Реальные сказки

1. Кот, который хотел умереть...

Холодея внутри, я протянула руку, но кот отпрянул и словно ухмыльнулся.

- Иди сюда, долбанная киса! - прошипела я. Но Серый сдал назад по отливу, вдруг царапнул когтями по гулкой жести, скользнул и исчез из видимости.

- Ё! - вскрикнула я. Ему таки удалось свалиться с пятого этажа. С ужасом я перегнулась через подоконник...

Некоторые существа рождаются на Земле с заметным запасом прочности и удачи. И в моей жизни случалось, что Его величество Случай вдруг поворачивал оглобли моей телеги и уводил от неминуемой гибели. Всю свою сознательную жизнь я, входя в кинотеатр, ищу табличку «запасной выход», а в присутственных местах с удовольствием разглядываю схемы экстренной эвакуации. Но всё же в моей судьбе не малую роль играла банальная осторожность. Может быть даже частично врождённая.

Некоторые же люди получают свыше особый дар выживания. Как будто к ним приставляют не одного доброго ангела, а сразу двух. Отлучился один по каким-то надобностям, его тут же заменяет другой.

На моих глазах люди, осенённые исключительной неуязвимостью, выживали в невероятных условиях - падали с гор, ломали позвоночники, ныряя, тонули вместе с яхтами, зависали на жуткой высоте - что бы, очухавшись после очередного личного катаклизма, снова и снова искать встречи с итак неминуемым Завершением Жизни. Так всегда, по моему, у людей. Не ценят того, что имеют в избытке.

Никогда я не видела, чтобы такие люди ценили эту отсрочку, ценили истинно, не прикрываясь демагогией «о рождении в рубашке» или оправданиями типа «а кто говорил, что будет легко».

Мы называли его - дядя Лёня. Он жил в нашем подъезде с тех пор , как сдали дом и запустили первых жильцов. Наш подъезд получился отменным. Несколько заводских семей, всегда готовых придти на помощь и делающих жизнь подъезда почти семейной. Погрузить, разгрузить, помочь завести машину на холоде, покрасить скамейку у подъезда, вынести пирог на площадку в новогоднюю ночь - это было у нас «просто так».

Дядя Лёня, шофёр директорской «Волги» градообразующего предприятия, получил квартиру на третьем этаже. Его жена, имени её я так и не запомнила, числилась (со слов Лёни) «коброй и ведьмой». Но теперь я понимаю: её причитания, её недовольство были обоснованы.

Жизнь дяди Лёни представляла собой катастрофу и череду глупостей в одном флаконе.

Он был прекрасным человеком. Он мог, пока моя мать лежала в больнице, а отец был в разъездах, провожать тёмным вечером меня из школы домой после бесконечных факультативов. Ему доверяли ключи от квартир, если ждали прихода сантехников. Он всегда был готов помочь вынести Елизавету Павловну, старушку в коляске, «на солнышко» во двор и не просил ничего взамен.

Но я до сих пор уверена - дядя Лёня не совсем точно воспринимал понятие «жизнь». Он всегда больше помалкивал, пыхтел едким папиросным дымом и покряхтывал, словно подсмеивался. Но делом доказывал - есть люди, стремящиеся к абсолютному нулю.

Когда он ещё был в утробе матери, во время родов у его матери разорвалась матка. Лёня родился не просто в крови, он выплыл из матери в кровавой реке. Никто им не занимался толком в первые три часа его жизни. Он долго пролежал в кювете, накрытый больничным одеяльцем. Его мать рассказывала (не мне, нашим бабкам), что, пока она то теряла, то находила сознание, он лежал очень тихо. Словно сосредоточенно прислушивался к истеричным звукам вокруг него. Словно был неживой...

Кота я выходила. Пришлось заполошно поднять соседей со второго этажа и через их кухонное окно залезть на подъездный портик, чтобы забрать это животное, родившееся с ушибленным мозгом. Серый либо искал смерти, либо инстинкт самосохранения у него начисто отсутствовал. Кот месяц отлёживался под батареей. Он не орал, не мяукал, не жаловался. Он хмуро и презрительно смотрел на меня из своего угла. Я уверена была: Серый ждал, когда заживут рёбра, чтобы снова что-нибудь выкаблучить. Это и произошло.

Мы живём среди змей. Клубками вьются они на наших рабочих столах, под столами, под новогодней ёлкой, клубятся за телевизионной стойкой, заползают на кухонные столешницы, висят над входом. Электрические, оптико-волоконные, в оплётке и без, разного сечения и разного назначения. Соединённые в единый желудочно-кишечный медно-алюминиевый организм они жрут энергию нашего дома. Днём и ночью. Зимой и летом. Провода, одним словом.

Серого я отгоняла от проводов то полотенцем, то скрученной газетой. Иногда и тапком. В большинстве случаев вдогонку летел и второй.

Серый настойчиво пытался прощупать вьющихся змей на крепость. Почему-то делал он это только в моём присутствии. Кота можно было оставлять на весь день одного и не бояться за сохранность, например, холодильника. Но стоило мне придти с работы, как он нагло устраивался в самом центре клубка сплетённых проводов и начинал смачно чавкать.

- Вот будет тебе искра в задницу! - в сердцах пророчила я.

Так оно и случилось. Не расслышала я чавкания, была в наушниках. Как кота током не убило?! Не понимаю! Мне вообще показалось, что, когда его выбросило из-под стола, его пасть была объята голубым пламенем в ореоле искр...

Дядя Лёня с юности страдал обострённым вниманием к табличкам «Вход воспрещён» и «Не влезать. Убьёт». Его жена рассказывала (не мне, а всем, кто сидел вечерами на лавочке у подъезда), что шестнадцатилетнего Лёню едва спасли, когда он на спор залез в трансформаторную будку и на два дня вырубил свет в шести окрестных домах. С тех пор у него были тёмно-коричневые кисти рук...

На третьем месяце жизни кот полюбил булавки. Он охотился за ними, словно это был предел его мечтаний. Я застала свою игольницу полностью разобранной один раз и была крайне удивлена. Вот ситцевая подушечка под английские булавочки, а вот и сами иголки с шариками валяются по всей комнате. Эта серая зараза находила подушку даже в плотно закрытой шкатулке, вытаскивала по одной булавке и уносила их то на шкаф, то прятала в одеяло.

- Рукодельница, ты моя! - орала я на кота, стараясь интонацией вкладывать в первое слово иной смысл. Кот, по-моему, всё понимал, но продолжал делать своё дело. Пока не подавился. В таких случаях я становлюсь ледяной женщиной и мне всё равно, чья пасть передо мной - собаки, кота или мужчины. Я достану из чужого горла всё, что там застряло и грозит бедой...

Ранней весной дядя Лёня утопил в реке директорскую «Волгу». Пытаясь срезать путь, ну, и за одно пофасонить перед знакомыми рыбаками, Лёня выехал на тонкий лёд. Мужики рассказывали (не мне, моему отцу), что Лёня, сначала выехал на берег, был трезв, посмеивался над скромным уловом товарищей, что, слово за слово, заявил вдруг, что он то лучше всех знает какой толщины лёд. Из всей истории, пересказанной отцом маме я запомнила одно: «Понимаешь, все подбежали к полынье, а машина идёт на дно, как подводная лодка, почти вертикально, и только габаритные огни уменьшаются в чёрной воде». Лёню выловили в соседней проруби, из которой тот вынырнул, словно ошалелый карась. Просто река не приняла его.

Лёню, конечно, сразу же уволили. И он начал пить. Его находили в снегу в полузамерзшем состоянии, вытаскивали из-под колёс машин. Местная братва не раз разбирала его по косточкам и один раз хорошо приложила бутылкой по голове. Однажды (тут я уже участвовала, так что рассказ из первых уст) дяде Лёне проткнули живот ножом. И он почти километр пропёрся от места ссоры до дома с торчащей из живота рукояткой охотничьего скинера. Я сидела у подъезда. Мигом поняв, что дело плохо, влетела к нам на пятый этаж и вызвала скорую. Дядя Лёня лежал на скамейке перед подъездом и подхмыкивал. Словно удивлялся. Не тому, почему не умер от кровопотери, а тому, что вечер слишком тёплый...

Серый, конечно, добавил мне седых волос. Вскоре я звала его не иначе, как «долбанный усатый мешок с костями». Я его не понимала. Я честно предоставляла коту все условия для комфортной жизни. Вот молоко, вот корм, вот тепло. Про тепло вообще особо. Выехали на дачу. Я была уверена, что Серый сделает мне лапкой, осмотревшись на вольных дачных огородах. Я даже надеялась на это. Он и правда «сдрыснул» дня через два после нашего приезда. Была весна, но с земли ещё тянуло холодом. Вечером я набрала дров, быстро закидала в печурку, надеясь к ночи успеть прогреть домик. Размяла газету, натолкала между поленьев. И зажгла. Пламя радостно запрыгало по сухим чурочкам. И тут из печи раздалось не жалобное, а злое мяуканье. Эта тварь спала где-то на печном повороте. Дом пах дымом и немного палёной шерстью весь сезон. Ну, или мне так казалось. Серый и тогда выжил. Сволочь...

А дядя Лёня отличился не раз. Он, например, свалился с третьего этажа и сломал бедро. Жена решила закрыть его на замок и не выпустить из дома, пока бегала в магазин. Может кто и спокойно воспринял бы временное заключение. Но дядя Лёня нарезал простыни и успел связать приличной длины верёвку. Которая не выдержала необычного применения. Простыни были слишком изношены.

Много ещё можно было бы рассказать. Умер дядя Лёня глупо, как мне кажется. Наступил на ржавый гвоздь и не пошёл в больницу...

А Серый...

Я задавила его. Признаюсь. Села в машину ехать за хлебом в город. Развернулась во дворе, как мне показалось, аккуратно. На даче у меня были курочки. Эти не боялись автомобиля и могли сидеть под днищем машины в тенёчке. Вроде посмотрела... Заглянула, опустившись на колено... И только двинула к воротам, как всем телом, обоими ушами, сердцем услышала неприятный хруст под левым передним колесом...

Не знаю... Думаю, Серый хотел умереть. Не видел, что ли, смысла в жизни. Есть такие.

А может мне это так кажется.

2. Практика

Светлана Петровна положила трубку телефона и обвела нас, практикантов, тяжелым взглядом.

- В морг? – жалобно мяукнула Нинка, моя лучшая подруга.

- Увы, нет, девочки и мальчики! В перевязочную. У нас мероприятие по принятию. Как вы там, меж собой, говорите? «Цирк приехал!» Считайте, билеты у вас в карманах.

Светлана Петровна не обладала женственностью. Широкая спина, тяжелая поступь, вечно поджатые не накрашенные губы. Ей бы поезда за автосцепку водить, а не заведовать отделением гнойной хирургии.

- Всем в перчатки! Тетради долой! - командовала Светлана Петровна, далеко опережая нас, молодых, семенящих за ней по намытому хлоркой коридору. – Семенов! В перевязочной держись у моего левого бедра, Антонова – у правого.

Паша Семенов, мой потенциальный жених, балагур и душа нашей группы, коснулся моей руки.

- Натэлла! – шепнул он, пряча смех. - Как далеко мы будем друг от друга! Если чего надо, кричи с того берега…

В перевязочной Светлана Петровна продолжила расстановку фигур на выложенном в шахматном порядке кафеле.

- Нина! Ближе к окну. Айгуль – на протокол. Демиденко, Игорь, к столу. Фартук надень! Антонова! К инструментам! Семенов, тебе не в лом присыпкой сначала воспользоваться, прежде чем за перчатки хвататься?

Через несколько минут, мы, стерильные мумии, в белом с ног до головы, начали хихикать. Это было нервное.

- Ставлю пятьдесят рублей на футбольного фаната, - подал голос Игорь.

- Мы в гнойной перевязочной, - возразила я. – Сто на запущенного диабетика.

- Соображаешь, - не повернувшись от шкафа с медикаментами, похвалила Светлана Петровна.

Паша показал мне «о, кей».

- Эх, жениха бы с колечком на пенисе! - мечтательно сказал он вслух. - Нинка бы перевязала! А? Нинусь!

- Бе-ех! – Нина изобразила рвоту.

- Федорук! – обратилась к Нине Светлана Петровна. – Пододвинь к себе ближе то ведро.

- Да я шучу, - насупилась Нинка. – Просто «напряжно» как-то.

- Сейчас расслабитесь!

Сначала в дверном проеме появилась санитарка, тетя Валя. Увидев наши круглые глаза поверх повязок, запричитала вполголоса:

- Ох, ты, Господи! Прости нас, грешных!

С укоризной глянула на Светлану Петровну. Та только покачала головой: «Тут не детский сад!»

В двери за санитаркой ворвался сквозняк, словно пьяный мужик влетел. Принёс с собой жуткий коктейль запахов: амбре мужского туалета с оттенками плесени и закисшего белья, а поверх всей комбинации, основным акцентом, ярый, как удар топора, пробивающий ноздри до мозга, и одновременно сладкий, как перегретая карамель, сокрушающий запах гнили.

Человек не должен обонять такие запахи! Они противоречат ароматам Жизни. Они даже для Смерти не подходят! Они суть некоей изнанки этого мира, завесы, которая приоткрывает вход в невыносимую боль, в страдание, в мерзкое и отвратительное существование на краю пропасти, со дна которой клубится зловоние. Живые не должны ловить носом вонь разложения!

Двое мужчин в форме МЧС деловито вкатили сначала инвалидное кресло, в котором сидел скукожившийся худой парень с ногами, замотанными полиэтиленовыми пакетами и тряпьем. Затем каталку со свернувшейся калачиком, спящей босой девушкой. И, наконец, втолкнули и сбоку, у входа, припарковали каталку с молодым мужчиной. Его мелко трясло, накрыт он был по шею простыней с какими-то черными пятнами. Глаза, широко распахнутые, пристально глядели в серо-зеленый потолок. Губы шевелились, словно он говорил о чем-то быстро-быстро.

Пашка отошел от стола и наклонился над каталкой. Мне не было видно за маской выражение его лица.

- Знакомый? – спросила Светлана Петровна.

- Нет, - глухо ответил Паша.

- Тогда вернись на место!

Вошел санитар, а сотрудников МЧС сменили два полицейских в накинутых на плечи белых халатах. Один из них, молодой, держал видеокамеру. Он улыбнулся Светлане Петровне как старый знакомый.

- Все фильмы снимаешь, Андрей Игоревич! Триллеры, - сказала Светлана Петровна, подходя к парню в кресле.

- Дык, в Голливуд готовлюсь! – ответил полицейский. – У вас сегодня практиканты?

- Столбы это фонарные, а не практиканты, - съязвила Светлана Петровна. – Включились! Работаем!

Ко мне подошла перевязочная медсестра Аня и, встав чуть сзади, прошептала:

- Смелее, я помогу.

Я откинула простынку с инструментов.

- Ножницы и корнцанг, - скомандовала Светлана Петровна. Затем обратилась к парню в каталке: - Как зовут-то тебя?

Парень буркнул что-то невнятное.

- Понятно. Витя. Сам перевязывал? Давай сначала левую ногу посмотрим. Демиденко, дай ведро. Витя, ставь ногу на край! Мы твои повязки сразу в ведро бросать будем. Демиденко, возьми ножницы и разрежь эти портянки вдоль.

Игорь сосредоточенно проложил разрез. Самодельная повязка из серой простыни, насквозь мокрая и слюнявая, соскользнула с ноги, как обертка с пачки масла. Баклажанного цвета ступня не имела пальцев. Вместо них торчали пять фиолетово-черных прутиков. По ноге, как горох на ткани, были рассыпаны багрового цвета язвы. Они были похожи на слепые рожицы с чмокающими ротиками. Светлана Петровна начала метить их смоченным в йоде тампоном.

- Ну вот, - приговаривала она. – Здесь готово. Тут закончили. Давно на «коале» сидишь?

Парень промычал.

- Когда был последний укол? Вчера?

- У них вчера, видимо, банкет был, - сказал полицейский, снимавший все происходившее на камеру.

- Демиденко, приступай ко второй ноге!

Игорь только слегка надрезал у самого колена правой ноги верх навернутой из полиэтилена и нескольких видов тряпок конструкции, как весь это «слоеный валенок» осел, оторвавшись от колена, и обнажил сантиметров десять белых костей голени без единого кусочка мышечных тканей и кожи. Вонь резко усилилась. Игорь присел на колено. Меня качнуло. Медсестра Аня ткнула меня в бок.

- Семенов, второе ведро давай! Опусти его ногу аккурат в ведро.

Пашка, пыхтя, взялся за низ «валенка» и помог Вите перекинуть ногу через преграду.

Светлана Петровна локтем отодвинула Игоря.

- Наталья! – обратилась она ко мне. – Проволочную пилу!

Я с трудом оторвала взгляд от отвратительной и манящей картины: живой человек с выбеленными костями столетнего мертвеца вместо ноги.

- Приготовить обезболивающее? – процедил сквозь плотно сжатые зубы Паша.

- Ему уже это не нужно, - спокойно сказала Светлана Петровна. – Смени перчатки. Бери пилу. Начинай сразу под коленом.

Пашка растянул пилу. В полной тишине за его работой наблюдали восемь человек живых. Витя забормотал удивленно, когда нога по колено осталась стоять в ведре. Сквозь легкий шум в ушах и я начала понимать, о чем талдычила негромко Светлана Петровна.

- Возраст.

- 21, - также тихо отвечал полицейский, продолжая направлять камеру на ведра.

- Ампутация правой ноги проведена в 15 часов 32 минуты. День и месяц… Айгуль, ты пишешь?

Казашка рукавом халата смахнула слезу. Даже в просвет между шапочкой и повязкой было видно, что кровь прилила к ее обычно белоснежному лицу.

- Игорь, обработай левую ступню фурацилином. - Светлана Петровна повернулась к санитару. – Вася, забирай в операционную. Не забудь коляску вернуть!

После Вити наступила очередь девушки.

- Давай ее на стол! – скомандовала Светлана Петровна. Игорь и Паша легко подняли за углы простыню с худым тельцем и переложили на перевязочный стол.

Светлана Петровна подтянула штанину джинсов на девушке. Те же багровые пятна с гноящимися отверстиями.

- Приготовь другие ножницы, - подсказала Аня за моей спиной.

Под джинсами не оказалось белья. Игорь и Паша осторожно выпрямили девушке ноги и уложили ее на спину. Она заныла как сонный ребенок. Острый лобок выпирал над телом. Были видны половые губы с почерневшими венами. На внутренней стороне левого бедра, у самого паха, налился водянистым багрово-синюшным мешком выпот величиной с кошку.

- Наталья! Возьми в биксе больше салфеток!

Светлана Петровна спрашивала, Андрей Игоревич, полицейский, не отключая камеру, отвечал.

- Фамилия.

- Неизвестна.

- Возраст.

- Неизвестен. На вид лет пятнадцать , четырнадцать…

- Имя-то есть?

- В притоне Машкой кликали.

- Демиденко, обработай отек! А мы пока будем свитер срезать.

Я передала Игорю салфетку и пинцет. Его руки слегка дрожали. Он смочил тампон в йодном растворе и наклонился, чтобы подложить под выпот марлевую салфетку. Неожиданно пинцет выпал из его руки. Все очень походило на разрыв шарика с водой, только шарик был кожей, а вода была черная. Все, кто был рядом со столом, отпрянули. Зловонной жидкости было так много, что она залила весь стол и потекла через край, черными струйками раскрашивая свисающие части простыни.

Маска и верх халата Игоря были забрызганы. Его трясло уже откровенно.

- Иди, переоденься, медведь долбанутый! – выругалась Светлана Петровна. – Наталья, обработай полость! Семенов, не стой столбом! Сисек не видел? Тяни свитер!

Из-под шапочки Паши тек пот. Мне хотелось подойти к нему и протереть лоб салфеткой. Но я, подхватив пинцетом тампон, склонилась над длинной открытой раной, неосторожно вскрытой Игорем. Я только коснулась мышечной ткани, как она тут же разделилась на волокна, расползаясь на моих глазах, словно раскрывался экзотический цветок.

Я ойкнула от неожиданности как маленькая девчонка. А Светлана Петровна выругалась очень крепко. Я подняла глаза и поняла, что не по поводу моей оплошности. Полицейский Андрей резко направился к двери. Бледный Паша без повязки и шапочки отступил от стола со свитером девушки в руках. Он тяжело дышал, словно только что поднялся по лестнице. Из рукавов свитера падало с хлюпом на пол что-то, похожее на синюшный холодец.

На столе лежала девушка без правой руки. То есть рука была, но это были белые кости без мышц, кожи, кровеносных сосудов. От самого плеча не было на руке ничего такого красивого и цветного, как на картинках из анатомического атласа. Осталась только кисть с синими ноготками, сухая и сморщенная как у старушки.

Тут мои нервы не выдержали.

- Да что это?! Что?! – зашептала я.

- Антонова, возьми себя в руки, - сухо сказала Светлана Петровна и наклонилась над костлявым телом на перевязочном столе. – Очнулась? Слышишь хорошо?

Я не заметила, как долго девушка разглядывала нас. Глаза ее были мутными и медленно перетекали с одного белого халата на другой. Она вдруг сморщилась и заскулила, как сбитая, но еще живая, собачка у края автострады:

- Не дам… Не дам…

Здоровой левой рукой она ухватилась за белеющую лучевую кость правой и подтянула ее к груди.

- Поздно, деточка, поздно, - Светлана Петровна высвободила отмершую руку.

- Антонова, фиксируй голову повязкой. Игорь, вернулся? Бери бинты и прихвати ноги! Семенов, пилу!

При слове «пила» девочка завыла во весь голос. У нее совсем не было сил сопротивляться. Не обращая внимания на черную зловонную лужу между ее ног, мы засновали вокруг стола.

Айгуль в углу плакала, не прячась. Второй полицейский, имени которого я не знала, вышел и вернулся с видеокамерой. Краем глаза я заметила, что Нина стоит у окна, крепко ухватившись за ручку на раме.

Когда Пашка пилил, стараясь равномерно тянуть из стороны в сторону тонкое, как проволока, лезвие, Светлана Петровна, придерживая девочку у ключицы, монотонно рассказывала:

- Наркотик, «коала». На основе продаваемого в любой аптеке препарата. Сорок таблеток растворяют в воде, состав вводят в вену. Заменитель героина. Крайне опасен. Привыкание с первого укола или после трех месяцев приема минимальной дозы по рецепту. При попадании в мышечные ткани вызывает скоротечный тромбоз, гангрену, полный распад всех слоев тканей происходит от двух недель до суток. При ампутации процесс не останавливается, просто протекает медленнее.

- Что делать с бедром? – выдавила я.

- Сшивать бесполезно. Некроз тканей не позволит наложить швы. Плотную повязку. Завтра хирурги ампутируют ногу.

- Почему «коала»? – всхлипнула Айгуль.

- Быстро действует, - пояснил полицейский без имени.

- Все они через три дня, самое большее – четыре, догниют в хирургическом отделении, - грустно сказала Светлана Петровна в след санитару Васе, выкатившему каталку с половиной живой девушки.

Айгуль шмыгнула носом и сказала осуждающе:

- У нас еще один пациент тут! Он же слышит...

Светлана Петровна как-то нехорошо улыбнулась.

- Промойте руки прямо в перчатках! – сказала она. - Подойдите ко мне.

Она подцепила зажимом края простыни с черными пятнами и резким движением сдернула ее с пациента.

Это был не человек, это было черное желе в форме человека. Кожа на ногах и животе расползлась на островки. Брюшина раскрылась как оберточная упаковка, выставив на всеобщее обозрение все органы. Ребра белыми дугами торчали над гниющей массой.

Нину начало рвать неудержимо, прямо на пол. Айгуль выбежала из перевязочной. Игорь бросился за ней.

Одни мы, Пашка и я, Светлана Петровна и полицейский, тупо следили за неостановимым процессом. Синие трупные пятна росли на наших глазах, подбираясь к шее пациента. А он продолжал пристально глядеть в серо-зеленый потолок и шевелить губами. Он еще жил, но уже был мертв.

Я бы не смогла совладать с охватившим меня чувством неправомерности происходящего, с оцепенением в собственном теле, с невозможностью пошевелиться, если бы не низкий воркующий голос тети Вали, санитарки.

- Идите, детки. Насмотрелись на сегодня, хватит с вас. Мы тут сами уже. Проводим по-божески.

Паша дотащил меня до лестничной площадки между этажами, прикурил сигарету и всунул ее мне в рот. Я дышала дымом, но не чувствовала ни вкуса, ни запаха табака.

Сколько молча сидели на подоконнике, не знаю. Но на площадке появилась Светлана Петровна. Никто из нас не встал, чтобы уступить ей место. Не из неуважения. Из-за бессилия.

- Ну что, Семенов, понравился цирк? – усмехнулась она, доставая из кармана халата сигареты.

- Что вы ко мне постоянно цепляетесь?! – возмутился Пашка.

- А вот чего! – Светлана Петровна вдруг отбросила пачку в сторону, двумя руками опрокинула Пашку на подоконник, резко рванула молнию на джинсах и как заправский портной стянула Пашке штаны до колен. Я подпрыгнула, намереваясь вмешаться. Но Светлана Петровна ткнула пальцем в место под гульфиком Пашкиных трусов.

- Смотри,- громко сказала она, и ее слова гулким злобным эхом поскакали по лестничным пролетам.

На внутренней стороне бедра правой Пашкиной ноги я увидела багрово-красное пятно величиной с циферблат ручных часов . В центре пятна красовался мокнущий надрез.

- Смотри, Наталья! – жестко проговаривая каждый звук, сказала Светлана Петровна. Паша завертелся на подоконнике, пытаясь вывернуться из крепких рук хирурга.

- Запоминай, Наталья! – крикнула она, выпуская Семенова. Он вскочил и трясущимися руками начал застегивать штаны.

- Я все. Брошу, - заговорил он, задыхаясь. – Брошу… Наташка, брошу!

Я молча сползала с подоконника и, держась за пахнущие хлоркой стены, ощупывая каждый угол словно слепая, цепляясь за поручни лестниц, как-то выбралась на улицу. Прижавшись к сосне у крыльца хирургического отделения, обнимая дерево как собственную мать, шептала долго:

- Хочу жить… Хочу жить… Хочу жить…

2013

Глава 3 И молдаванка и принцесса...

Отец обожал Бернеса и был на него немного похож. Лучшим номером домашних концертов было отцовское исполнение песен великого актёра и певца. Конечно, мы, дети, о Бернесе ничего не знали. Были уверены, что все песни придумал отец. Мне и брату было совсем мало лет, но мы активно участвовали в подготовке представлений ко всем праздникам. Клеили реквизит, готовили «журнал новостей», расшивали пайетками или перьями занавес. Кое-как, конечно, но помощь взрослым и старшим была для нас обязательной радостью. Я слушала выступления отца ведь уже много лет, но никогда не прислушивалась к текстам песен. Куда там! Столько хлопот! Потанцевать перед импровизированной сценой, сбегать к столу, чтобы слямзить кусок пирога, примерить в прихожей ботильоны тети Фаины, пока та наливает стопочку за стопочкой пахнущей клубникой настойки… Но в тот год меня почему-то «прибило» к стулу на первых же строках отцовской песни. Я собиралась через несколько месяцев пойти в первый класс, и была уже «достаточно взрослой», чтобы иметь право высказаться. Дождавшись, когда отец «сойдет со сцены» и уединится с дядей Колей на кухне у кастрюли с солёными груздями и с бутылкой, скромно прятавшейся за кухонной занавеской, я смело приблизилась к ним и заявила отцу с порога: — Не стыдно?! Взрослый человек, а ругаешься такими нехорошими словами! Отец икнул, дядя Коля поперхнулся. — Мадам! Вы чуть не сделали мне смертельный номер! – сказал отец строго. — В каком месте я, по-вашему, мате… неправильно подобрал выражение? — «Шалавы полные тефалей…» — начала я не менее строго. Дядя Коля, помню, отвернулся и затрясся, как будто прямо на табурете поехал по булыжной мостовой. — А это, — продолжила я, — "пиндюжники"! Я знаю, про кого ты поешь. Про таких людей нельзя даже упоминать. Отец посинел, как «море над бульваром», но сохранял спокойствие. — Может, тебе ещё что не нравится в этой песне? – спросил он. — Да. Рыбачка – соня. Почему? Почему спит постоянно? Почему она такая… не вежливая? А молдаванка? Почему Костя её не полюбил? И «переса» — неправильно. Прин-цес-са! И как он не полюбил принцессу?!

Прошло столько лет, а я всё равно напеваю: «И молдаванка и принцесса»...

Глава 4 Сосед

Я хорошо запомнила его имя - Илья Николаевич. Мне шёл пятый год, судя по воспоминаниям матери. Ему, думаю, было лет пятьдесят. Потому что волосы его были белыми, как лён. Он неизменно носил костюм, светлые, как помню, рубашки, и экзотическую для меня деталь одежды - галстук в горошек. Ну, как у Ленина на фотографии, которая висела у нас в детском саду.

Отец мой галстуков не просто не носил, он их ненавидел. На работу улетал без важнейшей составляющей костюма начальника мехколонны, намеренно забывая его в прихожей.

В то время мы, как говорила мать, «притормозили» в Сибири, в деревушке у большой реки Кан. Мать зло называла отца «прожжённым комсомольцем». Мы побывали на всех важнейших стройках страны. Родители утверждали, что даже "поднимали целину". Я этого не помню. Но стала осознавать себя я в полной мере в глухой сибирской деревне, рядом с какими-то «шахтами», про которые говорить вслух было нельзя.

Отец занимался прокладкой дорог, мать чем-то крайне неинтересным. Бумаги, бумаги, стопки бумаг. До меня у родителей особо руки не доходили. Я помню показательный ремень в прихожей на стене на гвоздике. Это, видимо, был результативный метод, посредством которого я научилась умалчивать о своих проблемах. И не ныть по пустякам.

Основной моей задачей было отсидеть в ненавистном садике до вечера и вернуться в нашу половину бревенчатого дома. Во второй половине жил Илья Николаевич. Мать иногда смешно называла его «ссыльный».

Я очень любила быть одной. Можно было листать книги, рисовать, водить пальцами по карте мира, висевшей на стене детской. Можно было организовать под кроватью чаепитие для кукол. Кроме того, у нас всегда водились коты, а нынешний кот ещё и умел скакать с кровати на шкаф, когда я его догоняла. И не царапался при пеленании.

Однажды вечером родители не вернулись. Я долго выглядывала их в окно, заставленное горшками с геранью. Потом оделась и вышла во двор. Подошла к воротам, отодвинула тяжёлую задвижку, высунула нос на улицу.

Какая-то суета была. Кто-то бежал вдоль улицы, проехала машина - «козёл» с брезентовой кабиной. Тревога неуловимо читалась на затихшей улице. Отдалённый шум говорил о том, что где-то есть живые. Значит, всё нормально. Спросить и некого.

Я вернулась в дом. Забралась под кровать. Поближе к куклам. Может быть заснула. Но, когда свет в абажуре настольной лампы замигал и потух, я заплакала. Это сейчас, даже если в квартире погас свет, уличные фонари или окна соседнего дома, отдалённые огни заводских предприятий не дадут оказаться во мраке. Небо современного города редко бывает абсолютно чёрным.

Когда глаза привыкли, я выбралась из-под кровати и наощупь, громко рыдая, нашла своё пальто и сапоги. В темноте сапоги поменялись с левого на правый, ногам стало больно, а мне ещё более обидно.

Из темени раздался голос:

- Ты чего? Родители разве не приехали?

- Нееет, - завыла я во весь голос. - А вы кто-о?

- Сосед ваш.

Зажглась спичка, и я увидела Илью Николаевича.

- Знаешь, что... - сказал он. - Родители, наверное, задержатся.

Он снова чиркнул спичкой.

- Давай найдём свечи.

С постоянным, хоть и мечущимся светом стало поспокойнее.

Но Илья Николаевич тревожно озирался, поглядывая на окна, на вещи.

- Воровать нехорошо, - сказала я насупившись. - Я маме скажу, если вы что-нибудь возьмёте.

Илья Николаевич посмотрел на меня пристально и сказал:

- Мне ничего не надо. Но давай поиграем. Потом родителям расскажем, как здорово мы играли. Мы собираемся в путешествие! Где у вас хранятся документы?

Через полчаса мы собрали на расстеленном покрывале документы, мамину шкатулку с украшениями, отцовское ружьё в разобранном виде, шубку мамы, её туфли с лакированными пряжками. Илья Николаевич завязал узел и вынес из дома. Через минуту вернулся, свернул подушки, одеяла и снова ушёл. Потом он вынес книги, собрал продукты с русской печи и набрал ведро воды.

- Хорошо собрались, - сказал он наконец.

- Вы нас обокрали? - спросила я.

- Я не вижу твои игрушки, - сказал он миролюбиво. - Собери-ка своих друзей, а я свои вещи соберу.

Он ушёл. Я взяла мамину сумку и насовала туда кукол. Я поняла, что родители бросили меня и теперь меня навсегда увезут в тёмный лес. Я поставила свечу на пол и легла рядом. Было так одиноко, что я снова зашмыгала носом.

Илья Николаевич не вошёл, вбежал. Сгрёб меня в охапку, подхватил сумку и бросился к выходу.

На крыльце нашего дома стояла керосиновая лампа. В её свете я увидела, что наш двор превратился в море, волны хлестали по нашему крыльцу, добираясь почти до верхней ступеньки.

По приставной лестнице Илья Николаевич буквально закинул меня на чердак нашего дома. Спустился за лампой. В глубине чердака я увидела все наши вещи.

- Мы потонем? - с ужасом спросила я.

- Вряд ли, - сказал Илья Николаевич.- Всей реки на хватит, чтобы залить до крыши наш дом. Ведь он корабль! Корабль «Белый олень».

Илья Николаевич открыл какую-то коробку и вынул светящегося в темноте оленя на подставке.

Это было так волшебно, что я ахнула.

- А кот? - вспомнила я.

- А этот товарищ давно здесь! Он сразу понял, где на корабле колбаса!

Наводнение не добралось до чердака. Только до окон. Двое суток мы: я, кот и Илья Николаевич - плыли в бушующих волнах океана. Он читал вслух сказки, рассказывал какие-то истории. Мы играли в игру «капитан и юнга»: надо было сообщать об уровне воды, выглядывая из чердачного слухового окошка. Мне разрешали самостоятельно готовить бутерброды.

Отец с какими-то мужчинами добрался на лодке до нашего дома и ввалился ранним утром на чердак. Никогда не забуду его бледное лицо и синие губы. Таким я его никогда до этого не видела.

Через день вода ушла. Постепенно всё вернулось на круги своя.

Но я никогда не забуду моего первого мужчину в жизни. Как бы не цинично сейчас можно переиначить смысл этой фразы.

Глава 5 Трудности сборки

С детства я отличалась жуткой неуклюжестью и врождённой способностью быть «подходящей жертвой». Не знаете что это?

Всё просто. Двое мальчишек ссорятся в коридоре школы, разбегаются при виде директора. Один, поворачивая за угол, шмякает с досады меня, проходящую мимо, по голове портфелем. Со всей силы. Я - первоклассница падаю в обморок, и хорошо вижу сверкающие звёздочки по периферии зрения. Точно как в мультфильмах от падения на голову персонажа огромной наковальни. Потом я выяснила, что так проявляется перенапряжение в зрительных нервных узлах.

Или такая история. Детский санаторий (приходилось лечиться с такой-то удачей), приехала комиссия. Стоматолог санатория ловит меня из всех детей, усаживает в кресло, мы ждём около часа комиссию, и, когда она, комиссия, входит в кабинет, мне удаляют зуб, несмотря на мои протесты! Потом я узнала, что стоматит может быть психологическим проявлением.

Мать ничему не удивлялась. У меня шрам на лбу от яростно распахнутой покупателем двери в магазине, застуженные почки от проваливания в прорубь, две автомобильные аварии, встреченные на пассажирском сидении. На собственном опыте знаю и советую - выбирайте место за водителем.

Однажды врач, после одного из приключений, уверенно сказал матери, выслушав её причитания: «Это она такими темпами до восемнадцати не доживёт».

Вы не поверите, всё это однажды прекратилось!

Именно в восемнадцать лет. Хотя чуть-чуть оставалось до дня рождения.

Погода была в тот год непонятная, то оттепель, то снова мороз. Зима, словно зачуханная заботами женщина, то уходила, то возвращалась с немым вопросом на сером снежном лице: я куда-то шла, никто не знает - куда?

На дорожках образовались накаты. Днём они покрывались водяной плёнкой, а к вечеру становились подобны отполированным зеркалам.

Я шла с работы около одиннадцати часов вечера, уставшая как собака. Подрабатывала в ночном супермаркете - тоскливой лавочке у городского вокзала. Если бы у меня был хвост, то он волочился бы за мной по земле, собирая снег и грязь в липкий тяжёлый комок. По крайней мере, на моих сапогах так и налипло.

Не углядела я тёмную гладь льда. Уставшие глаза, видимо, обозначили это как чистый асфальт. В свете фонаря смотрелось безопасно.

На полсекунды я увидела оба сапога перед собой на уровне глаз, а затем шмякнулась всем телом с метровой высоты на спаянный до бетонной крепости лёд...

Сколько прошло времени, не знаю. Ощупывая своё состояние, я поняла, что лежу где-то на высоте в полметра над землёй. Вернее, «висю». Без боли, без веса, без чувств. Никакая. Изогнувшись бутылкой Клейна (можете посмотреть в энциклопедии, как это выглядит), я обнаружила саму себя, распластавшуюся на льду.

Первой сработала любовь к литературе. И к Пушкину.

- Понятно, - возникла во мне одинокая мысль. - Значит, «дух вон»! Вышибло из оболочки.

Мысли о смерти не возникло. Какие-то нити, связывающие меня с распластавшимся моим телом, всё же сохранялись. Они были невидимыми, но ощутимо висели в пространстве.

Помню, это меня очень озадачило. Нельзя же вот так лежать в темноте, словно две половинки бургера в ожидании, когда между ними возникнет сыр и кетчуп.

Вид у меня был, скажем так, растрёпанный. Шапка в стороне, сумка улетела в сугроб, куртка сбилась в складки, ноги и руки раскинуты в разные стороны. Неуклюжая и неудачливая морская звезда на берегу грязного снежного моря. И, словно почувствовав мою горечь, из-под моего не шевелящегося тела выбралась тёмное пятно с моими очертаниями - моя Тень, вдруг ставшая самостоятельной. Она отползла в сторону на полметра и сказала:

- Хорошо гавкнулась девочка!

Это было моё выражение, и им не следовало пользоваться какому-то тёмному пятну!

Но выразить возмущение я не могла. Я же была без тела.

Распад моей сущности не прекратился. Неожиданно из тела выбралась ещё одна я. На этот раз в виде дрожащего изображения меня же, которое сразу же заныло:

- И что-то теперь будет! Что будет, я спрашиваю?

После отделения этой «меня», стало как-то совсем все равно, что будет.

- Заткнись, пожалуйста! - высказалась Тень. - Вечно ты начинаешь ныть после случившегося. Нет, чтобы заранее. Обратилась бы громко, потребовала бы не идти сюда! Неужели так трудно пользоваться интуицией! Задержи шаг, сбрось скорость, надень противоскользящие ботинки!

- Ты всегда была тошницей, - всхлипнула Дрожь. - Как же это жестоко, как всё безжалостно. Ты всегда осуждаешь! А помочь...

- Чем помочь?! Я всегда сзади. Я - постфактум.

Какая умная тень, подумалось мне в тот момент.

- Эээхг, - раздалось из глубины грудной клетки «морской звезды». - Гыые!

- Чего? Холодно? - Тень захихикала. - Подштанники не надела. Вот зад и примерзает. Всё примерзает. Немного осталось.

Эти трое ещё посудачили, не затыкаясь.

А мне становилось всё более и более всё равно.

Вспомнились все мои страдания, боль, раны, переживания. Сейчас они казались точками где-то далеко, где-то там, за светом фонаря, равнодушно освещающего моё странное положение...

И тут из ночи возникла Бабулька, как лодка из тумана в фильме про викингов. Бывают такие старушки, которые появляются ниоткуда и исчезают в никуда. Которые шастают по лесам в полном одиночестве, живут отшельницами, не нуждаясь ни в подъездных сплетнях, ни в фальшивых улыбках собеса, ни в очередях пенсионного фонда.

Одна вот такая мелкими шажками подошла и наклонилась над мной.

- Да, что это делается, доченька! Да что ж это творится-то такое! Бедная, ты моя! Как же тебя рассиропило!

И в голосе слышалось такая тоска и такое участие, что я отозвалась на вибрацию этого голоса и даже поплыла к нему. Интересно, а она видит и других «меня»?

- Ноженьки-то связаны, шаг не шагнёшь, тут упадёшь. Вижу, детка, подпруги были да лопнули...

Верёвки, что ли? А, это те слабые волосики, что тянулись от меня к той, которая на земле лежит...

- Узды ненадёжны, матушка твоя не пряла, кудель не крутила, лен не белила, вязки не плела, вот тебе и доча расхристалась вся!

Ну, возможно про мать и правда. А как воспитывать ребёнка, собирающего все шишки мира на свою головёнку. Его можно только истово жалеть...

- Как она тебя носила, мимо злой человек шёл, пугнул, так и убежала одна ножка твоя, за горек камень зацепилася. Потерялася.

«Вранье! - возмутилась я. - Ноги у меня две были всегда». Хотя одна была сломана, но зажила.

- Вот и раскатилась, что горох по полу, вот и рассыпалась, как алы бусы.

- Кукла, ты, неисправная оказалась, - поддержала Бабульку Тень и тёмной лужицей затекла под моё тело.

- Гыыых, - отозвалась утробно морская звезда в куртке и джинсах, при этом абсолютно не двигаясь. «Да, - подумала я, глядя на неё, - человек без души всего лишь хрипящее мясо не первой свежести».

Без души... Я - душа?! Мне вдруг страстно захотелось убраться с земли в темноту неба, за пределы света фонаря.

- Цветик к цветику, листик к травушке, накручу веночек, соберу комочек, - продолжала Бабулька.

И вдруг из темноты выбежала ещё одна я. Какая-то незнакомая. Взлохмаченная, запыхавшаяся. Словно пробежала тысячу километров. Подскочила ко мне, в глазах - сияние.

«Какая же я симпатичная!» - промелькнуло где то в небесах.

Эта, прибежавшая, обхватила меня, висящую, руками, захлестнула чувством счастья, и мы обе рухнули на «морскую звезду»...

И стало больно в спине, и дыхание заклокотало, и стало холодно заднице, и свет фонаря вдруг стал резким и раздражающим.

- Вставай, деточка! Рано ты размуздыкалась! Вставай!

Я перекатилась на живот и с трудом встала на четвереньки. В этот момент в меня влилась Дрожь, и нахлынуло чувство жалости к себе.

Слёзы, видимо, замёрзли ещё на выходе, поэтому я только простонала...

Бабулька как появилась, так и исчезла.

А я стала после того случая вдруг очень сильной. И стала относиться к проблемам веселее, что-ли. Один момент расскажу. Соседка забыла ключи и маялась у двери, за которой плакал её ребёнок. Она и сама вопила:

- Что же делать? Там на плите каша горит!

Представьте, я дверь лёгким движением вырвала. Вместе с замком.

Неприятности и шишки незаметно перестали меня преследовать. Такие дела.

Я потом-то узнала о Ка, Ба, Хат, Шуит и об Ах - душе человека.

Не требуйте от меня расшифровок этих понятий! Я сама знаю о них поверхностно. И вряд ли древнеегипетские представления о человеке имеют нечто общее со мной - женщиной из средней полосы.

Но я уверена, через это надо просто пройти, если вы ещё до рождения или в детстве по вине обстоятельств или по злому умыслу потеряли часть себя.

Вы найдётесь!

Все находятся!