Разные судьбы под одной обложкой

Контрольная оценка.

Контрольная оценка.

В юношестве, перед самым выпускным из одиннадцатого класса, учителя часто проводят с учениками беседы о выборе будущей профессии. Такой разговор обычно проходит в задушевной, дружеской атмосфере, с легким юмором и нотками сатиры. Для нас, выпускников, будущая жизнь казалась миражом. Мы, совсем юные, почти дети, еще толком не определили свои цели, а большой мир — как грозовые тучи — ждал нас, неоперившихся птенцов, готовящихся к первому полету. И кто знал, что ждет нас впереди?

В нашей небольшой сельской школе никто не уходил после девятого класса — так было не принято. Старые учителя, пережившие тяжелые девяностые, привыкли тянуть каждого «за хвост», боясь упустить. К сожалению, такие дети потом часто терялись в жизни, и их судьба складывалась не самым завидным образом, полным трудностей и разочарований. А учителя переживали за каждого.

Тем не менее, в школе были и другие примеры.

Наш класс был единственным выпускным в тот год. Нас подтягивали по всем предметам, учителя буквально сидели у нас на головах. Порой на сон оставалось всего пара часов. И вот однажды, во внеурочное время, наша классная руководительница решила провести беседу о будущем. Скорее всего, я бы назвала это предсказаниями нашей учительницы алгебры — или, как говорят в молодежном сленге, «стебом». С её точки зрения, с её умением выстраивать логические цепочки и подмечать причинно-следственные связи, это выглядело именно так.

В нашем классе учился мальчик из многодетной семьи — Денис Гусев. В школу ходил редко, но метко: с драками и разборками. Парень был грубым и дерзким, но с девочками вёл себя терпимо. Одежда его была старая, в основном от деда, так как родители были неблагополучными — много пили, а детей забросили. Вот бабка с дедом и забрали всех шестерых мальчиков к себе. Взялись за воспитание по советским привычкам, в труде — «Старание и труд к доброму делу ведут» — часто от старика можно было услышать подобные мудрости в виде пословиц. Бывший фронтовик, поэт в душе, механик от Бога, а теперь заслуженный пенсионер Анатолий Александрович держал в узде всех ребят. Особенно Дениса.

Когда родился второй ребёнок, старшему не было и семнадцати. Все младшие — погодки. Дети остались у стариков в большом старом срубе с просторным двором, лугом и даже выходом к речке. Все ребята были весёлыми и работящими. Помогали по хозяйству: коров пасли, огород пололи, рыбу ловили. Всему селу было известно, как средний брат, Артём, гонял корову к пологому займищу, под раскидистой вербой. Там и трава сочнее, и спуск к воде удобный. Тарзанку нацепит на ветку — и прыгают в воду. Ряску собирали сочками — на корм скотине. Белых уток гоняли к камышам — там тростник свежий. Пух к зиме заготавливали, мешки набивали — на продажу. Бабка денежки копила, детей в школу собирала, а сама в старых калошах ходила.

С утра ребятишки по двору носятся — скотину кормят, потом на дедовом мотоцикле в школу мчатся. А после уроков — обратно, с ветерком, под звонкий смех. Только самый младший, двухгодовалый карапуз, у бабки на руках сидел. Бойкий парнишка — вылитый Дениска в детстве.

Старикам было тяжело поднимать шестерых на одну пенсию. Пособия непутевая мать пропивала, детям ничего не доставалось. Уехала когда-то на заработки — да там и осталась. Говорят, видели её у киоска: пьёт, как мужик, на детские деньги угощает всех подряд, а к своим и не заглядывает.

Как-то раз явился Денис в школу весь в синяках, грязный. Ногти не стрижены, волосы всклокоченные, дедовы брюки до дыр заношены. Рубаха и вовсе на тряпки годилась. Злой, как собака, ко всем придирается. Девчонки перешёптываются — ему ещё обиднее: у других мальчишек джинсы, белые рубашки, рюкзаки, а у него — кульок с одной тетрадкой. А он вонючий, от коровы не отмылся, вот и злится.

Подрался с кем-то — марш к директору. Потом пропадает на неделю-две, появится — и снова за своё: задирается, дерется, опять к директору. Нелюдимый, как волчонок, друзей нет. Совсем отщепенец.

Маялись с ним учителя. Обвиняли мать в нерадивости, жалели стариков. Ждали окончания учебного года как божьего спасения.

Никто не любил Дениса. Презирали за внешний вид — особенно одноклассники. А главным его ненавистником был Сережа, учительский любимчик, будущий золотой медалист. Ему-то чаще всего и доставалось от главного драчуна школы, да, пожалуй, и всей деревни. Сережа — парень видный, с подвешенным языком, притягательной внешностью и обеспеченной семьёй. Его родители работали в сельсовете: мать, Зоя Ивановна, вела все праздники в местном ДК, а отец, уважаемый активист, лихо играл на гитаре. Вся семья пользовалась в селе особым почётом. Оттого и сын вёл себя как центр вселенной — за что и получал от Дениса тумаки за обидное прозвище «Гусь».

С самим Денисом я не дружила, вместе не гуляли, но один случай крепко врезался в память. В долгожданные выходные в клубе устроили танцы, и мы с девчонками, конечно же, собрались пойти. Мама наказала быть дома ровно в десять, без опозданий. Я лишь отмахнулась: «Что с нами может случиться? Мы же свои — кругом родня: кумовья, сваты, тёти да дяди. Через каждый дом — или двоюродный брат, или сестра». И мы, беспечные, упорхнули на танцы.

Никто не ожидал, что явятся залётные парни из соседней деревни — и, к всеобщему удивлению, с ними окажется наш медалист Сергей.

Незваные гости вели себя откровенно похабно. Гоняли девятиклассников по залу, приставали к девчонкам, явно провоцируя драку. А Сергей стоял в сторонке, широко улыбаясь, — дескать, он тут ни при чём. Хотя сразу видно было, кто их привёл. В клубе находились и взрослые — дежурные, следившие за порядком. Некоторые смотрели на Сережу, ожидая, что он как-то повлияет на ситуацию, — всё-таки считался лидером. Но он даже бровью не повёл. Хулиганы продолжали буянить, хоть им и делали замечание. Мы, выпускницы, не стали терпеть весь этот цирк и быстро ретировались.

От греха подальше, как говорится.

Время было всего девять вечера, и мы решили прогуляться по окраине деревни. Вышли на проселочную дорогу, которая вела через старую улицу к речке. Там, под раскидистыми ветвями древней вербы, лежал исторический валун - черный, как уголь, базальт. На нем старославянскими буквами было высечено: «Передовое 1809 год». Старожилы говорили, что это и есть остатки старой деревни.

Из прежних времен сохранилась лишь одна улица, названная в честь местного казачьего атамана - улица Горюнова. Так и закрепилось в народе название - Передовая деревня Горюнова.

В деревне имелась небольшая контора сельсовета, несколько добротных усадеб, где размещались библиотека, архив, почта и лесничество. Школа находилась неподалеку от этих зданий. По традиции была здесь и площадь Ленина с памятником погибшим солдатам, небольшим обелиском с именами героев Великой Отечественной войны.

Работы в деревне почти не было - все ездили на заработки в район. Туда же отправлялись за покупками на базар и к врачам в больницу. До райцентра было рукой подать - каких-то пятнадцать километров. Кто-то добирался своим ходом, кто-то - на автобусе.

Мы правильно сделали, что ушли с танцев раньше времени. Позже я узнала - вскоре после нашего ухода местные парни схватились в драке с приезжими. Наши вроде бы отстояли честь деревни, но нам, девчонкам, тоже досталось.

За нами увязались двое незнакомцев из тех самых "залётных" да ещё и Серёга с ними. Мы с Настькой, Надькой и Маринкой бросились наутек. Темная улица, каждая из нас дрожит от страха, а сзади... Слышим - кто-то бежит, травой шуршит, потом будто в кусты нырнул и затаился. Мы прибавили шагу.

Только выбежали на улицу Горюнова - сзади показались те самые преследователи. Мы как завизжим, включили пятую скорость и давай удирать, подняв на ноги всех деревенских собак. Такого воя не стояло, наверное, со времён последней войны!

Маринка, наша длинноногая спортсменка, успела схватить Надьку и Настьку за руки и потащила вперёд. А я отстала, замерла на месте - вот и попалась.

Знала одно: раз рядом Сергей - сильно не обидят. Максимум, поговорят. Сам "медалист", как всегда, стоял в сторонке, ухмылялся, а его приятели допытывались, как меня зовут и где живу.

И вдруг - как чёрт из табакерки! - на них налетел Денис. В грязных шортах, весь в пыли, будто из шахты вылез. Мигом уложил обоих на лопатки. Серёжа, завидев его, только пятками сверкнул - и был таков, юркнул за ближайший поворот.

— Залётные? — Денис навис над самым крупным парнем, голос его звучал как стальная пружина. — Откуда приперлись? Чего к девчонке пристали?

— Да мы просто познакомиться хотели! — запинаясь, выпалил первый.

— Мы только подошли! — подхватил второй.

— Мы её пальцем не трогали, честное слово! — завыли перепуганные парни.

— А если бы тронули своими грязными лапами, я бы вас на месте уложил! — зарычал Денис, будто разъярённый зверь.

— Да мы ничего плохого! — захлебнулся самый бойкий. — Из Пототаевки мы... Серега с нами был, но смылся. Он за это ответит.

— Ещё как ответит, — кивнул второй.

— Чего? Из Пототаевки? — Денис по-прежнему держал парней прижатыми к земле, сжимая кулаки. Он наклонился к тому, что валялся у его ног. — Колькету этого знаете? Того, что недавно с Гусём дрался?

— Знаем, — хором ответили парни. Один, осмелев, добавил: — Так Колькет до сих пор ходит весь синяками, особенно под глазом здоровенным. А у него ж батя — авторитет! Теперь с Гусём за руку здоровается! У нас в Пототаевке только и разговоров — никто Гуся в глаза не видел, а легенды ходят...

— Вот именно! — взревел Денис, распрямляясь во весь рост. — Я и есть Гусь! Это я Колькету фонарь поставил! Если ещё раз сунетесь в мою деревню — живыми не уйдёте! Катитесь отсюда!

— Договорились! — парни вскочили на ноги, отпрыгнув на безопасное расстояние. На прощание самый смелый крикнул: — Гусь, мы в Пототаевке за тебя горой! Только ты... ты никому не говори, что мы тут были. Лады?

— Лады! — буркнул Денис, разжимая кулакии.

Я замерла рядом с ним, едва переводя дыхание. Широко раскрытые глаза не отрывались от Дениса — впервые в жизни я не знала, что делать: бежать или остаться.

— Чего разинула рот? Заходи в гараж, не светись тут! — рявкнул он, вытирая нос испачканной в мазуте рукой.

Двери гаража были распахнуты настежь. В тусклом свете единственной лампочки передо мной открылась рабочая "вселенная" парня — разобранный до кузова старый "Запорожец". Я с изумлением рассматривала аккуратно разложенные на выцветшей скатерти инструменты и детали.

Мой взгляд скользил по стенам: самодельный самокат из досок, потрёпанный велосипед "Салют", деревянные санки. Всё здесь расставлено с педантичной точностью, что совершенно не вязалось с образом грубого парня, о котором судачила вся школа.

— Ого... — вырвалось у меня, когда я вышла во двор. Три ярких фонаря освещали ухоженное подворье. Белённая известью мазанка ещё пахла сыростью. На свежевыкрашенных ставнях красовался старинный орнамент — ромбы, крестики, кубики.

За домом виднелись: просторный сарай, свинарник с характерным запахом, аккуратный сенник из тёмного дерева. И сама изба — настоящая русская красавица с резным коньком на крыше.

— Это... твой дом? — прошептала я.

— Да, мой. И что? — буркнул Денис, но я заметила, как он напрягся.

— Да это же чудо! Я и не знала, что у нас в деревне сохранились такие дома!

Парень невольно улыбнулся, тут же отвернувшись. Притворно занялся разбором инструментов.

— Тебе повезло, столько братьев, а вот я одна в семье. За меня даже некому заступиться! Видишь, в клуб пошли, а уже, вон, в какую неприятность попала. Страшно идти домой одна.

— Я тебя провожу, — не раздумывая, предложил Денис, вытирая руки о тряпку. — Только руки сполосну.

Когда мы стояли у моей калитки, уже в кромешной темноте (стрелки часов неумолимо приближались к десяти), я рассказала маме всё: и как подружки меня бросили, и каким подлецом оказался наш "золотой медалист". Мама молнией метнулась в дом — через минуту уже звонила родителям Сергея, Надьки, Настьки и Маринки. Догадываюсь, сейчас там разгорается настоящий скандал. Особенно "любимчику" Нонны Викторовны достанется — небось, сидит теперь, чай в три глотка пьёт, а язык за зубами держит.

А мы с Денисом ещё долго стояли у калитки, обсуждая школьную жизнь и то самое роковое сочинение "Моя будущая профессия".

— Какая уж тут профессия... — горько усмехнулся он, потупив взгляд. — У меня пятеро братишек на шее! Их кормить, одевать, обувать надо... Вот зиму встречаем — всем тёплую одежду купить. Лошадь у нас, корова стельная — Андрюхе молоко нужно. В сарае куры-несушки — надеемся, цыплята выведутся, продадим — Димку в школу соберём. Первый класс ведь... — Он нервно провёл рукой по лицу. — Мать на днях приезжала, денег просила — у Бабы сразу давление подскочило. Свалится Ба — всем нам прямая дорога в интернат. Какая уж тут профессия... Мне бы сейчас заработать, а ты про сочинения...

Голос его дрогнул, и он резко отвернулся, делая вид, что разглядывает звёзды. Но я-то видела — он просто не хочет, чтобы я заметила его слёзы.

— А где ты работаешь? — по правде говоря, у меня во рту пересохло от услышанного. Я все никак не могла взять в толк, что все не просто плохо, а очень плохо. И не такой он ужасный парень. Переживает за братьев и свою любимую Ба, а я тут про грезы будущего.

— Машины чиню, дед научил, — шмыгнул носом Денис, и я заметила, как дрожит его голос. — Видишь эти перебитые костяшки? — он показал искривлённые пальцы. — Это его "методика обучения". Сейчас подрабатываю — капитальный ремонт мотора в три раза дешевле, чем у мастеров. Научусь новые машины чинить — тогда и дело пойдёт, а пока только эти "ведра" латаю. Вот кирпич недавно разгружал — копеечку заработал. А Галюновы... — он стиснул зубы, — сволочи, кинули нас!Ба теперь не спускает глаз с Анрюшки. А я... — голос его сорвался на хрип. — Я ведь сам молоко пробовал перед тем как дать! Должен был понять! Обещали свежее молоко, а подсунули протухшее. Андрюха отравился... "Скорая" полдня ехала, так мы с дедом на мотоцикле помчались им навстречу.

Он вдруг с силой пнул старую банку, валявшуюся у забора. Жестяной грохот разнесся по тихой улице.

— Всё время так! — вырвалось у него. — Как только копейка заведётся — сразу беда. То корова захромает, то крыша потечёт... А теперь вот... — Денис резко обернулся ко мне, и в лунном свете я увидела, как блестят его глаза. — Ты знаешь, что самое обидное? Галюновы-то свои! Дальние родственники даже. Ну как так-то?

Он тяжело дышал, широко расставив ноги, как будто готов был тут же броситься в драку с невидимым врагом. Потом вдруг обмяк, опустив плечи:

— Ладно... Иди уже. Десять скоро, мать забеспокоится.

Но когда я сделала шаг к калитке, он неожиданно окликнул:

— Эй!.. Если... если ещё эти козлы к тебе приставать будут — сразу ко мне. Ладно? Я их... — он сжал кулаки, — я их по-другому научу уважать наших девчонок.

Мама выглянула из-за форточки, позвала меня домой.

— Иду! — отозвалась я в ответ, но тут меня осенило: завтра снова сидеть рядом с Маринкой... Желудок неприятно сжался при этой мысли. — День... — неожиданно даже для себя выпалила я, — а можно я завтра пересяду к тебе?

Денис замер как вкопанный. В лунном свете я видела, как его глаза округлились от изумления.

— Ты... чего? — голос его звучал хрипло и неестественно высоко.

Я понимала, что ломаю все неписаные правила. Его "камчатка" — это легенда школы. С первого класса он отстаивал этот узел класса, даже парту свою с выцарапанными инициалами "Д.Г." защищал в драках.

— Понимаешь... — я нервно перебирала край кофты. — С Маринкой теперь... не хочу. И с Надей, и с Настей тоже. Друзья, которые в беде бросают... — голос мой дрогнул. — Это не друзья.

Тишина между нами повисла густая, как деревенские сливки. Где-то вдалеке слышны голоса, лай собак.

Вдруг Денис резко фыркнул:

— Ну и дура я... — пробормотал он себе под нос, потом громче: — Ладно. Только предупреждаю — место у меня гов... не самое престижное. И Нонна Викторовна взбеленится.

Он неожиданно ухмыльнулся той самой своей ухмылкой, из-за которой учителя хватались за валидол.

— Но если решила — завтра увидимся. Только смотри не передумай!

И прежде чем я успела ответить, он уже шагал прочь, нарочито громко топая тяжелыми ботинками, будто специально давая знать всей улице, что Денис Гусев не просто так задержался у калитки.

А я стояла, вдруг осознав, что только что совершила что-то очень важное. Что-то, что завтра перевернет все школьные расклады. И почему-то от этой мысли стало тепло на душе, несмотря на поздний час и начинающийся вечерний холодок.

2.

На следующий день Дениса в школе не было. И на другой день тоже. Я сидела за его партой и уже волновалась за него, хотела наведаться, принести всяких сладостей мальчишкам, как через два дня явился мой спаситель с одним пакетом в руках. По началу я обрадовалась, думала у нас получиться такая же задушевная беседа как и прошлый раз, но в этот раз он был сам не в себе. Дерганный какой-то. Первые уроки молчал, а потом...

На третий урок в класс влетела наша классная руководительница. От нее не меньше несло гневом, чем от самого Дениса. Нонна Викторовна сердито посмотрела на нашу «камчатку», от удивления закатила глаза, а после попросила отложить ручки и тетрадки в сторону, спрятать мобильники и обратить на нее внимание. Все тридцать минут мы внимательно слушали нашего учителя пытаясь внять ее любимое изречение «Интелегентный человек – человек образованный», вбивая в юные головы три главных критерия — образование, достойная работа и достойная зарплата.

Вот что делает человека – человека!

«Каждый уважающий себя человек должен...» — твердила она, поднимая палец вверх и размахивая им так, будто вот-вот ткнёт им в доску. — «Вы хотите быть людьми или нет? Ну-ка, Наденька, куда собираешься поступать? Кем мечтаешь стать?»

— Я хочу стать ландшафтным дизайнером! — гордо ответила Надя.

Она была готова поспорить и рассказать о своём проекте — том самом, что воплотила в бабушкином саду. Но Нонна Викторовна лишь громко фыркнула, перебив её.

— Ты же технарь! У тебя отличные оценки по точным наукам, логическое мышление. Иди на юриста! Из тебя выйдет толк — я сразу вижу!

—А я?! А у меня?! А про меня скажите?!

Посыпались вопросы. Мы, затаив дыхание, смотрели на Нонну Викторовну с тем самым детским любопытством, которое заставляет верить даже в шутливые предсказания.

Она разыгрывала целый спектакль — будто провидица, раздающая судьбы. С важным видом оценивала каждого, на ходу придумывая будущее по школьным талантам. Это было так театрально, что напоминало юмористическое шоу. Мы подыграли, с готовностью включившись в этот фарс.

— А вот Серёжа — будет директором! — объявила она, торжественно указывая на него. — В нём всё для этого есть! И голова на плечах, и прогрессивный взгляд. Природная способность впитывать знания, как губка! Да и просто... светлый ум!

Она сделала паузу, давая нам проникнуться.

— Лидера сразу видно! — возвестила Нонна Викторовна, будто объявляла миру о новом научном открытии. — Отличные оценки, активность, школа на нём держится! Молодец, одним словом.

Она строго обвела взглядом класс, давя паузой, а затем — с королевским достоинством, словно её «любимчик» уже завтра полетит покорять космос (и это, разумеется, исключительно её заслуги),** провозгласила:

— Вот, дети, если бы вы учились, как Сергей, вас бы в университет с руками и ногами оторвали!

— Ага, лидерские качества — иметь семью при сельсовете… — буркнул Артём, но тут же поплатился за свою дерзость.

Нонна Викторовна молниеносно перевела взгляд на него, а затем — с убийственной сладостью — на Дениса:

— А ты… Денис… — протянула она, словно ставя диагноз. — Ты, милый, можешь разве что коров пасти.

Класс замер.

— Со справкой — она язвительно подчеркнула слово, — тебя даже в ПТУ не возьмут! Я не знаю такого случая! НЕ ЗНАЮ!

Она вскинула руки, будто обращаясь к высшим силам:

— Это же неприспособленность к жизни! Такие, как ты, обречены на самые печальные последствия. Ты никогда не станешь человеком.

По классу прокатился нервный смех. Одни закатывались, тыча пальцами в Дениса, другие замерли в немом шоке. Громче всех ржали "избранные" - те, кого Нонна Викторовна только что наградила званием "светочей человечества".

Меня, признаться, её выходка ошеломила. За все годы она никогда не позволяла себе такого. Наша классная руководительница была суховатой, но всегда корректной женщиной - типичная советская матрона в строгом костюме и очках с толстыми линзами, за которыми прятался проницательный, но незлой взгляд.

Ирония в том, что она сама постоянно твердила о педагогическом такте. Член школьного комитета, победитель конкурса "Учитель года", автор методичек по физике - она свято верила, что воспитывает новую интеллигенцию. Да, мы спорили на уроках, но она обычно гасила конфликты, снисходительно называя нас "балбесами" и ставя свои фирменные "авансом" пятёрки.

И вот это... Это был какой-то сюрреализм. Будто нашу аккуратную, принципиальную Нонну Викторовну подменили на её злобного двойника.

"На справедливость только дурак сердится," — сухо бросила она, отмахиваясь от Дениса, словно от назойливой мухи.

Так, за два месяца до экзаменов, она решила "мотивировать" потерянного ученика — ударить по самому больному, вскрыть старые раны. Современная педагогика в её исполнении: раздавить, чтобы сподвигнуть. Но Денис был не из тех, кто гнётся. Упрямый, замкнутый, со своим внутренним стержнем — он годами выдерживал насмешки, но не сдавался.

Бедный парень... В тот момент он будто превратился в каменную статую. Его глаза — обычно колючие, настороженные — вдруг наполнились такой обжигающей болью, что мне стало физически неловко. Пока класс гудел, а "любимчики" отпускали едкие замечания, он замер, сжав кулаки, а затем — резко рванул к двери. Вылетел, как пуля, даже не хлопнув дверью. Наверное, не остановился, пока не оказался за школьными воротами.

А Нонна Викторовна? Она даже бровью не повела. Совершенно спокойно раскрыла журнал, ровным голосом начала урок — будто только что не раздавила подростка на глазах у всего класса. Ледяное спокойствие. Ни тени сомнения.

Самые впечатлительные перешёптывались день-другой, но вскоре и они забыли тот случай. Только у меня под ребрами застрял острый камень - я вдруг осознал, что её "железная воля" была просто глухой броней, непроницаемой для чужой боли. И самое ужасное - она искренне считала себя правой.

Денис больше не переступил школьного порога. Исчезли и его младшие братья - те самые вечно голодные мальчишки в залатанных ватниках. Через неделю по посёлку поползли шёпоты: "Гусевых забрали... В интернат... Детки-то ревмя ревели". Их бабка - та самая Денисова Ба, что поила нас парным молоком - слегла в тот же вечер. Инсульт. Через полгода её не стало. Дед протянул год - и тоже ушёл.

Так осиротела улица Горюнова. Не стало ни Гусевых, ни их покосившейся избы с резными наличниками, ни даже старого пса Жука, которого приютили соседи. А через три года... через три года дом Гусевых вспыхнул, как факел. Огонь перекинулся на соседние дома. Пожарные сутки отливали пепелище, а на рассвете случилось странное - в речку с грохотом свалился тот самый валун с выбитой ещё дедом Дениса надписью "Горюново".

Мы будто потеряли последнюю примету. Теперь нашу Передовую не отличишь от сотни таких же угасающих посёлков. А вскоре и сельсовет постановил: "Переименовать. Отделение №324". Будто и не было никогда ни улицы, ни семьи, ни того мальчишки с глазами, полными обиды.

3.

Время пролетело незаметно. Уже целое десятилетие прошло с тех пор, как я сбежала из нашего захолустья в большой город, решив не повторять судьбу Дениса. Сегодня, поправляя строгий офисный пиджак и просматривая финансовые отчёты, я с иронией вспоминала, как страстно мечтала о небе. В восемнадцать мне виделись белоснежные формы стюардесс, шум турбин и новые города за иллюминатором.

Но Нонна Викторовна быстро "направила меня на путь истинный". Помню, как она сжала мои руки в своих холодных ладонях и сказала тем своим учительским тоном, не терпящим возражений: "Брось эти детские фантазии, ты же взрослая девушка! У тебя аналитический склад ума - я вижу в тебе потенциал. Стране нужны грамотные экономисты, а не..." Здесь она сделала многозначительную паузу, "...обслуживающий персонал".

Её слова врезались в память намертво. Особенно это пафосное: "Не предавай свою одарённость! Заочка - это профанация. Настоящая учёба - только очно". И я послушалась. Как послушались почти все в нашем классе - Сергей стал юристом, Надя бухгалтером, Артём чиновником в райцентре. Только теперь, встречая в аэропорту улыбчивых стюардесс, я иногда ловлю себя на мысли: а что, если бы?...

Ностальгия - странная штука. Из всего класса только я одна иногда вспоминаю тот злополучный день с Денисом. Остальные будто стёрли его из памяти. Даже на встрече выпускников никто не заикнулся - смеялись, хвастались карьерами, пили шампанское. А я смотрела на их взрослые лица и думала: неужели они правда забыли? Или просто сделали вид, как когда-то сделали вид, что не видят слёз того мальчишки?

Юбилей выпуска. Школьный двор, шарики, баннер с криво наклеенными фотографиями. И, конечно, она — Нонна Викторовна. Та же, но словно выдержанная в формалине: проседь в волосах уложена в безупречный панцирь лака, очки ещё толще, взгляд — как рентген, просвечивающий насквозь.

И вот, к всеобщему шоку, она выводит вперед Дениса. Да, того самого. Того, кто «никогда не станет человеком».

Теперь он — широкоплечий, в идеально скроенном пиджаке, с лёгкой ухмылкой человека, который знает себе цену.

Нонна Викторовна скривила губы в неестественной улыбке, её голос звенел фальшью:

— Ну посмотрите же! — она театрально развела руками, будто представляла не бывшего ученика, а новый экспонат в музее своих педагогических побед. — Талантливая молодежь, которая всего добивается сама! Разве узнаёте нашего Дениса? Прямо столбовой барин! Видите этот внутренний стержень? Это же настоящий карьерист! Руководитель автосалона! Вот они — жизненные установки, о которых я вам твердила!

Она нервно поправила очки, её пальцы судорожно вцепились в край его пиджака, будто пытаясь приписать себе часть его успеха.

— Труд! Самодисциплина! — вещала она, обращаясь уже не столько к нам, сколько к собственному отражению в воображаемом зале славы. — Это моя образовательная траектория!

Денис стоял, слегка склонив голову, с едва заметной усмешкой. В его глазах читалось: «Ну да, конечно, ваша траектория. Имхо.»

А я смотрела на эту сцену и думала: как же забавно, когда твои провалы вдруг становятся чьими-то победами.

Мы с девчонками стояли в сторонке, прикрывая смех ладонями, наблюдая за этим нелепым спектаклем.

— А где, кстати, наш медалист Сергей? — кто-то громко спросил.

— Тихо! — Надя, располневшая, с потухшим взглядом, резко дернула меня за рукав. За десять лет она так и не стала ни юристом, ни дизайнером — только поваром в школе, да сборщиком сплетен. — Сергей… — она оглянулась и понизила голос до шёпота, — в Москву уехал, в тот самый именитый вуз. Только вот… связался с не теми людьми. Теперь его «конгениальность» блистает в местах не столь отдалённых.

— Ого! — не удержалась я, и тут же пожалела — мой возглас привлёк внимание всего двора, включая Нонну Викторовну.

Её острый взгляд тут же нацелился на нас, уши, кажется, шевельнулись, как у ищейки, уловившей дичь. Губы плотно сжались, и я успела расслышать, как она язвительно буркнула что-то себе под нос.

— А как твои братья? — быстро сменила тему, обращаясь к Денису, вспомнив про тех самых мальчишек, которых когда-то забрали в интернат.

— Отлично, спасибо, — он улыбнулся, и впервые за вечер его лицо стало по-настоящему живым. Руки — чистые, ухоженные, но шрамы на костяшках остались. Те самые, оставленные дедом когда-то за «неправильную сборку машины». — Старшие в университетах, младший — в частном лицее. Они… довольно образованы.

— Главное — знание, а образованность можно и купить, — вклинилась Нонна Викторовна, её голос прозвучал, как скрип ножа по тарелке.

Я не сдержалась.

— Как «светила человечества», да? — выпалила я, наконец выпуская ту злобу, что копилась все эти годы. — Знания купил, а образование не потянул!

— Ирина! — Денис перебил, но я уже не могла остановиться.

— Ничего, — пожала я плечами, глядя прямо в глаза Нонне Викторовне. — Это просто оценка в дневник учителя. В этот раз… она сильно ошиблась.

Тишина.

А потом… Денис рассмеялся.

И это был самый честный звук за весь вечер.

В ходе разговора я заметила негодование Нонны Викторовны и других учителей. Они кучкой отступили назад, стали ко мне лицом, шептались за спиной Дениса, буравя его взглядом, а мне намекали закончить разговор и отстранится, быть послушней, но я продолжила с ним говорить и даже по-дружески улыбалась. Он так ярко описывал достижения своих братьЯ видела, как Нонна Викторовна и другие учителя сбились в кучку, словно испуганные воробьи. Их лица кривились от недовольства, глаза буравили Дениса спиной, а мне исподтишка кивали — мол, хватит, прекрати, знай свое место.

Но я нарочно говорила с ним громче, смеялась его шуткам, умышленно не замечая их перешептываний.

А Денис... Он расцветал. Говорил о братьях с такой гордостью, что, казалось, его слова поджигали воздух вокруг. Старший — на стажировке в Германии, средний — выиграл грант на исследования, младший — звезда школьной сборной по математике. Каждое его слово било по фальшивому величию Нонны Викторовны, как молот по стеклу.

Я видела, как её лицо дергалось, как пальцы судорожно сжимали сумочку, как она в конце концов фыркнула и отплыла к группе бывших учеников — тем, кто до сих пор поддакивал её каждому слову.

Но даже там она не удержалась — бросала на нас колючие взгляды, будто мы совершали преступление, просто существуя вопреки её прогнозам.

И знаете что?

Меня это бесило.

Но не настолько, чтобы испугаться. Наоборот.

Ведьма.

Моя работа в травматологии, я повидала многих людей и выслушала много разных историй жизни. Люди приезжают к нам в отделение с разной болью как в душе, так с разными переломами они рассказывали о себе, о своих недугах как пережитый ужас. И я их понимаю. Переломанные руки, ноги тазы, ключицы — все едут к нам со всего района и все наши.

Еще бы.

Я общаюсь с многими людьми, меня все больше и больше удивляет человеческий фактор. Все ничего, но каждый думает что у него случай уникален и таких страданий трагедий до гроба некому не снести как ему одному. К сожалению, это у всех и у каждого. Для себя я отметила, что привыкать не к кому нельзя, особенно когда пациентов человек пятьдесят или больше и тратить на них свои силы не решение проблемы. И как бы это не выглядело, а скажу так: мы не волшебники, вот тебе раз и выздоровела, а та сила, которая может помочь и помогаем. Тем не менее, бывает такой случай, когда выздоравливать совсем не хочется. Идешь к таким людям с улыбкой, а они наотрез — все делают наперекор. В общем я попала на то самое не паханное поле, где для меня открылся горизонт персонажей от идеального антагониста до главного персонажа чуть ли не космической оперы. Людей море! И все они живые. Бери да пиши с них образ. За что и я взялась.

Это были самые супротивные люди — из разных сословий, городов и судеб, но каждый с фантастическим, почти демоническим обаянием. Такое мог подметить только писатель или… уставший до безумия врач. Их обаяние — не в чертах лица, а в том, как они умудряются, даже с переломанными костями, сохранять в глазах либо вызов, либо безумие, либо странное благородство.

Про меня, как автора, один наглец выразился кратко: «Непосредственная». Этот тип вскоре станет главным антигероем всех моих будущих книг. Он задел за живое, а потом ещё и добил — будто его «коронная планка» не просто ковырялась в носу, а методично рыла там окопы, чтобы ударить точнее. Съехидничал, гад. Но, к слову, теперь он — в моём сборнике.

Люди часто говорят то, чего не видят, и не задумываются, куда их слова падают. Хотя многим бы хотя бы до туалета дойти — не до изнанки мироздания.

В одну из ночных смен к нам поступила женщина с раздробленным тазобедренным суставом. По логике вещей, её должны были везти на каталке, стонать и плакать. Но нет — её подкатили на сидячей коляске, и она пребывала в… необъяснимо добродушном настроении.

В ту ночь дежурство тянулось сонно и уныло, пока в приёмное отделение не вкатили её. Женщина. Таз раздроблен так, что любой нормальный человек уже давно бы кричал нечеловеческим голосом. Но она сидела в инвалидной коляске — странно прямая, будто не тело её было изломано, а сама реальность вокруг слегка перекосилась. И улыбалась. Улыбалась так, словно ей только что сообщили потрясающую новость, которую она никак не может дождаться момента нам рассказать.

Мы замерли у поста, ожидая привычной симфонии стонов. Вместо этого — тишина. Потом — звон. Тонкий, ледяной, будто кто-то трясёт крошечные колокольчики в пустом коридоре.

— Вы... слышите? — медсестра Яна схватила меня за рукав.

И тогда оно началось... Голос. Не просто хриплый — будто ржавые ножницы режут старую кожу. Не просто громкий — будто кто-то кричит прямо изнутри твоего черепа. Она пела. Нет, это не была песня. Это было напевное бормотание — то ли молитва, то ли проклятие, то ли то, что произносят вслух, когда разговаривают с кем-то, кого больше нет.

— Боже... — прошептала санитарка Галя, и я почувствовала, как по спине у меня побежали мурашки.

Потому что я вдруг осознала страшную вещь, перед нами сидела не просто пациентка. Перед нами был сюжет и он только начинался.

Мы вышли из-за поста и увидели её.

Приёмная везла странную женщину — в руках она сжимала огромные, потемневшие от времени иконы, а её губы шептали молитвы на каком-то диковинном наречии. То ли старославянском, то ли на языке, которого больше нет.

— Вы кто? — спросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Она медленно подняла голову.

Её глаза — голодные, хищные — впились в нас.

— Я езжу только по святым местам, — прошипела она, и голос её скрипел, будто несмазанная дверь в пустом доме. — Потому что живу на освященной земле!

Мы переглянулись.Да, раз в неделю к нам приходит батюшка, окропляет святой водой стены, благословляет «родную травму». Но эта женщина явно играла по своим правилам. Ладно.Слово пациента — почти закон.

Оформили, поселили в отдельный бокс. Надеялись, что на этом всё и закончится.Как же мы ошибались.

Я, человек с воспалённой фантазией, сразу поняла, что происходит нечто из ряда вон. Но Яна...Яна — человек действия. От мозга до костей — реалист и прагматик. Вся эта сверхъестественная чепуха для неё — бред воспалённого ума.

До этого момента.

Мы застыли, уставившись на эту проклятую дверь, которая то открывалась, то закрывалась сама по себе.

— Как, блин, эта бабка вообще встала? — прошептала я. — У неё же таз раздроблен! Да ещё и защёлка на двери…

Яна молчала. Но терпение у неё не резиновое. Вдруг она взвилась, как юла, вылетела в коридор и метеором ворвалась в палату, я едва успела за ней, но то, что мы увидели, не укладывалось ни в одну логику.

Бабка лежала на кровати. Неподвижно, а вокруг неё был разложен целый алтарь:

Яна, с её двадцатилетним стажем в травматологии, вошла в палату с видом человека, который уже всё видел. Она задавала бабке обычные вопросы — где живёт, есть ли родственники, — а та отвечала удивительно мило, даже ласково называла её «дочей». Но когда Яна вышла, её лицо было серым. Она едва переставляла ноги, будто кто-то высосал из неё всю кровь. За те пять минут, что она пробыла в палате, она осунулась на глазах.

— Там воняет, — прошептала она, опираясь о стену. Её рациональный ум отчаянно цеплялся за объяснения.— И сквозняк. Оттого дверь и хлопала.

На посту Янка потихоньку приходила в себя, а бабка, тем временем, решила действовать.

Мы услышали скрип колёс. Подняли головы — и увидели её. Пациентка выехала из палаты на своей старой советской инвалидной коляске. Та самая допотопная рухлядь, которую нужно толкать руками… Ехала сама! Без посторонней помощи! Без чьих-либо рук!Колёса скрипели, будто смеялись!

— «Дочка…» — позвала бабка сиплым голосом, озираясь по сторонам.

Инстинкты сработали быстрее мысли. Я нырнула под стол, и через секунду рядом со мной уже сидела Яна — двадцатилетний ветеран травматологии, которая сейчас тряслась, как первокурсница на первом вызове. Мы затаили дыхание, слушая, как скрип колёс медленно приближается по коридору.

— А вдруг ей правда что-то нужно? — прошептала Яна, и я не поверила своим ушам. Это говорила та самая ярая скептичка, которая ещё пять минут назад объясняла всё сквозняками и воображением. — Катя, ты же смелая. Сходи к ней.

Мне тут же вспомнился "Вий" — эти страшные веки, которые поднимали мертвыми пальцами.

— Выйти?! Сейчас?! — я прижалась к ножке стола. — Ты же сама говорила, что это всё бред!

Яна сжала мою руку — крепко, до боли.

— Ты же медсестра. Может, ей укол нужен. Голос её дрожал, но взгляд был стальным. — Кто его ставить будет? Я что ли?

И тут... — Доча, закрой окно в палате! Дует сильно!

Яна хитро посмотрела на меня — взглядом победителя, который только что подставил тебя под удар.

И беспощадно вытолкнула из-под стола.

— Я же говорила — иди.

Ладно. Уход за особо тяжелыми пациентами — моя прерогатива.

Я встала, пытаясь не думать о том, как дрожат колени, и вышла из-под стола. Тихими шагами — будто в замедленной съемке — направилась к палате. А там...Там творилось нечто невозможное. Пациентка, у которой ещё час назад был раздроблен таз, теперь резво прыгала с коляски на кровать — ловко, почти по-кошачьи. Я замедлила шаг, но было поздно. Она уже видела меня.Пришлось играть по правилам.Молча подошла к окну, крепко закрыла его на защёлку — чтобы наверняка — и обернулась.

— Вот так лучше? — спросила я вежливым медсестринским тоном, будто передо мной не потенциальный демон, а обычная бабушка с гипертонией.

Она прищурилась, изучая меня.

— Ты хорошо закрыла?

— Вроде.

— А то ночью я могу выпрыгнуть.

Тишина.

Я медленно перевела взгляд на окно — на третьем этаже — потом обратно на неё.

— ...Выпрыгнуть?

Она улыбнулась — слишком широко, слишком много зубов.

— Ну да. А что, разве нельзя? Я во сне хожу. Вот и поломала кость.

Она произнесла это шёпотом, будто признавалась в чём-то постыдном.

Лунатик!

Этого ещё не хватало.

Я молнией выскользнула из палаты, притворив за собой дверь, и перевела дух в коридоре. Ну конечно. Лунатизм. Самое логичное объяснение.

Почему бы и нет? Янка будет очень довольна.

С тех пор, как эта женщина появилась у нас в отделении, всё пошло наперекосяк. Воздух стал густым, пропитанным чем-то едким и сладковатым — не просто камфорой, а чем-то хуже. Пациенты жаловались, кашляли, а мы, медсёстры, только отмахивались: «Это дезинфекция, терпите». Но сегодня я их понимала. Новенькая явно переборщила.

Час ночи

Я медленно шла по коридору, проводя обход. Тусклый свет мигал, будто отделение дышало. Где-то лампочки трещали, где-то вообще не горели, оставляя чёрные провалы тьмы. тУсталость валила с ног. Глаза слипались, и тут... Из темноты выкатилась коляска. Пустая. Советская, скрипучая, та самая. Меня будто окатили кипятком.Первая мысль: «Коляска новенькой… А где сама бабка?» Шестьдесят шестая палата, как назло. Я замерла, ноги будто приросли к полу. Мороз прошёлся по коже — не просто холод, а ледяной ужас, от которого вся шерсть встала дыбом (хотя какая шерсть? У меня же халат!).

Это был кошмар.

Кошмар наяву.

Надо бежать.

Но ноги не слушались.

А коляска...

А ведь в кино это выглядело так смешно — когда жертва в ужасе падает и начинает ползти, будто забыла, как работают ноги. Я бы сейчас даже этому обрадовалась.

Но я не падала.

Я не ползла.

Я просто стояла, впившись взглядом в эту проклятую коляску, и не могла пошевелиться. Боялась поднять глаза. А вдруг...Над моей головой, словно гигантский таракан по стене, уже проползает она? Отощалая, как доска. Сухие пальцы с ногтями в заусенцах цепляются за потолок.

Шея вывернута неестественным образом. Глаза — две мутные щели — уже смотрят в мой затылок.

Я прислушивалась к тишине, и в голове вспыхнула новая картина:

А вдруг оно уже сзади?

Стоит.

Хищно улыбается.

Вот-вот схватит меня за волосы и потащит по полу, как ребёнка, который слишком громко плачет.

Это, конечно же, была галлюцинация.Иллюзия, навеянная ночными сменами, пересмотренными «Астралами» и тем самым проклятым «Оно». Чем дольше я стояла, тем ярче разыгрывалось воображение, подбрасывая всё новые сюжеты: вот она ползёт по потолку, вот её пальцы уже касаются моей спины, вот сейчас раздастся этот сиплый шёпот...

Но всё это оказалось цветочками, потому что в проёме двери появилась она.

"Новенькая"

Я рухнула на пол, ещё держась за сознание, но уже на грани. Передо мной стояла наша пациентка с переломанным тазом и вывернутой в сторону ногой. И с глазами, выпученными, как у жабы. Её длинные седые волосы торчали в разные стороны, будто её только что било током. На ней были грязные бежевые трусы и майка — точно под цвет её кожи, так что на первый взгляд казалось, будто она голая. И она стояла на сломанных костях. Шаталась из стороны в сторону, словно что-то не пускало её дальше — какая-то невидимая преграда. Её губы шевелились, но звуков не было. Только тихий хруст — то ли кости, то ли сухожилия — каждый раз, когда она пыталась сделать шаг.

"Граница"

Я не дышала, а она смотрела прямо на меня. Вытянула руку — пальцы скрючены, как когти, но не могла выйти. Что-то держало её. И тогда я поняла -- дверной проём. Порог!

Она не могла переступить его без приглашения.

Она стояла передо мной — маленькая, сгорбленная, с острым горбом, торчащим из-под майки, будто скелет крылья не до конца сложил. Её лицо — высохшая курага, морщины, впалые щёки, глаза слишком большие для таких крошечных глазниц. Тощие ножки, ручки-прутики — настоящая метла, воткнутая в пол посреди коридора.

Я не могла пошевелиться. Ком в горле — ни сглотнуть, ни выплюнуть. Минуты текли, а она не двигалась, только смотрела. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить "Отче наш", но слова путались, перескакивали, обрастали бредом:

«Отче наш, иже еси на небеси... нет, не так... да святится имя Твое... или да приидет Царствие Твое... а может, да будет воля Твоя... как дальше-то?»

Сердце колотилось, в груди жгло, будто кто-то засунул туда раскалённый уголёк. Ещё немного — и мне прямая дорога в реанимацию. Или в тот самый "другой конец".

Так нельзя. Стоять и ждать — значит сдаться у меня же дети. Они не могут остаться без мамы. Сквозь оцепенение пробивается холодная мысль: «Двигайся. Хотя бы отползи». Ноги — тяжелые, ватные, чужие — с трудом подчиняются. Я отступаю назад, пятками нащупывая каждый сантиметр пола, а она стоит. Восковая кукла с выпученными глазами. Шатается, но не падает. Полтора метра... Всего полтора метра до поста! Я доползаю, хватаюсь за телефон, пальцы дергаются, как в лихорадке. В глазах — мутная пелена, цифры на кнопках плывут.

«Дежурный... Где номер дежурного...»

И вдруг — запах... Камфора. Густая, удушающая волна и теплое дыхание на затылке. Я не оборачиваюсь. Не надо оборачиваться!

Но знаю — она уже здесь.

Стоит за спиной и тяжело дышит.

Как? Когда успела?

Последнее, что я помню — удушливый запах камфоры, ледяное дыхание на шее и один-единственный крик в голове: «Господи, спаси моих детей!»

А потом — тьма.

"Ангелы в белых халатах"

Я очнулась от лёгких шлепков по щекам. Надо мной склонились две фигуры — дежурный врач и Яна. В полумраке поста, с жёлтым светом лампы за их спинами, они казались ангелами — вот только нимбы оказались всего лишь отражением света на потрёпанных медицинских шапочках.

— Кать, ну хватит валяться! — Янка трясла меня за плечо, но голос её доносился будто из-под воды.

Врач щупал пульс, светил фонариком в глаза, бормотал что-то про «вазовагальный обморок» и «адреналин».

Я не могла говорить. Тело дрожало, будто пропускало через себя ток.

— Где... она? — наконец выдавила я.

Яна переглянулась с врачом.

— Кто?

— Бабка... с переломом...

— Какая ещё бабка? — врач нахмурился. — Сегодня ночью поступила только молодая девушка с аппендицитом.

Я не поверила.

Но когда меня подняли и уложили на каталку, я увидела —

Палата №66.

Дверь распахнута, внутри — пусто. Ни коляски, ни костей, ни воска на полу. Только запах — слабый, едва уловимый — камфоры и мокрой шерсти. Меня прокапали, укутали в одеяло и оставили отходить от шока. Яна сидела рядом, курила в ординаторской (хотя это строго запрещено) и смотрела на меня исподлобья.

— Ну и напугала ты меня, «доча».

Я не ответила, потому что знала — это была не галлюцинация.

Она была здесь и где-то ещё есть.

Добрый Шубин.

Моя семья — из Донецкой области, одна из многих, чьи отцы и деды были шахтёрами. Все мужчины тяжко трудились на двух гигантах города — шахтах «Добропольская» и «Алмазная». Эти две шахты добывали не что иное, как самый сложный, самый древний и самый плотный уголь — антрацит. В народе говорили: «Король угля!», «Твёрд, как алмаз!». Он залегает глубоко, узкими прожилками, будто сама земля не хотела отдавать своё сокровище. Чтобы добраться до него, нужно было спускаться на километр вниз, в темноту, где воздух обжигает лёгкие угольной пылью, а вода сочится по стенам — ледяная, чёрная. Мои деды были проходчиками, каменщиками, слесарями. Ни один не жаловался на титанический труд в шахтах, потому что добытый антрацит кормил семьи. Он давал свет, тепло в домах и большое уважение среди своих.

В моем крае шахтер звучит очень гордо!

Особенно для наших отцов.

Так вот, мой папа был очень образованным человеком с потрясающим музыкальным даром. Он играл на фортепиано, на гитаре и пел высоким тенором. У него был абсолютный музыкальный слух. Его знал весь город — не только как отца многодетной семьи, замечательного друга, иногда даже ангела-хранителя. Дело в том, что мой папа слышал, как раскалывался уголь в глубине залежи и по какой оси пошёл закол. В нужный момент он быстро выводил горняков из опасной зоны, и они поднимались по клети вверх. Этим поступком среди своих он заработал не только уважение своей бригады, но и благодарность от высшего начальства.

Но папа был человеком довольно стеснительным, скромным, не особо любил хвастаться своим талантом, часто отмахивался: мол, «Добрый Шубин» помогал, «Добрый Шубин» мимо проходил. Но кто такой этот Шубин? Этим вопросом задавалась не только я, но и другие любопытные дети шахтёров. Невозможно было вытрясти из отцов хоть какую-нибудь историю о неком Шубине. Компьютер был не у каждого, в книгах ничего не найдёшь — сиди и гадай, кто он есть такой: этот старичок? Или гном? А может, тролль? Непонятно!

Ради того, чтобы выведать заветную тайну, мы, ребятня, вечерами стерегли подъезды, высматривая отцов, возвращающихся со смены. Едва завидев на горизонте усталые фигуры шахтёров, мы всей оравой летели им навстречу. Но все — как один — наотрез отмахивались. Ни слова, ни намёка. Верят, что Шубин может их услышать!

Так кто такой Шубин?!

Это образ, устный, прежде некому не известный защитник шахтеров. Наш «хозяин шахты»! Коренастый мужичок, почти гном, он ходил по темным лабиринтам черного алмаза в овчинном, мокром тулупе наизнанку. Кожа тулупа цеплялась за острые куски угля, рвалась, оставляя клочки овчины и подсказки нашим горнякам. Смоляная заросшая борода тяжелой путаницей тянулась до самого пояса, стоптанные, старые сапоги на коротких мощных ногах оставляли следы, в случае выводили людей по проходу к клетям. Он размахивал железной киркой разбивая угольные камни, освещал путь той самой газовой лампой или коногонкой нашим шахтерам. Его голову укрывала железная старая каска от чего не почем полуночнику алмазная броня угля, коль он выводит своих на белый свет чтобы на следующий день с ними спуститься в угольным мрак и пробить канал еще дальше и глубже.

Тем не менее поверья среди наших горняков ходили всякие. Добрый дядюшка Шубин довольно шутлив. Помню взрослые говорили между собой: на ногу кому наступил. Совсем молодом парню, который только вошёл в его владения и не поприветствовал старого хозяина, — ему непременно досталось. Помню, лежал парень в больнице с переломами пальцев ног. Как так получилось, никто не мог ничего рассказать. Камешек рядом не упал, молот с рук не соскользнул, а как взвоет бедняга на всю шахту — так и пронесётся смех старого проказника, похожий на старческое покашливание. Говорили горняки, надо было засвидетельствовать своё почтение традицией — небольшим тормозком, с куском солонины и коркой чёрного хлеба.

Потому и уважение к Доброму Шубину среди горняков было самое великое, что ни на есть, искреннее. А ещё стоит тот самый образ — гном, хозяин шахты, — в парке кованых фигур, что в Ворошиловском районе Донецка. В самом сквере, среди железа и огня рождённые изваяния! А среди всех фигур можно встретить единственного на весь Донбасс стального полурослика: в овчинной шубе, с киркой на плече и газовой лампой в руке. Стоит — и будто светит до сих пор.

Михаил

Как-то раз в чужой двор забрёл старец. Измождённый, промокший под проливным дождём, он укрылся в сарае и жевал солому, чтобы заглушить голод. Утром хозяин дома, молодой парень, увидел незваного гостя. Первым порывом было прогнать его — но сердце дрогнуло. Ведь с детства родители учили его: «Кто приютит странника, тот ангела в дом пускает».

Парень ввёл старика в дом, обогрел, накормил. Жена его ухаживала за гостем, дети смешили его играми. Даже имя ему новое дали — Михаил, словно он стал частью семьи.

Год прошёл — и старик тихо ушёл. Похоронили его по-христиански: в чистой одежде, в крепком гробу, с крестом на могиле. А ещё через два года беда пришла в дом — молодой хозяин погиб в дорожной аварии.

У врат Рая душа его вознеслась к Небесам. У врат Рая — длинная очередь, но не обычная: все в ней — седые старцы. Лица их светятся покоем, ни тени обиды, ни тоски по земной жизни — лишь мудрость и благодать. Но когда появился молодой парень, старики замолчали. Грустно покачали головами, словно жалея, что он так рано здесь оказался. И — шаг за шагом — стали расступаться, пропуская его вперёд. А у самых врат стоял тот самый дед Михаил. Увидев парня, он схватил его за руку и подвёл к Ангелу:

— Этот человек пустил меня в свой дом! — голос старца дрожал от волнения. — Он накормил меня, когда я был голоден, обогрел, когда дрожал от холода, и похоронил с честью, когда я покинул этот мир! Разве не заслужил он милости?

Ангел улыбнулся. И врата Рая раскрылись перед молодым хозяином первым...

Ни один грех не перевесит истинного милосердия. Помогайте старикам, странникам, тем, кто слабее вас. Кто знает, может, однажды именно они проведут вас сквозь врата Вечности?

Ночной кошмар.

Небольшой городок, где все друг друга знают и гадать кто есть кто не приходится. Редкие уличные фонари светили тусклым, почти блеклым светом. И то через раз. Черные силуэты деревьев склонялись перед ноябрьским холодным ветром. По одиноким улицам вихрились пожухлые листья загоняя в город тоску по теплым летним вечерам мимо проходящих людей. Окна пятиэтажных домов светил свет. Он как тот огонек надежды возвращал спешащие черные силуэты в черных одежах скорее домой – к домашнему очагу. Туда, где на столе ждет горячий чай с напеченными сдобными булочками, горячий душ и накрахмалена постель. Внезапно, вот так сразу, в том маленьком городке отключили свет. Жутко стало на улицах, совсем темно, некуда было спешить. Исчез в окнах теплый свет, ушла надежда на теплый чай, булки и кровать уже не такая теплая . По местному радио передали не серьезную аварию и света не буде как минимум час пока не устранят поломку.

— Что ж будем ждать пока не включат свет. — Спокойным голосом сказала Анжелика перебирая пятилетние фотографии со свадьбы.

Девушка провела пальцем по фотографии, где застыли они двое — он в строгом костюме, с лицом, сияющим, как у мальчишки, впервые сорвавшего яблоко из чужого сада; она — в облаке фаты и кружев, уверенная, что это навсегда.

Скользкий взгляд и горький всхлип.

— "Что же тебе не хватало?"

Но в глубине души Ликуша знала, чего не хватало — её. Настоящей. Той, что не умела притворяться. Той, что не вписывалась в его идеальные представления о жене — тихой, удобной, как этот выглаженный костюм, в котором он стоял у алтаря.

Пять лет брака. Пять лет, за которые между ними пробежала не просто черная кошка — целая стая.

Причина первая: вес.

Анжелика не заметила, как прилипли эти тридцать лишних килограммов. Сначала — "ну одна конфетка", потом — "я же нервничаю", а там и "какая разница, он же меня любит". Очнулась, когда дверь их спальни стала закрываться всё чаще, а его взгляд — скользить мимо, будто она прозрачная.

Причина вторая: нереализованность.

Она металась от одних курсов к другим, как мотылек на сквозняке. Фотограф! Нет, визажист! А может, SMM? Деньги мужа утекали в онлайн-школы, маркетплейсы и салоны красоты, где ей на время делали ту самую «интересную внешность», за которой можно было спрятать неуверенность.

Но главная причина была не в килограммах или профессии.

А в том, что она перестала быть той самой девушкой — легкой, смешной, голодной до жизни, — которую он когда-то повел под венец.

И он перестал быть тем, кто готов был ждать, пока она найдёт себя.

Тем вечером, когда город погрузился во тьму, Анжелика наконец собралась с духом. Выбросить всё: фотографии, подарки, даже эту дурацкую рамку с надписью «Счастливы вместе» — всё, что напоминало о несчастливой любви. Она уже потянулась к коробке, как вдруг — стук в дверь. Три подруги. Бывшие коллеги. С бутылкой вина, напускной бодростью и жадным блеском в глазах явились вовремя, будто чувствовали ее боль.

— «Ликааа, мы пришли тебя поддержать!»

Благотворительный визит! По крайней мере, так они это называли.

Анжелика распахнула дверь, и свет свечей дрогнул от внезапного движения.

— "Да ладно, это вы?!" — голос её звенел, как те самые хрустальные бокалы, которые она сейчас доставала из серванта. Они ввалились в квартиру — три улыбки, три пары сверкающих глаз. — "Садитесь, девочки, как дома!"

Анжелика суетилась, накрывала стол, зажигала свечи — белые, парафиновые, как в церкви. А гости уже расселись: две — по бокам, как свита королевы трагедии, жадно всматриваясь в её опухшие от слёз глаза. Третья — в тени, где пламя свечи искажало её лицо, превращая в жутковатую маску.

— "Ой, Ликушенька, не суетись, рассказывай!"

И Анжелика верила. Верила, что это — забота. Что они правда переживают. Как семья.

Первой заговорила Оля — младшая из троицы, куколка с лицом ангела и языком гадюки.

— "Ах, Ликуша, ну как же так вышло?" — её голос лился, как сироп, а алые ногти постукивали по бокалу, будто отмеряя секунды до взрыва.

Анжелика, уже опьяневшая от вина и ложного чувства безопасности, размякла в кресле:

— "Да он же был золото! Цветы, рестораны... На руках носил, буквально!"

Смешок слева. Притворное умиление справа, Оля уже заносила кинжал:

— "Ну, а потом-то что? Может, сама виновата? Вот я, например, слежу за собой — и мой Сашка даже косо не посмотрит!"

Её улыбка сияла ярче свечей, а глаза бегали по фигуре Лики, высчитывая лишние сантиметры.

Когда третья подруга (та, что в тени) вдруг сказала:

— "А помнишь, Лика, ты тогда на корпоративе напилась и плакала, что он тебя не целует? Мы же все видели..."

Тишина. Свеча догорела с громким хлопком и Анжелика не понимала, не видела — эти три ведьмы пришли не за историей, они пришли за живым мясом. Даже если они и слушали Анжелику, но не слышали бедную девушку. Колкими взглядами они судили ее. Особенно Влада — бывшая начальница, женщина с глазами как сканеры и голосом, высекающим признания.

— "Ну-ка, объясни мне, Лика, как ты допустила, чтобы он разлюбил?"

Её вопросительный взгляд впивался, как гвоздь в крышку гроба. Поза — расправленные плечи, сцепленные пальцы — кричала: "Я здесь верховная жрица".

Анжелика сжималась, оправдывалась, лезла в прошлое, будто выкапывала кости:

— "Я готовила ему борщи... Я же старалась... Может, это гормоны? Или стресс?"

Влада качала головой, Вера (та, что "добрая") вздыхала, а Оля — куколка-гадюка — записывала каждое слово в память, чтобы завтра разнести по офису.

Тишину разорвал визгливый голос — будто стекло по металлу.

— "Помнишь, ты ещё два года назад хотела с ним развестись? Значит, тебя всё устраивало!"

Это выпалила Даша — младшая из троицы, хрупкая, как фарфоровая куколка, с глазами невинной ланки. Но сейчас в ней не осталось ничего нежного. Губы — искажённые в гримасе торжества, пальцы — впившиеся в бокал, будто в горло, а глаза — блестящие, как лезвия. Она наслаждалась каждым словом, как гурман — последним кусочком мяса с кости.

— "Да ладно, как ей быть. У неё же какие-то надежды были. Планы. Любовь как никак," — сюсюкала Вера, средняя из троицы, глаза её блестели, как фольга на дешёвой конфете.

Она оценивающе скользнула взглядом по Анжелике:

— "Вот гляди, и грудь большая, и глаза красивые... А то, что разъелась — так ерунда! Найдёт своего миллиардерчика — и заживут счастливо. Ты же этого хотела?"

Ядовитая сладость капала с каждого слова. Влада вскинула бровь, не выпуская первенства из цепких пальцев:

— "Вот это уже интересно!" — её голос звенел, будто лезвие ножа о хрусталь. — "Расскажи-ка нам, Ликуша, про этого... миллиардерчика. Может, он уже есть? Может, из-за него твой брак и развалился?"

Тишина. Свеча коптит. Бокалы звенят сами по себе.

Анжелика как будто в полумраке гипноза тут же поведала историю о тайном поклоннике который с недавних пор слился. Бывший муж давно не уделял никакого внимания, вот и заскучала девушка. По неоднократности случаев, худший из них, пожалуй было тот, который дал надежду, а после посмеялся в лицо и ушел. Воспользовался бедной, что-то там доказал себе, и...Анжелика долго не могла оправиться. Подорвала свое здоровье, срывалась на Антоне, вовсе себя запустила.

— "Ха! Хотела выйти удачно замуж? Мужа бросила и побежала праздновать, наслаждаться богатой жизнью, а вот тебе и на!"

Даша, вся запаленная яростью, швыряла слова, как камни в стеклянную стену.

— "Посмотри на неё! Она хотела! Мало ли чего она хотела!"

Каждое слово впивалось в Анжелику, как игла под ноготь. Она покраснела, сжалась, чувствуя, как стыд разливается по телу горячей смолой.Она хотела крикнуть, захлебнуться оправданиями, исчезнуть — но язык прилип к небу. Потому что это была правда. Страшна и неудобная.

Её правда.

— "Постой, разве она хотела чего-то плохого? Она просто хотела жить! Разве мы все не хотим того же? Не пустого опыта, а настоящей жизни!"

Вера, средняя из троицы, вступилась с напускной нежностью, обволакивая Лику сладкими речами. Её голос звучал, как тёплый мёд, но глаза оставались холодными.

— "Она встретила мужчину, который сам проявил к ней интерес — именно тогда, когда ей было особенно тяжело. Он разбудил в ней желание быть любимой, увидел в ней женщину! Разве она хуже тех, кого любят по-настоящему? Нет! Она поступила правильно... Хотя лично я бы, конечно..."

Её фраза повисла в воздухе, оставляя недосказанность, словно нож, воткнутый в спину и слегка провернутый.

"Погодите-ка!" — резко вклинилась Влада, старшая из них.

Её губы растянулись в лукавой улыбке, пока она наполняла бокал Лики и театрально протягивала его, будто вручая чашу с ядом.

— "Она должна была просто перетерпеть! Разве не бывает так, что в семьях случаются ссоры? Но это же не повод рушить всё! Есть женщины, которые ходят в синяках — и ничего, терпят! А ты... Ты опозорила себя. Это бесчестье! Я бы так никогда не поступила! Ни за что! Я бы... Да что уж там, даже говорить не о чем!"

Её слова ударили, как пощёчина. Притворное возмущение, фальшивая праведность — всё это висело в воздухе, смешиваясь с запахом вина и притворства.

В оправдание Лика тут же как на духу рассказала о "подружках" мужа. Бывшие одноклассницы иногда пишут в соцсетях и скорее всего у них что-то. К тому же телефон Антона на семи замках, и от этого у Лики было не по себе...поначалу. Тогда она закатила скандал, пригрозила разводом, на что Антон тут же поблагодарил ее, быстро собрал вещи, вызвал такси и уехал. Она хотела оправдать свой страшный поступок, но глядя на гостей, внутри себя понимала, что это всего лишь слова и прощения ей нет.

Все трое сидели и с интересом слушали Анжелику с каждым бокалом вина все больше добавляя обвинения, добивали бедную девушку, доводя до состояния полного угнетения.

"Я бы так..."

Тишину разорвал резкий смешок младшей — тонкий, как лезвие бритвы.

— "Ты сама виновата. Погляди, во что превратилась!"

Её пальцы щелкнули в сторону Ликиной фигуры, будто отмеряя сантиметры.

— "Когда к нам устраивалась — хоть человеком выглядела. А теперь? Небось, от 'сладкой жизни' с мужем раздобрела. Тридцать килограмм! Вот я бы..."

Фраза повисла, оставляя додумать — "Вот я бы не опустилась так низко".

— "Да хватит вам!" — вдруг вступилась средняя, Вера, глаза её блестели фальшивым сочувствием.

— "Сделает ногти, прическу, похудеет — и найдёт своего 'миллиардерчика'!"— Пауза. — ...Хотя я бы так не сделала...

Притворная забота.

Старшая, Влада, искривила губы в кривой усмешке:

— "Миллиард проблем найдёт, скорее. Ну да ладно — пусть живёт. Как говорится, за что боролась..."— Глаза ее сузились. — "Я бы до такого не опустилась."

— "Точно!" — подхватила младшая, Даша, бросив взгляд на пустую бутылку.

— "У тебя же 'новая жизнь', да? Без Антона. Потеряла работу, мужа... Теперь сидишь одна. Я бы..."

Не договорила и не надо. Лика и так поняла — "Я бы не была такой неудачницей".

— "Да ладно вам, девочки!" — фальшиво сгладила Вера, прикрывая рукой ядовитую ухмылку, но поздно. — Анжелика у нас красавица, будет ей счастье с каким-нибудь миллиардерчиком. Нарожает ему детей и заживет лучше нас. Надо же "кому-то" повезти.

— Золушку пересмотрела, а?— хихикнула младшая со спины.— Хотела принца упакованного, но жизнь задом повернула?! Вот со мной бы так ни за что...

Темнота в квартире сгущалась, будто впитывая каждое ядовитое слово.

— "Совсем одна. В убитой съемной квартире старой соседки," — старшая, Влада, качала головой с театральным сожалением, — "Всю жизнь прогуляла в празднике, а за плечами — ничего! Вот у меня..."

Её голос дрожал от наслаждения собственным превосходством.

— "Ты не способна видеть себя со стороны!" — врезала младшая, Даша, впиваясь в Лику взглядом.

— ... А нам всё видно! — подхватила Вера, сладко улыбаясь.

— ... Мы уже догадались. Поняли, что ты за человек," — завершила старшая, скрестив руки на груди — судья, выносящая приговор.

— Да, ни таланта, ни образования. Сплошное разочарование," — шипела Даша, наслаждаясь каждым словом. — Я бы так никогда...

— А что это у нас с лицом?"— вдруг встряла Вера, притворно сочувствующе. — Правду не хотим слышать?

Они громко рассмеялись, то дополняли друг друга, то перебивали, то в унисон сыпали слова в оба уха, будто дождь из гвоздей.

Тьма в квартире сгущалась, впитывая каждое ядовитое слово, будто губка.

— "Сколько будешь жрать? Пузо вон как выросло!" — взвизгнула младшая, Даша, тыча пальцем в живот Лики. — "Думаешь, женила на себе Антончика — и всё, можно расслабиться?!"

— "Конечно расслабилась!" — подхватила Вера, средняя, играя с бокалом. — "Такого красавца окрутила, именем экзотическим хвасталась... Думала, любовь вечная? А нет! Из жалости он с тобой был!"

— Жизни не видала, — встряла старшая, Влада, размахивая пальцами будто вилки. — Родители пили, семья в долгах. Бабка рано померла, а ты — по интернатам! Так себе происхождение. Вот и Тоша за тобой увязался — спасителем себя возомнил. Ну, у него работа такая... людей 'спасать'.

Их смешки звенели, как разбитые стёкла.

— Что за предрассудки... — едва выдавила из себя Анжелика, сжимая кулаки под столом. Голос её дрожал, но не от слёз — от ярости, что кипела где-то глубоко, под слоем years of притворного смирения.

— У нас была любовь...

— Да какая там любовь?! — фыркнула Даша.

— Ты себе, и он себе!

— Или в себя,— добавила Вера, прикрывая усмешку ладонью.

— Надоело ему видеть это безобразие! — заключила Влада. — Здесь же видно, кто харчами чужими не побрезговал. Жить лучше захотела? Так сидела бы на ровной и не прыгала выше своей головы! Ела бы помалу — с голодухи ещё никто не умирал...

На часах уже полночь. Вино допитое, свечи догорают. Анжелика выслушивая подруг чувствовала себя как вавилонская грешница перед судом праведниц. Ничего нельзя было изменить - все так и было. Никакой лжи во спасение — сплошная правда. Она уже не находила себе оправдание, а принимала удар за ударом признав свою вину, хотела закрыть глаза и больше никогда их не открывать.

Не долго осталось и до греха.

Свечи догорели, тьма в квартире сгустилась до предела. Анжелика, содрогаясь от потрясения, медленно поднялась. Ноги подкашивались, будто земля уходила из-под них. Она добрела до серванта, шарила дрожащими пальцами по полкам, пока не нащупала то самое — маленькую восковую свечку, купленную в церкви для приворота бывшего мужа.

«Ничего, куплю другую»— подумала она и... зажгла её — и застыла. Пламя ярко вспыхнуло, осветив стол, но за ним сидели не те подруги, с которыми ей довелось работать, а после принимать их дома, а три свиньи в человеческой одежде. Отощавшие морды с маленькими глазками-бусинками, блестящими от слюны. Они по-настоящему хрюкали, брюзжали, толкались, будто в свинарнике — точно так же, как минуту назад «подруги» осуждали её, но теперь правда была видна. Буквально.

Анжелика похолодела. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько сумасшедшей и настолько беззащитной. Свеча выпала из её пальцев, упала на старый ковёр. Трухлявая шерсть вспыхнула — языки пламени рванулись вверх, освещая кошмарную сцену ещё ярче.

Свиньи замолчали. Уставились на неё выжидающе, а после как завизжали, заметались в панике. Их копытца громко застучали по полу, взлетая на сервант, опрокидывая хрусталь, разбивая фарфор на осколки, которые звенели, как проклятия. Жирные бока обжигались о пламя, вонь паленой щетины смешивалась с дымом. Они носились по квартире, наматывая круги, столкнулись у двери — и вдруг заговорили человеческими голосами:

— "Выпусти нас! Мы уйдем и больше не вернемся!"

Анжелика не двигалась.

Она сидела в углу, дрожа, смотря, как огонь пожирает ковер, фотографии, всю эту ложь, что копилась годами. Будто священное пламя выжигало грязь не только из квартиры — но и из неё самой. Она не пыталась спастись. Потому что чувствовала — она такая же. Такая же фальшивая и грешная.

Такая же...

— "Простите меня..." — прошептала она, обращаясь к небу, к Антону, к себе и закрыла глаза. Приготовилась сгореть.

Но вдруг... Морозное утро. Лёгкий парок от дыхания на стекле. Тёплая постель, где рядом, под одеялом, мирно сопит её Антон — любимый, единственный, настоящий.

Звонок в дверь — резкий, настойчивый — врывается в этот уют, как нож в масло.

— Кого носит в семь утра?..

Анжелика нехотя отлипает от мужа, шлёпает босыми ногами по ледяному полу, подходит к двери и смотрит в глазок. Никого.

— "Странно..."

Плечи взмокли от внезапной дрожи. В гостиной — тишина. Но на столе, где вчера не было ничего, теперь: капли воска — застывшие, будто свеча горела здесь минуту назад. Белый пух — лёгкий, как перо ангела, рассыпанный по тёмному дереву.... Точно как знак с небес!

Анжелика почувствовала как сильно застучало сердце. Тот пух.. Пальцы дрогнули, прикасаясь к белоснежному перышку. И вдруг вспомнилось:

Три свиньи, пламя и...

— "Ангел-хранитель..." — выдохнула она. Не кошмар, а предупреждение.

Анжелика обернулась, в дверном проёме стоял Антон — сонный, тёплый. И он с ней.

— Ты чего тут? Семь утра! Воскресенье!

— Ничего... Просто проверила дверь.

Она вернулась к нему, прижалась, глубоко вздохнула. Не сдерживая подступившие слезы, она сложила обе ладошки на себе, тихо помолилась, благодарила Святого Духа в спасении.

«Я прощена. Благодарю тебя, Боженька!".

День дурака.

Первое апреля.

Само утро имело вкус пережаренного кофе и роковой ошибки. Смена для Светланы началась с того, что система «внезапно вспомнила» о трёх несданных за прошлую смену отчётах, а новенькая стажёрка Анфиса, присланная «для подстраховки», благополучно заблокировала склад и не провела ценники... Привет, разница в цене!

К обеду пришло циркулярное письмо от руководства с многоуровневой задачей: «Максимально повысить лояльность покупателей, сократив при этом время обслуживания до 47 секунд на человека, и параллельно провести инвентаризацию батона „Нарезной“». Светлана перечитала его дважды, ожидая, что в конце будет смайлик, но его не было. И вот в тот самый миг, когда часы показали ровно час пик — время, когда в магазин словно прорывается орда голодных варваров, не признающих очередей, — её кассовый аппарат, старый и обидчивый, как отставной генерал, издал тонкий писк и погас.

На табло, где обычно весело подмигивали зелёные цифры, воцарилась мёртвая тьма. Светлана безнадёжно ткнула в кнопки. В ответ — лишь ленивое гудение и запах палёной пластмассы.

— Что, зарплату считаете? — прошипел первый в очереди мужчина с бутылкой пива, лицо которого выражало вселенскую скорбь от этой задержки.

В этот момент с неба, словно ангел-разрушитель, спустилась Надежда Петровна, старший администратор, чей бейдж был начищен до блеска, способного ослепить.

— Светлана, что это за простои? — её голос звенел, как лезвие гильотины. — Вы же видите — поток! Касса — это артерия! Вы что, хотите создать инфаркт у всей торговой точки?

— Надежда Петровна, она не включается... — начала Светлана, чувствуя, как её собственное сердце готово остановиться.

— Не включается? — Надежда Петровна изобразила на лице маску трагического изумления. — А вы её вежливо попросите! У нас план — выполнить, покупателей — обслужить, отчёты — сдать! А вы мне — «не включается»! Мигом решайте вопрос!

Следом подошёл техник Витя, пахнущий паяльником и философским фатализмом. — Да тут, бабонька, материнка, наверное, приказала долго жить. Минимум час.

— ЧАС? — взвыла Надежда Петровна так, что с полки в соседнем отделе упала банка с оливками. — У нас через час акция на куриные окорочка начинается! Это же крах! Коллапс!

Очередь за Светланой клокотала, как вулкан. Кто-то уже демонстративно клал хлеб на пол и уходил. Кто-то снимал происходящее на телефон, вероятно, для будущего документального фильма «Апокалипсис в „Пятёрочке“».

Светлана стояла между молотом (гневным руководством) и наковальней (возмущённой толпой), глядя на мёртвый экран кассы. Ей казалось, что она физически чувствует, как план по выручке уплывает в небытие вместе с её премией и остатками самоуважения. В ушах стоял оглушительный гул: причитания Надежды Петровны («Я лично отвечу за срыв плана!»), советы Вити («Можно попробовать постучать, иногда помогает») и возмущённые возгласы очереди («Да откройте Вы ещё одну кассу!»).

В этот момент Светлана мысленно увидела себя со стороны: не героиней трагедии, а клоуном в абсурдном цирке, где главный номер — это её попытка не сойти с ума. Уголки её губ предательски дёрнулись. Она закрыла лицо руками, и все подумали, что она плачет. На самом деле, она просто пыталась скрыть истерический смех. Потому что иначе пришлось бы признать, что это не смена, а отличный сюжет для чёрной комедии под названием «Один час из жизни кассира, или Кто крайний?».

Слова Надежды Петровны прозвучали как боевой клич. «Заряжай вторую кассу и с Богом!» — это значило, что Светлане предстояло в одиночку совершить подвиг, достойный Золотого века голливудского экшена.

Первым перед ней — мужчина лет сорока, с телефоном у уха и раздражённым блеском в глазах. Он только что протянул пятисотрублёвую купюру за пачку сигарет и шоколадку.

— С вас 187 рублей, — устало, но вежливо говорит Светлана. — Быстрее, у меня машина на минутке! — бросает он, не отрываясь от телефона.

Светлана отсчитывает сдачу: 313 рублей. Три сотенных, десять рублей и три рубля мелочью. Она протягивает деньги.

Мужчина одним взглядом оценивает купюры и мелочь, и его лицо искажается.

— Эй, вы что, мне тут трешку сдаете? — его голос, резкий и громкий, режет воздух. В очереди наступает напряжённая тишина. — У вас что, пятерок нет? Отдайте пятерку, а не этот хлам!

Светлана медленно моргает. — Сдача в три рубля... монетами. Сдача правильная, триста тринадцать рублей. — Неправильная! — он стучит костяшками пальцев по стойке. — Я требую уважения! Я что, попрошайка, чтобы мне мелочь бросали? Это унизительно! Дайте нормальные деньги!

Из глубины очереди раздаётся чей-то голос: «Да возьми ты свою сдачу, люди ждут!» Но это только подливает масла в огонь.

— Я тоже человек! — кричит теперь мужчина уже на всю очередь. — И я требую нормального обслуживания! Меня тут за держателя мелочи не держите! Найдите пятерку!

Светлана смотрит на него, и её маска начинает трескаться. Губы подрагивают. Она немолодая девушка, но старается не показывать виду, но её нижняя губа предательски вздрагивает.

— Я не могу... Не могу округлить сумму и дать сдачи... — её голос срывается на полтона выше, в нём слышится паника.

— Не можете? Позовите администратора! Я с вами разговаривать не хочу! — мужчина складывает руки на груди.

И тут что-то в Светлане обрывается. Вся накопленная за день усталость, грубость, немые упреки из очереди, давление этого человека — всё это тяжёлым камнем падает на неё. Она отворачивается под предлогом, что нужно взять чековую ленту, но её плечи начинают предательски вздрагивать.

Она пытается сдержаться, делает глубокий вдох, но слёзы уже катятся по её щекам, горячие и горькие. Она быстро смахивает их тыльной стороной ладони, оставляя на щеке мокрую дорожку. Она плачет почти беззвучно, но её содрогающиеся плечи и тихие всхлипы видны всем.

Очередь замирает. Возмущённый мужчина на секунду теряет дар речи, видя эту реакцию. Кто-то сзади говорит: «Ну вот, довели человека...». Атмосфера из раздражённой становится неловкой, почти стыдной.

Светлана, не глядя ни на кого, судорожно вытирает лицо и, сжавшись вся внутри, тянется к телефону, чтобы вызвать администратора. Её пальцы дрожат. Она проиграла эту битву за пять рублей.

Через минуту к кассе подкатила дама в пальто (явно не по сезону) с сумкой-тележкой, видавшей расцвет социализма. Её лицо выражало разочарование космического масштаба, как будто она только что прочла прогноз погоды на всё лето вперёд. Она вывалила на ленту полный арсенал продуктов, и начался ритуал. Каждый предмет, который кассир пытался отправить в пакет, дама встречала убийственным прищуром и вердиктом:

Гречка — «не та крупа»,

Шпроты — «рыбки тощие»,

Сыр — «не в той упаковке».

— Ой, нет, эту гречку уберите. Я смотрю, она у вас 2025 года. Я новую хочу. Отложите.

Светлана в недоумении откладывает. Лента едет дальше, следующие шпроты.

— А эти шпроты... Вы на этикетку посмотрите. Рыбки какие-то тощие. Не буду я это есть. Уберите.

Светлана вызывает администратора. В очереди кто-то подавился кашлем. Света протягивает руку к сыру «Российский» и покупательница (опережая его, с предвосхищением трагедии): «Сыр! Подождите! Я, кажется, тот взяла, что в плёнке. А я люблю в фольге. Отложите, я схожу поменяю».

Но она не идёт менять. Она наблюдает. Церемония продолжается.

Прошла коробка молока.

— Ой, а у него срок до завтра. Вы что, несвежее продаёте? Нет, такое мне не надо.

...Батон «Нарезной», как снова раздался возглас: «А он мягкий? Мне кажется, он уже чёрствый. Положите обратно».

Создаётся впечатление, что покупатель не покупает продукты, а проводит тотальную ревизию ассортимента с правом вето. Её сумка-тележка стоит пустая, а вокруг кассы вырастает Эверест из отвергнутых товаров. Лицо Светланы постепенно теряет остатки человеческого тепла и превращается в маску с названием «Я просто ветер, я просто облако в штанах». В итоге из первоначальной суммы в 3257 рублей остаётся к оплате баночка хрена («Ну, куда он денется, он вечный») и пачка жевательной резинки, которую странная покупательница взяла «чтобы сдачу не мелочью давали».

— Вот видите, как хорошо получилось. Без лишнего. А то вы нам всякое подсовываете.

Она величественно удаляется, катая за собой свою пустующую тележку, оставляя за собой кассира, груду товаров для возврата и очередь, пребывающую в немом трансе. Её миссия выполнена. Порядок во вселенной, по крайней мере в её вселенной, восстановлен.

На кассу подкатил мужчина с одной-единственной банкой кошачьего корма. Вид у него был торжествующий.

«Всего 399 рублей!» — с пафосом стоял он, заламывая в кулаке пальцем в маленький жёлтый ценник под полкой.

Кассирша Светлана пробила банку.

— С вас 1450 рублей.

— Как?! — лицо мужчины вытянулось. — У вас же ценник 399 рублей! Я сфоткал! Это обман!

И тут начался спектакль. Мужчина требовал администратора, грозился Роспотребнадзором и судом цивилизованных стран. Администратор, уставший, поплелась проверять.

— Товарищ, это ценник от щетки для собак, — уныло констатировала она. — Он просто прилип снизу.

— Неважно! — парировал мужчина, уже чувствуя себя Робином Гудом. — Закон о защите прав потребителей! Требую продать по заявленной цене!

Администратор вздохнула и махнула рукой Светлане: — Пробивай по 399.

Светлана пробила, взяла с мужчины четыреста и открыла ящик для сдачи. И тут ее осенило. Она с торжествующим видом отсчитала ему сдачу — одну копейку.

— Ваша сдача, — сказала она, сияя улыбкой. — Всё честно, по ценнику.

Мужчина, держа в одной руке кошачий корм, а в другой — одну пыльную копейку.

— Э-э-э... Ладно... — пробормотал он и быстро ретировался, стараясь не смотреть в глаза хихикающей очереди.

В это время мужчина с сединой на висках и трясущимися пальцами пристроился у полки с дешёвым портвейном. Его напарник, помоложе, с лицом, испещрённым морщинами, будто картой былых запоев, прикрывал его спиной, бросая нервные взгляды на камеру под потолком. Они двинулись к выходу, стараясь идти спокойно, но их походка была неестественной, скованной — тело выдавало тяжесть добычи. Эх, промах! Те самые «тени», что кружили у полок, ловким шмыгом просочились к выходу, оставив за собой лишь лёгкий запах портвейна.

И вот... наступила та самая тишина.

Тишина, что бывает после бури, после скандала, после битвы за принципы и девяносто девять рублей. Гул утих, хлопающие двери умолкли. Воздух, еще недавно густой от возмущения и пота, медленно остывал и очищался, словно простуженный организм после сильного жара. Мерцающие люминесцентные лампы заливали пустующие кассы безжизненным светом. Бесконечные ряды полок, еще минуту назад осаждаемые покупателями, теперь стояли в торжественном, почти неестественном порядке. Лишь одинокий распакованный батон на полу у кассы напоминал о недавней человеческой активности.

Безмолвие было взорвано звуком, похожим на падение пустой кастрюли. Это господин в бежевой куртке поставил на кассовую ленту банку красной икры с таким видом, будто это трофей, добытый в честном бою.

— Пробивайте, — бросил он кассиру, и в его голосе звенела сталь.

Кассир провела банкой. На табло вспыхнула цифра, от которой у мужчины округлились глаза. — Одна тысяча четыреста пятьдесят рублей.

Наступила та самая тишина, что бывает перед взрывом. Покупатель медленно поднял руку, и в его пальцах, как скипетр правосудия, заалел бумажный ценник. — Уважаемая, — голос его гремел на весь зал. — По какому праву? Вот официальная цена! Девяносто девять рублей!

Он тыкал пальцем в цифры, выведенные шариковой ручкой. Ценник был старый, помятый, и в графе «товар» угадывалось слово «дрожжи».

— Это ошибка, — попыталась объяснить кассир, но её голос потонул в хоре возмущённых возгласов из очереди.

Господин в куртке преобразился. Из скромного покупателя он превратился в Народного Мстителя, Рыцаря Справедливости, который одним лишь ценником готов был разрушить систему тотального обмана.

— Я требую товар по указанной цене! — изрёк он, и его взгляд говорил: «Я знаю свои права». — Но это ценник от... — Неважно! — отрезал он. — Закон на моей стороне!

Когда подошла администратор, он уже мысленно видел себя победителем: банка икры в одной руке, сдача с сотни — в другой. Его принципиальность была прекрасна в своём абсурде. Он боролся не за икру. Он боролся с ветряными мельницами неверных ценников, с гигантом дисконтной системы, и в этот миг он был Дон Кихотом в бежевой куртке, готовым на подвиг ради девяноста девяти рублей.

Приказ руководства звучал как глава из учебника по сюрреализму: «Товарный хаос — тренд! Убираем стеллажи! Выставляем всё в коробках и родных упаковках!»

Магазин превратился в инсталляцию современного искусства под названием «Рынок на колёсах». Посреди зала горой лежали картонные коробки, из которых торчали банки с огурцами, пачки печенья и упаковки с гречкой. Рядом вскрытые транспортные мешки из плёнки опорожняли своё содержимое прямо на пол: горка макарон соседствовала с разлившимся по линолеуму детским пюре, а пачки стирального порошка мирно уживались с шоколадными батончиками.

Покупатели, заходя внутрь, замирали на пороге. — Это у вас... ремонт? — робко спрашивала пожилая женщина, пытаясь заглянуть в ящик с надписью «ХЛЕБ», где среди сухарей лежали автомобильные лампочки и жевательная резинка.

— Нет, это новая концепция! — с натянутым энтузиазмом объясняла администратор Надежда Петровна. — Создаём эффект склада! Покупатель участвует в квесте!

Квест, однако, больше напоминал шторм в продуктовом океане. Мужчина в костюме, пытаясь найти кофе, с отчаянием в глазах перерывал коробку, набитую банками с тушёнкой и ёлочными игрушками. Дети радостно строили замок из пачек соли, пока их мама с риском для жизни пыталась откопать из-под горы коробок с соком пачку сливочного масла. Сотрудники в этой какофонии выполняли роль безумных архивариусов. Светлана, пытаясь «пополнить ассортимент», с тоской смотрела, как её аккуратно разложенные сырки тонут в море разномастных упаковок, как корабли в бермудском треугольнике.

К концу дня выручка не выросла, но зато выросло количество испорченного товара, раздавленных упаковок и нервных тиков у покупателей. Единственным довольным оставался районный кот Васька, который умудрился утащить из разорванного мешка целую рыбину. Концепция «стихийного рынка» сработала. Правда, только для него.

Автоматические железные ворота раздвинулись, и появления на пороге фуры вовсе сломило Светлану. Из ее чрева на погрузочную площадку показались шесть деревянных паллетов. Каждый — по 250 килограммов. Законы физики и охраны труда в этом месте отменялись единственным распоряжением управляющего: «Парней нет. Справитесь сами».

И Светлана взялась тащить на гидравлической тележке, или просто в народе — рохля, надрывая спину.

Это не была работа — это было жертвоприношение. Четыре хрупкие фигурки, уперевшись плечами в деревянный брус, срывали паллет с места, потому как рохля под тяжестью напичканного товара не двигалась. Он не катился — он скребся и визжал, подчиняясь не силе, а отчаянному напору. Администратор тянула за единственную ручку, Светлана — подталкивала сзади, улавливая звуки ломающегося рохли, который вздрагивал и плевался маслом.

«Пошёл! Давай! Рывком!» — ее хриплый крик тонул в скрежете дерева по бетону.

Водитель молча стоял сзади, закуривая папироску, тонул в самодовольной улыбке. У Светы губы сжаты, на лбу — соль. Руки дрожали от напряжения. Жилетки форменные задирались, цеплялись за термопакет. Каждая понимала: одно неверное движение — и многотонная махина придавит ногу, руку, жизнь.

Они двигались медленно, как муравьи. Их сила рождалась не из мышц, а из глухой, яростной обиды. Обиды на фирму, которая только требует, на начальство, считающее их безотказным механизмом, на весь мир, где 250 кг на хрупкие женские плечи — это «норма выработки».

Когда последний паллет с грохотом вкатывался на склад, они стояли, опершись о стены, не в силах разогнуть спины. Воздух выходил из легких свистом. Пальцы не разжимались, застыв в когтистом спазме. А через пятнадцать минут, отдышавшись и стянув распухшие запястья эластичными бинтами, они шли за кассы — улыбаться покупателям. И господин в бежевой куртке, требуя вернуть три рубля сдачи, даже не догадывался, что перед ним — титанесса, только что сдвинувшая с места полторы тонны картонных коробок.

Мужу

Новость за новостями, бьет по сердцу хуже молота. Гляди скоро не выдержу. На работе сократили, перенесла микроинфаркт, а тут еще одна новость. Муж стоял рядом, молчал, а я смотрела на него и не видела — только белое пятно вместо лица.

И всё. Мир раскололся пополам: до и после. В груди поселилась ледяная пустота, в ушах — звон. Я ещё долго ходила, собирала мысли. А ночью лежала рядом, прижавшись к его спине, и считала удары его сердца. Считала и плакала беззвучно в подушку, чтобы не разбудить. Знала: сегодня последняя ночь. А может, и последняя в жизни! Пока он здесь, пока его рука — тёплая, живая — сжимает её плечо, пока его глаза голубые, как аквамарин в огранке, блестят и смотрят на меня... Я все еще держусь, а он даже улыбается.

А внутри уже всё оборвалось.

Сердце упало куда-то в низ, застыло там ледяным комом и не слышно бьётся оно? Колотиться. Я слышу его голос, но слова не могу разобрать, только киваю, потому что надо кивать. Боюсь разрыдается.

Руки все делают сами: застёгивают пуговицу, поправляю воротник, поглаживаю по щеке — в последний раз. Не могу нагладиться! Он мне говорит: «Я вернусь», а что мне остается -- верить. Не верить нельзя. Потому что если не верить — тогда зачем просыпаться завтра? Тогда зачем кормить детей,быть там, где всё пахнет им? Тогда зачем жить?

Я смотрю ему в спину, а он идёт — размашисто, по-мужски, будто сам по себе -- не мой , уже солдат. Вот он дошагал до пропускного пункта воронежского ЖД. Вот остановился на секунду, обернулся и машет рукой, улыбается из последних сил и я машу в ответ — и скрывается в толпе людей.

И тут нас всех прорывает.

Не криком — кричать нельзя, дети, родители... Мать прижимает ладонь ко рту и зажимает рот так сильно, что зубы впиваются в кожу. Плечи трясутся, слёзы текут градом, а я стою посреди улицы и глотаю этот вой, давлюсь, чтобы не обратить внимание никого.

Идем домой. Всё как во сне: вот дом, вот квартира, порог. А дома уже по другому. Темно и тихо. В голове полный кавардак: «Был — и нет. Был — и нет». Как будто половину души вырезали и унесли с собой.

Ночью не спится. Лежу на его половине кровати, вдыхаю запах его подушки, глажу его сторону и шепчу в темноту: «Вернись. Только вернись. Я всё стерплю, всё вынесу, только вернись».