Разводка

Глава 1

Лет пятнадцать с лишним назад я работал наладчиком и ездил по району на старой «буханке», в которой вечно пахло машинным маслом и яблоками: яблоки мне совали везде, куда я приезжал. Работа была простая и бесконечная. Где-то лопнул ремень, где-то повело шкив, где-то хозяин купил с рук станок и не знает, с какого конца к нему подходить. Я не жалуюсь — я эту работу любил. Она приводила меня в такие места, куда никто, кроме меня, не заглядывал, и знакомила с людьми, которых я потом помнил дольше, чем иных родственников.

Одно из таких мест — столярная мастерская в Красном Бору, у самого переезда. Длинный бревенчатый сарай, к нему пристроена кирпичная коробка с печкой-буржуйкой, над дверью вывеска, написанная от руки: «Столярные работы. Окна, двери, гробы». Последнее слово кто-то когда-то пытался закрасить, но краска облезла, и оно проступало снова, как совесть.

Хозяином был Пётр Ильич Сомов, человек лет шестидесяти пяти, высокий, сутулый, с огромными коричневыми руками. Позвонил он мне сам — редкость, обычно звонили жёны.

— Ленточная у меня поёт, — сказал он в трубку. — Не так поёт.

Я спросил, как именно не так. Он подумал и ответил:

— Фальшивит.

Приехал я в конце октября. Было сыро, у сарая лежала куча опилок, тёмная от дождя, и над ней поднимался пар: опилки грелись изнутри. В мастерской было тепло, пахло сосной и горячим чугуном. У верстака стоял мальчишка лет пятнадцати, тощий, в отцовской, видно, куртке с закатанными рукавами, и строгал рубанком брусок. Строгал старательно, высунув язык.

— Мишка, — сказал Пётр Ильич, не оборачиваясь к нему. — Внук соседки. Учится.

— Чему? — спросил я.

— А всему, — сказал Пётр Ильич. — Чему успеет.

Станок у него был обычный, ленточнопильный, с двумя чугунными шкивами в рост человека, видавший виды, но ухоженный. Пётр Ильич включил его, мы постояли, послушали. Полотно шло ровно, но в звуке действительно было что-то не то: какой-то подвыв, будто под ровным гудением сидел второй, тонкий голос.

— Слышишь? — спросил он.

— Слышу.

Мишка тоже подошёл и встал рядом, наклонив голову по-птичьи.

Причина нашлась быстро. Верхняя направляющая была выставлена слишком далеко от заготовки, и на высокой доске полотно начинало гулять, а один из опорных подшипников подклинивал и подвывал. К тому же натяжение было ослаблено — Пётр Ильич, по старой привычке, отпускал полотно на ночь и утром натягивал «на глаз».

— На глаз — это как? — спросил я.

— А вот так, — сказал он и тронул полотно пальцем, будто струну. — Звенит — значит, натянуто.

— Сегодня не звенело?

— Сегодня у меня руки не те, — сказал он и отвернулся.

Я поменял подшипник, выставил направляющие так, чтобы между ними и полотном проходил листок папиросной бумаги, опустил верхнюю почти к самой доске. Натяжение проверил по шкале, потом сказал Петру Ильичу, чтобы тронул сам. Он тронул, послушал.

— Вот, — сказал он. — Теперь правильно. Мишка, иди сюда. Тронь.

Мальчишка робко коснулся полотна.

— Запомни, — сказал Пётр Ильич. — Это вот так должно быть. Не туже. Перетянешь — порвёшь. Недотянешь — поведёт, будет волна, доску испортишь.

— А как запомнить? — спросил Мишка.

— Пальцем, — сказал Пётр Ильич. — Палец помнит лучше головы.

Пока я собирал инструмент, Пётр Ильич поставил чайник на буржуйку и достал из шкафа банку с вареньем. Мишка тем временем распускал на ленточной доску — первый раз, как я понял, при мне. Пётр Ильич смотрел на него вполглаза, но я видел, как у него каменеет спина каждый раз, когда мальчишка подаёт доску слишком резко.

— Не дави, — сказал он наконец. — Она сама пойдёт. Ты её веди, а не толкай. Пила — она как лошадь: если торопишь, она тебя же и сбросит.

— А если медленно, она гореть будет, — сказал Мишка. — Вы сами говорили.

Пётр Ильич посмотрел на меня, и я впервые увидел, как он улыбается: одним углом рта, будто стесняясь.

— Говорил, — согласился он. — Вот и найди, где посерёдке.

Мы пили чай. За окном шёл товарный, долго, вагон за вагоном, и стёкла в мастерской мелко дрожали. Пётр Ильич рассказывал, что работал когда-то на мебельной фабрике в райцентре, лет тридцать, пока её не закрыли. Потом ездил на заработки, потом вернулся, взял этот сарай у сельсовета за бесценок и стал делать окна и двери для дачников.

— А гробы? — спросил я, кивнув на вывеску.

— И гробы, — сказал он спокойно. — Кому-то же надо. Хорошо сделанный гроб — это последнее уважение. Я так считаю.

Мишка сидел на табурете и грел руки о кружку.

— Петр Ильич меня в колледж готовит, — сказал он вдруг мне, как взрослому. — На технолога деревообработки.

— Не готовлю, — проворчал Пётр Ильич. — Ты сам готовишься. Я тебе только руки ставлю.

— А что мать говорит? — спросил я.

Мишка замолчал и опустил глаза. Пётр Ильич ответил за него:

— Мать говорит, что в Москву надо. Курьером. Там деньги.

Он сказал это без осуждения, просто как факт, как сказал бы про погоду.

Перед отъездом я, сам не знаю зачем, спросил у него: не боится ли он, что мальчишка и правда уедет и всё, что он ему вкладывает, пропадёт.

Пётр Ильич долго молчал, крутил в пальцах обрезок рейки.

— Ты разводку видел? — спросил он наконец. — На полотне?

— Конечно.

— Зуб влево, зуб вправо, один прямо. Если б все зубья прямо стояли — полотно бы в резе зажало. Сгорело бы. А так — каждый зуб в свою сторону, и рез получается шире самого полотна. Пила проходит свободно.

Он положил рейку на верстак.

— Вот и люди так. Кто влево, кто вправо. Пусть едет. Лишь бы прошёл свободно.

Я уехал. Мишка вышел меня проводить, помог закинуть ящик с инструментом в «буханку» и вдруг спросил:

— А вы правда по звуку слышите, что не так?

— Не всегда, — сказал я честно. — Чаще смотрю. Он вот — слышит.

Мишка оглянулся на мастерскую. Из открытой двери доносился ровный, чистый гул ленточной пилы: Пётр Ильич опять что-то распускал.

— Я тоже научусь, — сказал Мишка. Без хвастовства, тихо, словно давал обещание самому себе.

Следующей весной Пётр Ильич позвонил снова — у него лопнуло полотно, а запасное оказалось не того размера. Я привёз ему новое, и, пока мы его ставили, спросил про Мишку.

— Уехал, — сказал Пётр Ильич. — В Москву. Мать увезла.

Он натянул полотно, тронул пальцем, послушал. Потом тронул ещё раз, хотя и так было слышно, что всё правильно.

— Звенит, — сказал он. — Ну и ладно.

Чай в тот раз мы не пили. Я уезжал, а он стоял в дверях, огромный, сутулый, и смотрел не на меня, а на дорогу, туда, где переезд и станция. Над дверью облупленная вывеска обещала окна, двери и гробы, и мне подумалось, что окна и двери — это для тех, кто остаётся, а для тех, кто уезжает, он ничего не делает. Им только машут.

Тогда я ещё не знал, что эта история не кончилась. Но об этом — потом.

---

Станки, о которых идёт речь, — ленточнопильные станки по дереву

Алексей Розум