брат сидел и неотрывно вслушивался в разговор между Седым и Димой. Седой вдруг вскрикнул: «Хватит тянуть!» Дима приобнял товарища и стал что-то втолковывать ему вполголоса. Белый вдруг тоже встал и сорвался с места, пытаясь проникнуть к Диме и Седому.

«Что происходит?» — подумал Тимофей.

— Ты, Тимофейка, не смотри по сторонам, — дядя Боря заметил погрустневший вид парня, — где твоя Алинка? А. Болтает. Ну это она всегда. Ну ты возьми шашлычка, сегодня он у меня на славу удался. Не переживай. Вон, — дядя Боря кивнул в сторону компашки, которая расширялась вокруг Седого, — эти пока повздорили. Но важно другое. Важно то, что я тебе говорил, мальчишка, запомни это. И жуй шашлычок, а пора не пора не нам в конце концов решать.

— Что ты несешь, хряк, пропади ты пропадом, — взвизгнула Юля, — замолчал бы уже наконец, хоть польза бы появилась! — она уже обратилась к Тимофею, — Ты не слушай его. Лучше сходи к Алинке и забери у нее телефон. Некрасиво вот так уходить из-за стола.

Парень кротко кивнул и, ничего не ответив, пошел прочь от стола, не желая даже смотреть на шашлык. Подошел к Алинке, которая обсуждала Седого с Машкой. «И почему Машка ушла… Вместе же резали салаты. Что же сейчас происходит? Мне нужно поговорить с Белым», — волновался Тимофей и приобнял девушку со спины. Она положила голову ему на руку, но продолжила говорить. «А все-таки хорошо, что она рядом», — заключил Тимофей.

Он обнимал девушку всего-то несколько секунд, но потом услышал где-то вдалеке гаражных лабиринтов громкий удар металла по металлу и истошный нечеловеческий вопль. Алинка тоже обернулась и убрала телефон.

— Что там? — спросил девушка и развернулась лицом в объятия Тимофея.

Вопли продолжались, ужасные удары тоже. Тимофей заметил, что дядя Боря приобнял жену и повел ее к машине, все повторяя: «Это важно, очень важно. Не переживай, не бойся за него. Это очень важно, но без нас. Пошли».

— Вы совсем охренели? — закричал Белый, пытаясь выхватить гитару у гитариста и замахнуться ею по башке Седому.

— Тише-тише, Беленький. В конце концов это нужно было. Да и обратно фарш не провернешь, — также на повышенных тонах ответил Дима и снова перешел на шепот.

— Что случилось, Тимофей? Почему все такие серьезные? — спросила Алинка и уткнулась носом в щеку парню.

«И все-таки хорошо, что она со мной», — шепотом сказал Тимофей, но девушка не услышала. Что-то рухнуло на землю вдалеке, издав много шума. И потом опять скрежет, глухое лязганье и вопли.

Из ниоткуда очутился рядом Белый. Лицо его было непроницаемым и совсем недобрым.

— Брат, я хотел спросить, — попытался первым сказать Тимофей.

— Пошли, Алинка, — Белый взял аккуратно под руку девушку и вывел ее из объятий брата.

— А ты стой тут. Помни, что я тебе говорил. Ты можешь выбирать.

— Но…

— Спроси у Седого.

Сказал Белый, снял с себя кепку и натянул на парня. И ушел. С Алинкой. Тимофей видел, как они садятся в машину. К ним подсел еще кто-то. А потом Белый вырулил и уехал.

— Да что здесь такое? — сказал Тимофей самому себе и пошел к Седому.

К этому моменту Седой находился в компании Димы и Петрова. Все остальные гости либо уже уехали, либо были уже в дверях машин, либо быстро уходили пешком в противоположную сторону от страшных звуков. А звуки продолжались. Становились ближе и громче. Вопль стал различимее. Слышалось какое-то одно и тоже слово, но пока непонятно какое.

— Ну как ты, Тимоха? — спросил Дима и как-то глупо улыбнулся.

— Что там? — спросил Тимофей и заглянул за спину Димы, увидев лишь тьму.

— Прошлое, Тимофей, страшное прошлое, которое должно стать настоящим, которое потом будет будущим, — рявкнул Седой.

— Это ты круто вывернул, Седой, — поддержал Петров, — думаешь, надо?

— Не крутите, видите, парень стоит и трясется, — пресек двоих Дима.

И Тимофей заметил, что действительно его потряхивает. Он даже не заметил, что на улице стало невыносимо холодно, как-то тревожно. И страшно. Там что-то очень страшное и ненормальное.

— Надо-надо. Потом еще спасибо скажет. Ну иди, Тимоха, — уже ласковее сказал Седой. Глаза его сверкнули.

— Погоди ты, — махнул рукой Дима и отвел Тимофея чуть в сторону.

Дима пока молчал, поглядывая назад. Петров и Седой внимательно за ними следили.

— Идите уже, дальше мы сами.

— Чего придумал, мы тут, — сказал Петров и отпил из бутылки, которая была у него в руках.

— Черт вам, а не тут. Все уходят, и вы идите. Я вас догоню.

Седой хотел было что-то возразить, но Дима так сурово посмотрел на него, что у товарищей не осталось аргументов. Они смолчали, развернулись и медленно пошли прочь.

— Тимофей, а теперь послушай меня внимательно. Седой тут заварил такую кашу, что мне самому стыдно за нее. Но делать нечего. Ты главное помни, Тимошка, что мы неспециально. Мы тебя очень любим все тут, ты наш товарищ. И над моим предложением подумай, потому что после сегодняшнего подумать точно стоит.

— Тимофей! — страшный выкрик был уже совсем близко, и Тимофею удалось услышать одно то самое слово.

— Это Гусь там? — спросил с ужасом Тимофей, растирая холодные руки.

— Угу. Теперь иди. Я буду не очень далеко. Ты возвращайся обратно к гаражу. Я тебе все объясню подробно. Седого не будет, не переживай. Сегодня с него хватит. Живет своими представлениями, а реальную жизнь совсем не понимает… Про школу что-то говорит, а не понимает же ведь… — сказал Дима в пустоту, хлопнул по плечу парня и пошел в ту же сторону, куда недавно ушли Седой и Петров.

Тимофей еще какое-то время стоял в полном одиночестве. Свет давно уже погас, одинокий стол без гостей, музыка стихла. И эти звуки из пустоты гаражных лабиринтов, удары, и пьяные зазывания: «Тимофей, Тимофей, иди сюда!» Он не хотел идти вперед, ему это было не нужно. Шея горела как никогда. Рубашка давила на плечи, ремень как будто с новой силой стянул штаны. Парень всхлипнул и утер нос рукавом. «Так не хочу, ужасно не хочу. Повернуться бы назад и убежать… А почему бы и нет? А потому что с другой стороны идут эти… Как же они мне…»

И он пошел вперед. На звуки. На зов.

Он нашел его валяющимся на пузатом мусорном мешке. Гусь кинул об стенку бутылку — и та разбилась, разлетевшись на тысячи осколков.

— Ты пришел, гад!

— Уходи отсюда, пожалуйста, — проронил Тимофей и подошел ближе к Гусю.

Парень хотел помочь встать другу и проводить, но Гусь начал брыкаться, ударил по руке Тимофея и встал сам. Лицо его было перекошено от злобы и отчаяния. Он походил на разъяренную крупную кошку, но с грацией медведя, который проснулся пять минут назад.

Так они и стояли. Смотрели друг на друга. Гусь плевался. В руках у него был длинный железный прут, которым он и стучал по металлическим дверям гаражей. Он покрутил его в руках, что-то подумал про себя и выбросил железяку.

— Алинка будет моя. Я-ясно? — провопил Гусь, смиряя пьяную дрожь в голосе.

— Иди уже, не хочу я драться. И не хотел. И не с тобой же.

— А что со мной такого? Боишься?

— Друг ты мне, дурак, старый и добрый друг, который…

— Который полюбил твою подружку? — исподлобья на него глянул Гусь.

— Просто уходи. Потом поговорим. Мы же можем просто поговорить? — смолчал издевку Тимофей.

— Никогда!

И Гусь кинулся на парня. Первой пострадала щека, в которую Гусь со всего размаха двинул лапой. Тимофей крутанулся на месте, но остался на ногах. Потом Гусь ударил в живот, отчего парень согнулся и схватился за бока. И пока Тимофей согнулся, Гусь дал в глаз, — да так сильно дал, что потерял равновесие и повалился на спину.

Тимофей все еще стоял на ногах, но уже хотел присесть. Но держался. Драка проходила молча и очень быстро. Тимофей все никак не мог решиться, стоит ли ему тоже бить, потому что очень не хотел. Но защищаться надо. Пока парень думал, то Гусь уже встал, отряхнулся и двинул с новой силой. Зарядил ногой по ногам Тимофея. Потом хотел замахнуться рукой и дать снова в глаз, но быстрая рука Гуся закрутилась в воздухе и промахнулась. А он столько вложил энергетики в этот удар, что закрутилась не только рука, но и корпус, и ноги.

В следующее мгновение Гусь потерял равновесие и повалился на мешок, но не понял этого. Гусь закрыл глаза и стал бить наотмашь куда попало. Под раздачу попал и мешок, принятый за Тимофея. Парень стоял, массируя больную ногу и ошарашенно глядел на пыльную разборку Гуся с мешком.

— Эй! Гусь! Черт возьми! — со злобой сказал Тимофей, — Не хочу я с тобой драться. Пошел вон!

— На тебе, тупой, получай, — бил Гусь мешок и глотал пыль, кашлял и плевался.

Тимофей вытер рукавом губу, — на рубашке остался кровавый след. «Тьфу, на вас. Пошли вы все к черту…» И Тимофей подошел ближе к Гусю и легонько пнул его ногой в бедро.

Гусь чертыхнулся, раскрыл глаза и безумно поглядел на мешок. «Гад, такой, гадина» — завопил Гусь и пытался встать, но его штормило не по-детски. Он ворочался в пыли и грязи, залез даже в лужу.

Парень махал руками и кричал, чтобы Гусь уходил, шел прочь и тому подобное. Но эта кошка продолжала попытки встать и хотела еще навалять парню. Тогда Тимофей в отчаянии стянул ремень с брюк и глубоко вздохнул с облегчением. Стянул ремень в руках и стал хлестать воздух вблизи Гуся.

— Пошел к черту, видеть тебя не хочу. И никого не хочу. Не хочу, чтобы мне Дима что-то объяснял, чтобы Седой что-то доказывал, не хочу, чтобы брат Алинку увозил куда-то. Пошел отсюда, Гусь перегусь.

— Ай, дурак, — завопил Гусь, когда почувствовал удар ремня по коже.

— И Алинку я тебе не отдал, пошел нахрен отсюда! — закричал Тимофей и побежал на Гуся, размахивая ремнем.

Гусь успел встать и бежать в сторону. И бежали они так долго, пока Тимофей не понял, что весь бравый дух друга не испарился. И что Гусь будет дальше бежать уже без Тимофея. Тогда парень остановился и запульнул ремень куда-то за крыши гаражей. Достал края рубашки из штанин, встряхнулся и сел на землю. Достал из кармана пачку сигарет, прикурил одну.

Он смотрел на небо. Хотя ничего не было видно, потому что погода плохая, кажется, снег скоро пойдет, но ему нравилось смотреть на верх. Внутри чувствовалось какое-то пустое и тупое, но все же расслабление. И шею так обдало холодом, что она уже совсем не горела, а мерзла. Тимофей даже кашлянул как-то болезненно, но свободно. «Заберу Алинку и черт со всеми ними. Нечего нам тут делать. Уеду», — заключил про себя парень, закинул бычок в лужу и пошел. Но пошел не туда, где его ждал Дима, а куда побежал со всех ног Гусь. К выходу. В город.

Роман Соловьев, 2026