Разные рассказы

Пауки… нет не в банке.

На окраине поселка стоял старый дом. Внешне он выглядел неблаговидно: обшивка из досок кое-где обвалилась, темно-зеленая краска облупилась, а двор зарос крапивой и высокой травой. В нем давно никто не жил, но строение было крепким и обладало хорошими перспективами. Если бы у него появился деловитый рукастый хозяин, то в считанные месяцы можно было бы превратить его в уютное жилище.

В зарослях крапивы, под кустом крыжовника, лежало старое деревянное большое корыто. Когда-то давно его кто-то перевернул вверх дном, чтобы там не скапливалась вода, но сделал это небрежно, так как один край оказался слегка приподнят над землей, отчего туда могли попасть разные мелкие животные.

Такое удобное место пытались облюбовать мыши, но они быстро смекнули, что в их распоряжении есть целый дом, а значит нет нужды селиться в таком тесном месте, где все же дают о себе знать превратности погоды и смены сезонов.

Зато там поселились пауки. Они построили там себе жилища из тонких нитей и вскоре даже таким маленьким созданиям стало тесно в корыте. Пищи там было мало, так как в само их логово редко когда заползала какая-нибудь букашка. А среди зарослей крапивы было нехилая конкуренция с другими пауками. Быстро оформилось негласное противостояние. Пауки в корыте недолюбливали пауков в крапиве за их сытость и благоденствие, а те в свою очередь сторонились жителей корыта, потому что они им казались какими-то замкнутыми, недружелюбными, высокомерными.

Изначально под сухими лакированными досками укрылось лишь несколько пауков. Это было обусловлено суровой необходимостью – тогда выдалось дождливое, холодное лето. Однако спустя много поколений такой рациональный подход забылся, и пауки в корыте считали, что обладают какой-то особой идеей. Что их жизнь в корыте имеет особый смысл и предназначения. И только в корыте возможно нормально выживать. Это была еще одна причина, по которой крапивные пауки избегали их.

***

Однажды выдалось неимоверно жаркое лето. Какие-то хулиганы подожгли траву на соседнем участке, и вся крапива выгорела. По счастливой случайности, успели приехать пожарные и потушить пламя, так что ни корыто, ни сам дом не успели загореться.

Пауки ликовали. Это было чудо. И это чудо оправдывало их многолетние неудобства. Был всеобщий праздник. Чувство собственного величия переполняло их маленькие тельца. Однако не все пауки радовались.

Была маленькая горстка тех, кто с опасением смотрел на обстановку вокруг. Они поняли, что такое может повториться, и не факт, что в следующий раз огонь потушат до того, как он дойдет до корыта.

Среди этих пауков «пессимистов» также были и пауки «футуристы». Они были еще мрачнее первых. Размышляя о прошлых годах паучьей истории, они полагали, что после жаркого лета наступит очень холодная зима. Настолько холодная, что земля под корытом промерзнет невероятно глубоко, и весь паучий народ погибнет.

По началу этих настроений никто не замечал. Но вскоре носителей этих идей стало больше, так что корыто стали охватывать волнения и политические распри.

Приверженцы старого порядка – их называли «корыточниками» - подавляли волнения, призывали остальных одуматься. Ото всюду звучали лозунги:

- Не раскачивайте корыто! Если его перевернуть, то мы все погибнем.

- Только в корыте можно выжить!

- Никаких морозов не будет! Морозы придумали крапивные пауки. И где же они теперь?

Было много репрессий, но все таки удержать паучьи массы правящий круг был не в состоянии. Погибшие за идеи «футуризма» становились мучениками в глазах народа. А в начале осени, когда вместо бабьего лета наступили заморозки, старый режим посыпался, и к власти, наконец, пришли «футуристы». Они быстро начали широкую подготовку к зиме, бросив все силы на сбор провизии и утепление щелей мхом и листьями.

Всеобщий энтузиазм спал после того, как выпал снег. До этого все зимы были дождливыми, с легкими заморозками. Но снег начинал падать лишь в декабре, да и то быстро таял.

Учение «футуристов» становилось реальностью с каждым днем все больше и больше. Холодало все сильнее и сильнее. На какое-то время это дало идейный всплеск общей сплоченности, потому что погода подтверждала все идеи правящей идеологии. Однако надежды на выживание в корыте угасали с каждым днем. Нужно было срочно что-то придумать.

***

Внезапно возникло по истине революционное, радикальное учение. Пауки, которые считали, что в корыте не выжить… а потому надо переселиться в дом и колонизировать его. Разрушить привычный мир, уйдя из-под лакированных досок, иначе все погибнут от холода. Свое учение они назвали «домизм».

Сначала их идеи шокировали других пауков. Покинуть корыто было немыслимо. «Футуристы» не были радикалами, они просто провозгласили новый вектор развития взамен старой обветшавшей изоляционной идеологии. Они также любили свое тесное жилище. Но теперь… Это были мысли другого уровня.

«Футуристы», обладая полнотой власти, пытались бороться с малочисленными «домистами». В ход пошли все старорежимные методы. Репрессии, цензура, запреты. Но в итоге все случилось также, как и ранее с властью «корыточников». С наступлением больших холодов идеология «футуристов» была сметена лозунгами «домистов»:

- «Футуризм» не справился с холодами!

- Вперед к светлому будущему в стенах дома!

- Долой правительство! Долой слабых соглашателей с погодой!

- На кону вопрос выживания паучьей нации!

- За порогом дома нас ждет обетованная земля!

Не трудно догадаться, кто взял верх. «Домизм» победил, холод оказался сильней.

Новая власть была радикальнее предшественников во всем. Они разработали так называемый «план пяти дней», согласно которому предстояло всему паучьему народу по снегу перейти со всем скарбом в дом.

Это было самое тяжелое испытание в истории жителей корыта. Многим было грустно расставаться с родным жилищем. Небольшая горстка пауков действительно осталась, уповая на волю случая или покорно ожидая гибели от холода.

Прочие же согласно с идеями «домистов» совершили титанический переход по снегу к стенам дома. Больше половины всех пауков погибла в этом предприятии. Кто-то замерз, кого-то сдуло ветром, кого-то склевали воробьи. Но все-таки задача была выполнена. Идеология «домизма» полностью себя оправдала. Паучий народ победоносно вползал в дом. Они были спасены от мороза и ветра.

Пауки расползлись по всему дому. Поскольку «домизм» строился на идее переселения в дом, то после свершения этого самого переселения, он перестал быть актуальным.

Главные идеологи «домизма» не отчаялись, они разработали новую концепцию – борьба за жизненное пространство против мышей, которые здесь прибывали в избытке.

Это было долгое и кровопролитное противостояние. Но все же пауки выжили грызунов из дома. После этого всем казалось, что можно расслабиться и жить спокойно, как раньше в корыте до всех этих потрясений. Однако идейная верхушка объявила, что мыши вероломно готовят нападение, которое может произойти в любой момент, поэтому надо сохранять верность идеям «домизма» и полная лояльность его идеологам.

Общий энтузиазм охватил паучий народ. Были освоены все части дома: углы, подвал, чердак и… печка. В печке был самый центр паучьего государства. Там было теплее всего, потому что она была каменной – все же щели в деревянных стенах дома порой давали о себе знать.

***

Со временем в головах пауков стало зреть недовольство. Главные «домисты» забирали себе львиную долю пищи, пользовались невиданными благами, имели неограниченный доступ к воде, а большинство жителей дома влачили бедное существование. Многие вспоминали времена «футуристов» и «корыточников», кто-то стоял на идеях «домизма»:

- Эх! Не победи тогда «домисты» «футуристов», мы бы жили сейчас в другом обществе! Выбирали бы сами своих правителей…

- Нам нужны реформы!

- Нет! Нам нужно вернуться к истокам, к идеям «корыточничества»!

- Не раскачивайте вы корыто! (это выражение сохранилось неизменным)

- «Домизм» – это единственно правильная идея, потому что он спас нас от морозов, он изгнал мышей!

К концу зимы от государства пауков откололся подвал. В начале весны чердак объявил о своей независимости. В середине ушли угловые пауки. В конце мая пауки в печи вынуждены были признать отказ от идеологии «домизма» и провести выборы.

Наступила спокойная жизнь. Никто не возвышался, не угнетал и не манипулировал паучьим народом.

***

В головах печных пауков быстро возникла идея о том, что они самые правильные пауки во всем доме. Поскольку они бывший центр государства «домистов», то значит обладают исторической преемственностью с «домизмом», а еще с «футуризмом» и даже с «корыточничеством».

Такой снобизм привел к ухудшению отношений с другими пауками. Подвал и чердак вовсе разорвали всякое общение, лишь углы продолжали поддерживать с «печниками» какую-то связь.

В середине лета в дом внезапно пришли… люди. Они деловито осмотрели все помещения, а потом принялись наводить порядок. Вымели пол, собрали паутину с углов и стен.

Для пауков это была катастрофа. Все «угловые» погибли.

Для «печников» однако это была идеологическая победа. Они провозгласили печь единственным местом, где можно спастись от новой катастрофы. Она большая, каменная, метлами и вениками их отсюда не достанешь, а значит они в безопасности. Потому что они самые правильные, у них есть какая-то сверхъестественная защита и удача. Так всегда ведь было. В древности погибли все крапивные пауки, а корыто осталось целым. Потом их предки совершили подвиг, освоив такие территории, которые и не снились другим паукам, победили мышей! И если бы не сидели по углам, да под полом и под крышей предатели, тогда бы до сих пор дом был бы под единым управлением. Ну, ничего, рано или поздно все они поплатятся за это. Вот… уже начали.

Лишь один самый старый паук не разделял всеобщей радости. Он не знал, для чего нужны печки на самом деле, но у него было чувство неправильности происходящего. Он думал, что люди все же и до них смогут добраться, но не знал, как именно.

Другие пауки над ним смеялись, считали его больным:

- Нас метлой не достать!

- Руки у людей коротки!

- Мы никогда не проигрываем, учи историю!

- Не раскачивай корыто (удивительно, но даже сейчас это выражение сохранялось)!

Отчаявшись вразумить собратьев, старый паук выполз из печи в один из октябрьских дней и ушел куда глаза глядят.

***

Вечером этого же дня мозолистые мужские руки наложили в печь дров, бересты… и подожгли.

На окраине поселка стоит старый дом. Новые хозяева поменяли обшивку, выкосили траву, так что теперь это очень уютное, приятное жилище. Ничем не примечательный провинциальный домик с подвалом и чердаком, где то и дело натыкаешься лицом на паутину, но такое есть во всех без исключения домах…

Демоны

Мальчик сидел на полу и играл в свои любимые игрушки. Он, как всегда выстроил солдатиков в красивые стройные ряды, подобные красочным иллюстрациям из военной энциклопедии. Он воображал себя сильным полководцем, который благородно борется с армиями зла. Мальчик думал, что если бы он стал таким вот военачальником, то никто бы не смог его больше обидеть, никто бы не сказал бы ему плохих слов, и он приносил бы людям ликование побед. Побед на демонами, несправедливостью и злом. Существуют ли демоны? Да. Мальчик это хорошо усвоил. Он видел их своими глазами. Видел их в пьяной ехидствующей улыбке отца, в его мутных от алкоголя глазах.

Очередной хмельной возглас в сторону телевизора...

Мальчик вздрогнул и продолжил дальше проводить свой маленький парад игрушек. В голове у него играл Радецкий марш Штраусса, его любимая композиция. Такая торжественная, такая пафосная, под нее так и хочется эпически размахивать руками, что он всегда и делал.

После парада будет масштабная (по меркам ковра, конечно) битва хороших с плохими, где хорошие несомненно победят. Непременно будет момент, когда вот-вот проиграют, но в последний момент их что-то или кто-то спасет.

На этот счет в памяти маленького полководца сохранена еще одна праздничная композиция. Название, правда, он не знает, но это и не нужно вовсе. Потом, когда он повзрослеет, то натолкнется случайно на эту мелодию, к тому время накопится уже много-много таких мелодий из детства. Он будет слушать ее, курить и смотреть в ночь через окно.

Смотреть в окна начинаешь любить с детства.

Все же ко всему привыкаешь. Мальчик играет в игрушки, надеясь, чтобы его отец не сотворил, не выкинул какую-нибудь пакость, не сказал опять что-то злорадственно-отвратительное. Так говорят демоны, и они правда существуют. Мальчик знал это и видел каждый раз одно и тоже. В это раз вроде все спокойно. Мама, как всегда в такие дни, сидит на кухне, завернувшись в плед или в полы халата. Ему было жалко ее, и каждый раз больно было смотреть на то, как она переживает такие моменты, как ее голос становится почти неслышным, а лицо болезненным. Она ведь не может просто сидеть и играть на полу. А он может, но от этого не легче.

Вот бы забрать ее во дворец, который вчера он вчера нарисовал. Там все придумано для уютной, спокойной жизни. Там даже есть космопорт и метро. И телескоп, и жирафы, и…

Спокойнее всего в такие дни, когда ты засыпаешь. Именно, когда засыпаешь, проваливаясь в дрему. Когда только ложишься в постель, страх, что что-нибудь случится, преследует тебя в мыслях, не позволяя укрыться от него. Но потом твои преданные верные рыцари подхватывают тебя и несут в царство сна. У них очень красивые доспехи. И очень крепкие, такие, что их не пробьют зубы и когти драконов и чудовищ.

Со стороны дивана послышался кашель. Мальчик слегка дергается перед тем как уснуть.

Демоны существуют, он видел их своими глазами.

Лист

Осень бывает разной, и это хорошо видно. Начало теплое, золотистое, отдающее запахом чая и теплом солнечных лучей, просвечивающих через ветви бордовых кленов. Середина дождливая, облезлая, с запахом мокрой серо-желтой травы и домашнего чая – ведь в пасмурную погоду лучше всего сидеть в уюте и безопасности своего жилища. Конец осени – это уже практически зима. Холод, лед, но снега еще очень мало, и есть что-то завораживающее в этом застывшем, но пока не окрашенном в белый цвет, мире. Даже замерзшая грязь под ногами удивляет, ведь раньше она все время затягивала в себя ноги прохожих, а теперь будто превратилась в камень, а вместе с ней застывают и опавшие листья, и следы подошв ботинок, и вообще все на свете.

На краю большого города между рядами гаражей и старым пустырем росло несколько молодых деревьев. От кирпичных приземистых коробок с машинами внутри их отделяла широкая грунтовая дорога, уходящая куда-то далеко в какие-то поля и перелески, которые с размахом расположились за дорожным знаком с перечеркнутым названием города. Там не было никаких ограничений для того чтобы быть собой, не было стен и асфальта. Березы и ели росли вверх, птицы вили гнезда, и кто-нибудь из людей порой заходил сюда, чтобы отдохнуть от непрекращающейся шумной спешки и прямых углов. Молодые деревья всегда первыми встречали этих странников между мирами.

В один из ранних октябрьских дней через гаражи прошла пара: девушка и юноша бодро шагали навстречу пустырю по покрытой разноцветными листьями земле.

Листья были повсюду, такие разные и одинаковые одновременно, но один из них выделялся. На нижней веточке висел небольшой аккуратный ярко-желтый листик с дырочкой по середине. То ли это летом так постаралась гусеница, то ли какой-то затейливый романтик, но эта дырочка была в форме сердца.

На обратном пути девушка толкнула локтем в бок своего возлюбленного, указывая в сторону разноцветной древесной листвы. Она хотела вместе собрать гербарий, ей нравилось, как юноша говорил ей о коллекциях сухих растений своей бабушки, и ей хотелось непременно повторить это. Он сказал что-то, улыбаясь, и они заторопились в город. Наверное, это снова была какая-то спешка. Ведь нам, людям, к сожалению, всегда приходится куда-то спешить.

Листочек висел на ветке и спустя месяц, когда все его соседи давно уже опали, а вокруг все было серым и влажным. По-прежнему такой же желтый он будто бы был посланником солнца из прошлого, маленьким лучиком ушедших теплых и светлых дней.

В перерыве между бесконечными дождями здесь снова появилась та пара. Теперь они были какими-то немного чуждыми друг другу. В ее глазах блестела грусть, а в его – напряжение. Возвращаясь домой, они опять остановились у дерева. Девушка с печалью тихо проговорила, что они так и не собрали гербарий, на что юноша лишь уныло вздохнул. Вдруг, их взгляд упал на одинокий лист.

В нем было напоминание об их счастье. Проблемы и раздоры могут случится всегда, но как важно уметь вспомнить о том, что когда-то вас соединило вместе что-то другое, и это что-то объединяет вас до сих пор.

- Смотри! Тут сердечко на листе. – Неожиданно бодро для самого себя проговорил юноша и обнял свою возлюбленную.

- Ах… и правда! Как здорово! – Улыбнулась она в ответ на его тепло.

Так и стояли они, обнявшись под черной мокрой веткой с ярким желтом листком, пока не начался очередной бесконечный дождь.

Через пару недель ночью большими пушистыми хлопьями выпал первый снег. К полудню следующего дня он растаял, и через три дня на смену ему пришёл холодный порывистый ветер. Листок трепетал на стылой ветке. Внезапно он оторвался от родного дерева и, влекомый хлестким потоком воздуха, наискосок устремился вниз, прямо в большую грязную лужу, которая всё никак не могла замерзнуть. Казалось, это конец. Лист утонет в ледяной мутной воде и сгниет там, не оставив после себя ничего.

Новый порыв переменчивого ветра подхватил несчастный листок и понес куда-то над серой землей куда-то в сторону гаражей.

Возле длинного ряда однообразных кирпичных домиков стояла старая грузовая машина. На ее лобовом стекле под дворниками скопилось немного серых жухлых листьев и один желтый, который цветным пятнышком выглядывал из-под своих почерневших собратьев.

Утром к машине подошел кряхтящий тучный пожилой усатый мужчина, от которого пахло крепкими сигаретами и недорогим черным чаем. Усевшись на водительское кресло, он вздохнул, закурил и, выпустив облако голубоватого дыма, завел грузовик. Снега или дождя не было, поэтому дворники вместе с листьями остались непотревоженными. Грузовик отправился в путь за город.

Водитель слушал какие-то незатейливые песни о любви, разлуке и детстве, курил и пил чай пирожками в придорожных кафе, а кругом был сплошной лес. Стены из елок и сосен, которым, казалось нет конца, будто вся жизнь – это широкая трасса между хвойными деревьями. Серая дорога, серое небо и темно-зеленые великаны стражники.

Эта картина потом все же сменилась другой: нескончаемые поля. Какие-то из них были вспаханы, какие-то просто зарастали, где-то лежали большие рулоны сена, а где-то это же само сено, как в старые добрые времена, было собрано в гигантские стога.

К вечеру грузовик въезжал в горящий разноцветными огнями город. На трассе он был одиноким путником, свидетелем дороги, зрителем всех тех пейзажей, которые сопровождали его недолгое странствие. Стоило только проехать заветный знак с названием города, как нечто особенное превращается в обычное, растворяется в потоке таких же спешащих куда-то машин, ничем не примечательных друг для друга, но также имеющих свою волшебную историю путешествия, которая, к сожалению, никому не интересна.

Пока они стояли в пробке, пошел снег с дождем, водитель, в очередной раз закурив, привычным движением включил дворники. Пара резких движений, и капли воды, пропадают с лобового стекла, а откуда-то снизу вырывается маленький сноп коричнево-черных листьев. Вместе с ними вверх и вбок взлетает яркое желтое пятнышко. Усатый мужчина завороженно провожает взглядом уносимый переменчивым ветром листок. Порой так бывает, что какая-то мелочь становится, возможно, самым необычным, что ты видел за последнее время.

Листик пролетел над машинами и упал, придавленный влагой, на качели во дворе многоэтажного дома. Светил одинокий фонарь, и вода стекала вниз по толстым ветвям высоких тополей. Ветер усиливался, как бы прогоняя остатки осени, желая скорее принести и в эти края что-то холодное, зимнее.

Через час дождь стих, во двор на позднюю вечернюю прогулку вышла маленькая старушка в пальто. Ее тонкие руки, покрытые морщинами, двигались с какой-то благородной грацией, ее старость не была ей в тягость, это был романтичный тихий эпилог красивой и насыщенной жизни. Это чувствовалось в каждом ее движении. Она подошла к качелям, и ее взгляд упал на маленького желтого гостя. Улыбнувшись, она что-то прошептала и элегантно убрала листик в карман пальто.

Дома она его высушила, а потом поместила в альбом. Каждый год она собирала что-то необычное, растения какой-то неправильной формы и красивые цветы. Желтый листок с сердечком занял свое заслуженное место в книге, которая пахла всеми временами этого года: от пихтовых иголок до бардовых кленовых листьев. Он был последним, кто туда попал.

В новом году она не больше не собирала гербарий. Женщина спокойно и тихо ушла туда, где запахами цветами всех сезонов можно наслаждаться вечно. В большой и светлый сад. Теперь умелые руки в предприимчивой конторе делали погребальный венок, а со всех концов земли собрались родные и близкие люди проститься с ней.

Хмурый юноша разбирал бабушкины вещи в ее квартире спустя несколько дней после похорон. Он листал ее альбомы с фотографиями и цветами. Какие-то из них они собрали вместе, когда он был еще ребенком. Ее последняя коллекция открыла перед ним недавние воспоминания. Как он ездил к бабушке в начале прошлого года. Весна и его первый поцелуй с… Солнечное пряное лето и бабушкины истории. Осень, радостный звонкий смех, чай и объятия. Жаль, что ничего нельзя вернуть. Ни бабушку, ни… осень.

Его пальцы перевернули последнюю страницу. Там тот самый листок, свидетель ушедшего года. Он взял его и смотрел сквозь маленькую дырку в форме сердечка на фотографию бабушки и девушки, с которой он гулял той осенью. Бабуля так и не убрала ее фото, несмотря на то, что они уже расстались. Они обе смотрели на юношу через желтую прорезь в виде сердца, но одну уже нельзя было вернуть, а другую… Он положил листик на место и дрожащей рукой набрал на телефоне заветный номер.

***

Их квартира находится в доме на самом краю большого города. Из окон открывается красивый вид на лес. Темно-зеленые ели и какие-то непонятные деревья, которые каждую осень становятся желтыми.

Теперь каждую осень они собирают гербарий, и в начале, и в конце нового альбома они обязательно кладут маленький желтый листик. Такой же маленький листик когда-то преодолел огромное расстояние, чтобы снова соединить их. Эту историю они рассказывают детям каждый раз, когда в город приходит волшебная золотая пора, такая разная, капризная, но прекрасная.

Он увидел поезд

Было темно, человек стоял на железнодорожном переезде. Не успел перейти, поезд слишком близко, остается только ждать. Несколько минут не жалко, торопиться некуда. Привычное неуклюжее движение, и длинная сигарета испускает сизый дым. На улице легкий заморозок, и дым заметен хорошо.

В такие моменты словно нет ничего вокруг, кроме тебя и сигареты… и ветра. Но друг гудок, яркий желтый свет откуда-то сбоку и в твою мимолетную жизнь врывается поезд. Большой, шумный, целеустремленный. Будто живой. Самый настоящий поезд. Реальнее просто нет. Свет фонарей на переезде падает так, что освещает небольшой кусок, шириной в один вагон.

Из темноты в темноту мелькают цистерны, контейнеры и еще какие-то причудливые емкости. В детстве было счастьем, если проходящий товарный вез танк или прочую технику. Сейчас на танки было наплевать. Надписи на вагонах были интереснее, чем их содержимое. Поезд в эти минуты был интереснее, чем то, что ждет по другую сторону железной дороги.

Он был реальнее. Настолько настоящим, настолько здесь и сейчас, что казался волшебным. Облезлая краска, замасленный металл, жуткий грохот восхищали, приковывали взгляд.

Человек был благодарен этому поезду. Обычно приходилось все время куда-то спешить, что-то делать и куда-то идти. Он не умел смотреть. Только говорить и думать, когда говоришь. Мог что-то сделать руками, но видел плохо, несмотря на отличное зрение. Хорошо, что гудок слышно хорошо. Теперь есть пять минут, чтобы посмотреть.

Тяжело наслаждаться чем-то одинаковым долго. Звезды многим скоро надоедают. Картины не хочется пересматривать. А еще все всегда заканчивается. Сказочная ракета умчалась грохотать на других переездах для других прохожих.

Порыв ветра – последнее, что осталось от этого чуда. Сигарета закончилась. Время бросить непринужденный взгляд на небо. Там тучи, завтра обещали снег и, похоже, не обманывают. В облачном проблеске видна звезда. В любое другое время ее бы никто не заметил.

Сутулясь, человек пошел своей дорогой. Его ждет что-то очень интересное и кто-то очень счастливый. Это хороший человек, как и все люди, что стоят на этом переезде.

Поезд остановил время, бесконечный поток обидчивых мыслей о прошлом и унылых фантазий о будущем. Поезд был здесь и сейчас, он был настоящим. Он был, словно само время.

Неумолимо несется вперед, освещая путь перед собой. Повернуть вспять нельзя. Впереди тьма, позади тоже. Есть только узкий переезд, освещенный бледными фонарями.

Темнота пугает, если думать о том, что в ней может быть. Но зачем думать об этом, когда ты стоишь под светом и смотришь на звезду над твоей головой?

Человек спешил. Такая была у него натура – спешить. Он был благодарен поезду. Теперь он не думал о том, что в темноте. Ведь этого все равно никто никогда не узнает.

Лучше слушать

По узкой улице шли две молодые пары, была теплая майская погода, ближе к одиннадцати часам вечера, это была окраина большого города, район с невысокими пятиэтажными домами. Машин не было, поэтому можно было спокойно гулять прямо по проезжей части. Четверо друзей выбрались из своих маленьких миров, чтобы хорошо провести время друг с другом.

У Анджея Сапковского в его книгах есть «Сопряжение сфер» - космическое событие пересечения разных планет, в результате которого разные диковинные и кошмарные создания проникли в мир главных героев.

Что если встреча с другим человеком – это тоже некое «сопряжение сфер»? Также как у польского писателя, из внутреннего мира наших близких и друзей на нашу душевную поверхность проникают свои чудовища и свои эльфы и наоборот.

По большей части мы постоянно кружимся в каком-то рутинном хороводе повторяющихся событий, и как приятно иногда прогуляться, посидеть в кафе или просто поболтать со старым другом!

Лиза и Никита, Ира и Ваня. Две пары, которые познакомились в ВУЗе на первом курсе. Сейчас только-только подходил к концу второй, а у них уже круто поменялась жизнь по сравнению с тем, что было год назад.

Никите откровенно надоела учеба, он стал баристой и ждет письма об отчислении, на которое ему, будем честны, все равно. Он любит панк-рок, философию и вкусно готовит, пока ему нравится его работа, совершенствование в области кофе приносит высокому голубоглазому блондину большое удовольствие.

Его девушка Лиза работает продавцом в супермаркете. Она невысокая, миниатюрная кареглазая брюнетка с правильными чертами лица, ей нравится артхаусное кино и танцевать. Переменчивый волнообразный характер часто бросает ее то в тоску, то в восторг, то в раздражение, то в нежность, но флегматичность Никиты в нужный момент сглаживает эти острые углы.

Рядом с ними, мечтательно смотря по сторонам, шел Ваня, его руку держала спокойная тихая Ира. Ваня был рыжим с романтиком, любил фантазировать. Сейчас он перебивался какими-то подработками и не очень понимал, чем будет заниматься в жизни. Универ ему был интересен, но он был слишком несобранным, чтобы относиться к учебе серьезно.

Ира сжимала Ванину руку и наслаждалась вечером. У нее тоже была романтичная натура, а сама она походила на сказочную белокурую фею, которая любит рисовать и рукодельничать. Она тоже не очень четко видела свое будущее, возможно это и сблизило ее с рыжим пареньком.

Был еще пятый друг – Саша. Он редко выбирался куда-то вместе с компанией и вообще был как-то больше сам по себе, задумчивый, наблюдающий, любящий одиночество. Большие компании были не для него. Много ли толку собраться вчетвером, впятером, чтобы в итоге разбиться на пары, где каждый беседует о своем, изредка вбрасывая какую-то шутку или историю в общий котел разговора. Ему такое не нравилось, он любил быть с кем-то вдвоем, самое большое, втроем. В таком случае можно по-настоящему прочувствовать человека, можно серьезно поговорить о важном, с искренней, а не наигранной непринужденностью поболтать о чепухе или просто хорошо помолчать, разделяя тишину друг друга.

Сейчас, поздним майским вечером Саша сидел во дворе своей многоэтажки и курил сигарету, задумчиво глядя на звездное небо в обрамлении тополиных ветвей. Через несколько кварталов от него две пары попрощались на переулке, парни пожали друг другу руки, а девчонки обнялись, задорно хихикая и улыбаясь.

- Знаешь, Вань… - начала взволнованно Ира, - я тут с Лизой говорила, пока вы в магазин за сигаретами ходили…

- Та-а-а-к, и что говорит? – ответил Ваня, улыбаясь. Ему нравился этот теплый вечер, а завтра им обоим никуда не нужно было идти, поэтому можно было не торопиться домой и лечь позже.

- Никита не слушает Лизу, постоянно игнорирует ее проблемы, не проявляет инициативы… нигде, кхм… Иногда довольно груб с ней, постоянно занят собой и своими желаниями, не заботясь о ее развитии. Там много еще чего.

- Ох… не ожидал такого от него. Если честно, даже как-то не верится. Он всегда так мило с ней обходится, дома в основном он готовит, любит чистоту. Хотя… с другой стороны… я его давно знаю, но он почти не говорит о том, что у него на душе.

- Ну, видимо, в этом и дело… Лиза со мной поделилась, что ей очень тяжело бывает с ним, будто он не слышит ее.

- Хмм… Может, я как-нибудь поговорю с ним? Как раз в понедельник хотел зайти к нему в кафешку.

- Ой, не зна-а-а-а-ю, правильно ли это, ну, в общем, если что, то я ничего тебе не говорила.

- Конечно-конечно, Ириш, - улыбнулся рыжик.

Выходные прошли хорошо, а в понедельник Ваня действительно зашел к Никите на работу. Выпив ароматный кофе, он начал потихоньку издалека распрашивать друга сначала о работе, потом о всякой философской чепухе и потом очень аккуратно и ненавязчиво перешел на тему их отношений с Лизой. Никита в своей флегматичной манере ответил парой общих фраз, какой-то абсурдной шуткой про шляпу и спокойно съехал с темы лирики на не менее важную тему футбола.

После того вечера отношение к Никите у Вани и Иры начало меняться. Каждый раз, когда они собирались в одной компании с ними, возникало неловкое молчание. Друзьями двигали лучшие и благороднейшие чувства - они хотели помочь бедной Лизе, желали счастья и благополучия Никите, но вместо этого начинали отдаляться. Тяжело реагировать на чужие разлады, когда ты сталкиваешься с ними в первый раз так тесно, или если ты уже переживал что-то похожее, но это всегда было болезненно и мучительно.

Во всей этой маленькой истории только Саша оставался самим собой. Он жил своей жизнью, помогая друзьям тогда, когда это было нужно. Нельзя было назвать его чёрствым или безучастным, просто у него было своё видение происходящего. Ира и Ваня с жаром рассказывали ему о том, как тяжело и сложно приходится Лизе с Никитой, что им тоже непросто оттого, что Никита их хороший друг, а тут происходит такое... Саша молча слушал их, закуривал сигарету, задумчиво смотрел на небо и молчал. Он любил своих друзей за то, что им всегда было что сказать, но его время говорить ещё не пришло.

В конце лета неожиданно, словно яркая молния, Лиза с Никитой расстались. По всем канонам жанра, это был дождливый день, на улице было грязно, а на душе тоскливо. Лиза попросилась к Вани с Ирой пожить неделю-другую, пока не найдёт жильё. Весь вечер она плакала на плечах подруги, заглушая свои чувства недорогим вином.

Друзья, как могли, сочувствовали ей, молча осуждая другого своего друга. Через неделю Лиза уехала к родителям в пригород. У неё все потом будет хорошо, но сейчас ей приходилось переживать болезненное и трудное расставание.

Разговаривать с Никитой никто не хотел. Была какая-то обида за Лизу, максималистское обострённое чувство справедливости, присущее молодым людям. Казалось, что их дружба закончилась таким вот некрасивым образом.

Через пару недель Ира, сжав руки в кулаки, пошла в кафе, где работал Никита. У них произошёл долгий разговор, начавшийся с упрёков, перешедший в откровения и завершившийся слезами и сочувствием.

Тем же вечером, взбудораженная Ира рассказала своему парню о том, что услышала от Никиты:

- Ваня! Представляешь, я сегодня проходила мимо Никитиной кафешки, ну и дёрнуло меня туда зайти.

- Та-а-ак... - протянул рыжик, готовясь к интересным сюжетным поворотам.

- В общем, мы с ним поговорили... Это было... Было столько искренности, сколько я никогда от него не слышала. Он очень переживает, что мы от него отдалились из-за всего этого. Пьет по выходным, его только работа спасает и родители, ему очень одиноко.

- Тааа блин... Че он не сказал то... Дурак блин. - в голове Вани было сожаление.

- Там вообще всё не так было, как мы думали. Он рассказал, что Лиза очень много им манипулировала. Ну... Ты знаешь, у неё сложный характер, она холерик, вот это вот всё... Да.

Ира рассказала удивленному Ване и о порезах на Лизиных руках, и о проблемах с алкоголем, и о том, как Никита пытался помочь своей возлюбленной. Не всегда успешно, далеко не всегда. Да и что тут сделаешь, когда не знаешь и не умеешь правильно себя повести и сказать нужные слова в нужный момент. Это только в кино все можно решить, просто поговорив один-два раза, в жизни не всегда удаётся понять друг друга, а если и удаётся, то не всегда правильно.

***

Ваня неспеша шел по улице. Было тепло, середина сентября радовала погодой. Небо было серым, но без дождя. Рыжий паренек смотрел на красивые золотые листья, что были повсюду: под ногами, на деревьях и даже в воздухе, переносимые ветром с места на место. Это была та самая улица, где они так беззаботно гуляли вчетвером несколько месяцев назад. Тогда все еще было хорошо, а сейчас… он не знал. Сейчас все изменилось, и это было так странно, и так непонятно. Будто та прогулка была чем-то сказочным, какой-то былиной, легендой из прошлого.

Он дошел до старого деревянного наполовину обвалившегося мостика на берегу большого водоема на краю города. Это было место, которое любил Саша, и Ваня знал об этом. Сегодня была чудесная погода, рыжик верил, что его друг будет там. Так и было.

- Привет.

- Привет… - ответил Саша слегка обернувшись. Он рыбачил, свесив ноги с моста. Рядом была банка пива, пачка сигарет и какая-то книжка.

- Клюет? – улыбаясь, задал Ваня классический (или скорее стереотипный) рыбацкий вопрос.

- Пока нет. Присаживайся.

Рыжий паренек со вздохом уселся и спросил, кивком указывая на книгу:

- Что читаешь?

- Бродский. Стихи. Самое то сейчас.

- Ну, может быть.

- Будешь пиво? – он не предлагал сигареты, потому что знал, что его друг не курит.

- Да. Давай. – Ваня пригубил бутылку, а Саша закурил. От них в сторону воды пошла тонкая сизая струйка дыма.

- Ты знаешь про Никиту?

- Да. Я ездил к нему на днях. Не бросайте его, он очень в вас нуждается, просто никогда не скажет об этом.

- Хорошо, Сань… эхехех… - вздохнул рыжик, делая два больших глотка пьянящей жидкости.

- Да да.

- В итоге ведь ты оказался прав. Надо было сразу выслушать Никитин взгляд на всю эту ситуацию, а не отдаляться от него. Но ведь мы пытались с ним поговорить, он никак не открывался… - Ваня хотел выговорится, хотел снять с себя какой-то груз ответственности за всю эту историю.

- И не открылся бы… - ответил Саша, втягивая никотиновый дым, - Он такой человек. И он… человек, а не консервная банка, его нельзя вскрыть. Вообще никого нельзя вскрывать. – Последнее предложение он произнес с нажимом, обращенным не к Ване и Ире, а к кому-то за пределом их компании, возможно, ко всем людям на свете.

- И как быть? Что было бы правильно сделать? Что бы ты сделал? – рыжий паренек выглядел жалобно.

- Лучше было бы молчать и быть хорошим другом. Есть такая древняя мудрость про камни, что есть время их разбрасывать, а есть время их собирать. Ко всем разный подход. С Никитой вы не угадали.

Ваня задумчиво смотрел на воду. Минут пять они просто сидели и молчали. Подул сильный ветер, и на высоких тополях, растущих на берегу водоема, громко зашелестели листья. Еще один порыв ветра, серые облака на небе расступились, и через образовавшийся ярко-синий проем на двух друзей выглянуло солнце. С тополей полетели сухие листья, волшебным образов превратившиеся на солнце в золотые. Шелест, листья и солнце. Они падали и падали на тихую водную гладь, Саша улыбаясь курил, а Ваня выдохнул так легко, как никогда, наверное, не дышал до этого. Двое молодых людей приветливо рассмеялись настигнувшей их радостной красоте.

- Знаешь… - тихо произнес Ваня, - я внезапно для себя понял, что лучше слушать, чем говорить.

- И рыбачить, - ухмыльнулся Саша.

- И рыбачить, - весело согласился рыжий парень.

Так и остались они наедине с тихой водой, теплым солнцем и переменчивым ветром, а впереди была долгая и счастливая жизнь для всех пятерых таких разных и одновременно чем-то похожих друг на друга друзей. Бутылка опустела, сизый дым рассеялся, а поплавок под мостом задергался, и это было хорошо.

Шторы

Шторы были умопомрачительно красивы. Тот, кто сидел сейчас в комнате, где они висели, завороженно смотрел на то, как они пропускают яркий дневной свет сквозь себя. Его жилище немного наполнялось светло-коричневым цветом светло-коричневых штор. Было бы очень интересно, если бы цвет ткани менялся каждый день, тогда в солнечную погоду белые стены и рыжая мебель окрашивались бы в другие оттенки. Всего-то нужно пропустить свет через цвет.

Может быть такое, что с людьми похожая история. Каждый раскрывает себя по-разному с разными людьми, что-то перенимая, а где-то тускнея. Непрекращающийся калейдоскоп. Тот, кто сидел сейчас в комнате, чувствовал себя уставшим. Иногда бывает так, что хочется куда-то убежать от чего-то, сам не знаешь от чего. Хочется купить билет на другой конец земли или чтобы однажды утром все, что тебя окружает, оказалось сном. Но какой тогда должна быть настоящая жизнь? Это тоже непонятно. Просто стойкое чувство неправильности происходящего. Будто есть что-то фальшивое вокруг, пусть и не происходит чего-то плохого. Этот человек был молодым, он просто не знал, какое его место в мире, где у всего есть свое место. Шторы висят на гардине. Гардина над окном. Окно в стене. Солнце на небе. И все для чего-то да нужно. Во всем есть смысл. Солнце светит, его лучи попадают на землю, проходят сквозь оконное стекло и немного просачиваются сквозь светлую коричневую ткань. Это завораживает. Это красиво и понятно. Но вот этот человек не понимает сам себя. В чем его смысл? Он понимает, что все слишком сложно, но порой так хочется, чтобы все было простым и понятным, как эти шторы. И красивым. Когда он гуляет, то часто смотрит на птиц и завидует им. Он любит птиц, они изящные на его взгляд и умеют летать.

В детстве бабушка часто спрашивала его, летает ли он во сне. Она часто летала во сне, когда была маленькой. Он не летал ни разу, поэтому всегда завороженно смотрел на полеты птиц. Это красиво. Это свобода, поэтому это красиво. Будь у него крылья, он бы непременно полетел бы туда, где есть много холмов и высоких деревьев. В какое-нибудь такое удивительное место, где просто… красиво. Ему нравилось это слово. Оно словно бы перекатывалось по языку.

Он не умел летать, как и все люди на свете. Через пару часов ему надо было пойти на работу (которая, в целом, ему даже нравилась), как и всем людям на свете. Идя по дороге, он смахнет привычным движением руки столь же привычную меланхолию, и улыбнется коллегам, как и все люди на свете.

У этого человека все прекрасно, но порой перед сном или, глядя на шторы, он думает о том, куда он полетит в следующей жизни. Как и все люди на свете.

Тяжело быть вещью в мире вещей. Вещь знает для чего она нужна. Человек не вещь, пусть порой и стремится ей стать. Человеку тяжело принять свою сложность. Может быть поэтому многие и летают в детстве во сне, а те, кто не делал этого, мечтают о полетах, став взрослыми?

Человеком быть непросто. Но если попробовать, то можно увидеть красоту во всем, что есть вокруг.

Шторами можно восхищаться из-за их простоты. Можно и потому, что это просто красиво…

МыШинная история

Как прекрасны поля и леса средней полосы! Необъятные живые полотна пересекают тонкие серые полосы железных дорог и автомобильных трасс. Там шумят и все время куда-то спешат убаюкивающе стучащие поезда и ревуще жужжащие машины. В стороне от этого ели, сосны, березы, поля, перелески, сочная летняя трава, отдающая ночной прохладой, туман раннего утра, какие-то кочки, вросшая в землю резиновая шина и много воды.

Полевая низина. Это было место, куда сходились три больших, но пологих холма. Люди из местных деревень и поселка протоптали свои тропинки и укатали свои колеи где-то в стороне от этой низины ведь здесь все время было влажно. Из оврага между двумя холмами вытекал маленький ручеек, который переходил в большую лужу (по-другому это не назвать) в самом сердце низины. Весной весь растаявший снег сходил сюда, и вода стояла здесь до самого мая. Летом под палящим солнцем все испарялось, но большая лужа с тоненьким ручейком оставались. Еще здесь оставалась мягкая влажная, иногда хлюпающая под ногами земля, хвощ, много комаров и лягушек.

В высокой и густой от обилия воды траве было безопасно от иссушающих ярких лучей, а в воде постоянно появлялись новые поколения комаров, которыми можно вдоволь насытиться. Годами лягушки жили здесь, растили потомство, квакали свои любовные песни во время брачного сезона, собираясь в целые квактеты, поддерживали друг друга, ссорились и мирились, создавали семьи, оберегали головастиков от птиц и замерзали на зиму (что для лягушек совершенно нормально).

Немного поодаль от лужи лежала большая, давно вросшая в землю, тракторная шина. Никто из людей или животных не знал, откуда она здесь появилась, всем казалось, будто она находится здесь с незапамятных времен.

Шина стояла на небольшой возвышенности (по меркам низины, конечно). Благодаря этому весной ее не затапливало, и она становилась большим серым островом. В ней жили мыши. Пространство внутри покрышки давно заполнилось землей, и они изрыли его своими маленькими туннелями и норками. Поскольку это была окраина низины, то вода от острова отходила довольно быстро, и уже в конце апреля можно было ступать своими маленькими лапками на мокрую землю.

До этого момента помогали лягушки. У них с мышами был древний договор. Детали того, как и когда он был заключен, неясны, но правила, сохраненные на берестовой рукописи, были незыблемы:

«Вели́кое низинное є҆́зеро си́рѣчь Лужа беретъ подъ сво́й покро́въ Че́рную Шину си́рѣчь колесо̀ ко́е оста́влено бы́сть людьмѝ в мѣ́стѣ ѻ҆́номъ в лѣ́то отъ проистеканїе ручьѧ [не читаемо]. Мы́ши ѻбѧзуютсѧ служи́ти верою и пра́вдою лѧгушкамъ. Защища́ти и҆́хъ зимо́ю очищати отъ снѣ́га и҆́хъ жили́ща и делитесѧ пи́щею ѻсенїю. Лѧгушки же будутъ давати мышамъ пропита́нїе и защи́щати их весно́ю. Бы́сть та́ко отъ ны́нѣ и вовеки».

Каждый год и лягушки, и мыши продирались не только через холодный снег и мокрую траву, но и через малопонятные древние символы и устаревшие слова, которые вряд ли кому-то были бы нужны, если бы за ними не стояло реальной власти и силы.

Каждую весну лягушки снабжали жителей Шины всем необходимым, перевозили их на берег на своих спинах, спасали тех бедолаг, кто случайно падал в воду и многое другое. Летом все жили в гармонии, не особо вникая в дела друг друга, а осенью уже наступала мышиная очередь исполнять обеты: копать лягушкам норы для зимовки (или восстанавливать прошлогодние) и делиться пищей. Зимой все лягушки поголовно замерзали в заранее подготовленных грызунами убежищах, а мыши должны были до весны следить за тем, чтобы с ними ничего не случилось, чистить подземные туннели от снега и в целом поддерживать чистоту и порядок в лягушачьих владениях.

Так продолжалось много лет, это был устоявшийся порядок вещей, которому все привыкли, а если вдруг возникали где-то какие-то вольнодумцы или радикалы, то их предложения быстро тонули в рациональных доводах большинства. Шина не выживет без Лужи. Луже удобно то, что у нее есть Шина. Лягушки гордились тем, что у них был такой союз с грызунами, никто в округе не мог себе позволить такого, везде мыши никак не пересекались с земноводными. Наиболее важные и умные лягушки иногда даже называли Шину амбаром Лужи. Это слово кто-то когда-то услышал у людей, и оно хорошо подошло для описания их уклада. Каждой осенью, когда все хладнокровные животные вокруг начинали испытывать большие трудности и стремились быстрее впасть в спячку, к покрытым высокой пожелтевшей травой кочкам в центре Низины стекались мышиные караваны с семенами, ягодами, жучками, червячками, личинками, мухами и прочими съестными вещами, которые им было проще добыть в прохладной траве, чем медлительным из-за погоды земноводным.

Иногда в мышином обществе вставал вопрос о переезде. И действительно, что мешает летом или осенью вырыть норы где-нибудь в другом месте, на склонах холмов вокруг, например, или вообще уйти за их вершины? Бывало так, что находилось несколько смельчаков, которые покидали родной дом, но таких было очень мало, и они были либо очень идейными, либо очень странными, что в общем-то во многом одно и тоже.

Мыши просто привыкли к такой жизни, у многих были деловые и дружеские связи с центром Низины, мало кто хотел бы разрушить союз, существующий веками. Весной никто из хищников не мог достать сереньких обитателей старой покрышки, летом с этим помогали лягушки, они хорошо понимали в обороне, делали копья из сухих травяных стеблей и большой кучей могли отогнать лису или бродячую собаку. Годы жизни в низине научили этих земноводных бороться за свое существование – с разных сторон постоянно приходила какая-нибудь напасть.

Грызунов устраивало такое покровительство. Зимой, правда, было тяжело, но они уходили в норы поглубже и надеялись на лучшее. Они считали, что им очень повезло с Шиной. Ее не брала никакая погода, она хороша укрывала от непогоды и больших зверей. Многие считали, что такой уклад жизни будет вечно. Лягушки в свою очередь подливали бензина в… лужу, рассказывая о том, как тяжело живется мышам в других местах. Там, за пределами травянистой Низины серые несчастные зверьки как на ладони перед птицами, там дожди затопляют норы, а бродячие собаки не дают покоя днем и ночью. Мыши внизу не общались с мышами наверху. Все их отношения ограничивались Лужей, и всем их миром был нерушимый крепкий лягушачий мир.

«Шины со смещенным слоем являются наиболее распространенным типом шин для тракторов. Они изготовлены из перекрывающихся слоев шнуров с резиновым покрытием, известных как слои, расположенных под диагональным углом от борта к борту. Двухслойные шины отличаются высокой прочностью и выдерживают тяжелые условия работы» - в сети много можно прочесть о прочности шин. Обитатели низины между холмами не имели доступа в интернет, но для них была очевидна простая истина - шина будет здесь вечно (ну, или почти), и таким же вечным будет сожительство амфибии и грызуна, и ничто не сможет разрушить этого странного союза.

***

Однажды в жаркий июльский полдень пьяный тракторист Никита Кузьмич решил утащить к себе шину, что уже который год валятся в низине между холмов. Зачем она ему была нужна, он толком не знал, это была просто пьяная идея пьяного человека. Все люди в деревне давно привыкли к странностям своего соседа, поэтому никто особо не обратил внимание на то, что тот решил куда-то поехать в середине дня. Заведенный не с первого раза и по большей части при помощи бранных слов трактор. Лай побеспокоенных деревенских собак. Опасный спуск по холму. Крепкая веревка, старый ржавый крюк. Небольшое усилие и шина сходит с места с землей внутри. Трактор отъезжает от низины где-то на двести метров и глохнет в тщетной попытке подняться в холм. К вечеру подошли какие-то мужики, что-то посмотрели, что-то покрутили гаечными ключами и пальцами у виска, выругались как следует, оживили полумертвую железную машину и, осторожно отъехав в бок, вернулись к своим семьям вместе с трактором Кузьмича, который к тому моменту давно крепко спал в глубине своей лачуги.

Простая сельская история, причудливая выходка, ничем не примечательная для человеческой жизни, но перевернувшая историю для маленьких обитателей низины.

В одночасье мыши оказались в новых для себя условиях. Когда рычащий, грохочущий трактор вырвал из земли их дом, они справедливо подумали, что наступил конец света. Часть мышиного народца погибла, земля в старой покрышке несколько раз сместилась, уничтожая норки вместе со всем нажитым имуществом их жителей. Теперь Шина лежала несуразным черным пятном на склоне холма среди невысокой редкой травы и комьев земли, разбросанных «переездом». Маленьким мышкам тяжело было поверить в то, что весь их привычный мир разрушился.

Ночью того же дня (мыши все же ночные животные) из Шины к Луже отправилась маленькая во всех смыслах депутация. Надо было понять, что делать в такой ситуации, а все серьезные вопросы мыши всегда решали через лягушек. По дороге к столице мыши прошли мимо того места, где когда-то находился их дом. Теперь там чернел огромный (по меркам мышей, разумеется) кратер, вокруг которого зияли колоссальные тракторные колеи. Видимо, тракторист сперва случайно проехал мимо покрышки, и теперь изрядное пространство низины почти до самой Лужи пересекали следы колес адской машины.

Серые депутаты ускорились. Не одни они пострадали! Надо быстрее узнать как дела у лягушек, организовать гуманитарный мост и спасательные операции в местах трагедии. Подгоняемые переживаниями за судьбу двух союзных народов, мыши дошли до центра низины. Там вокруг большой кочки, где сидели умнейшие и важнейшие персоны Лужи, столпились простые лягушки, жадно, словно муху в жаркий день, ловя каждое слово выступающих зеленых парламентариев. Мыши встали позади толпы послушать, что говорят их вожди в этот трудный час.

Вперед вышла большая лягушка, с некоторой вальяжностью, но уверенно сжимая свои перепончатые лапки, она начала:

- Дорогие жители Лужи! В это непростое для нас время мы проквели чрезвычайное совещание нашего парква-а-а-мента. Мы все обеспоквоены тем, что случилось сегодня днем, коква-а-а на нашу с вами родину обрушилась страшное бедствие. Однако мы можем заверить вас, что на настоящий момент нашей безопасности и благоквалучию ничего не угрожает. Больше люди не придут, и все вы можете вернуться к обычной жизни, никаких изменений в связи со случившимися событиями не будет! – Толпа амфибий одобрительно заквакала, мыши, стоявшие позади нее нахмурились, однако, не успели они выразить свое недовольство, как слово взяла толстая лягушка с важным надменным видом:

- Возможно, кво-то из вас заметил то, что пейзаж нашего с ква-а-а-ми дома несколько… преобразился. Не стоит выражать по этому поводу обеспоквоенность. Мы уже готовим специквальное заседание, чтобы обсудить все плюсы этих изменений. На тек-у-у-у-щий момент можно выявить несколько положительных перспектив: в колеях будет скапливаться вода, что увеличит количество доступного жилья молодым семьям, а также даст больше места для откладывания икры и выращивания головастиков. На месте Шины теперь яма, которая также будет заполняться водой, там много места и удобная форма впадины, так что вскоре можно будет всерьез ставить вопрос о строительстве там новых квактирных комплексов. Эти комплексы будут удобно соединены с Лужей водными каналами-колеями. – Толпа ликовала, шутка ли, событие, которое всех повергло в ужас, на деле открыло столько замечательных возможностей. Было хорошо заметно, что лягушка, сказавшая эту вдохновляющую речь, была очень дольна собой.

Не были довольны только мыши:

- Позвольте, господа парламентарии! – раздался писк позади зеленых спин, все обернулись на старую мышь, что робко взяла слово, шагнув немного вперед своих собратьев, - Сегодня днем произошла ужасная трагедия! Наш дом, Шина, получил колоссальный урон. Если быть откровенными перед всеми присутствующими, то стоит сказать, что Шину перетащили на склон холма, за пределы Низины. Наша депутация официально от всего мышиного народа обращается к жителям союзной Лужи с просьбой о гуманитарной помощи и проведении поисково-спасательных работ по расчистке заваленных и разрытых нор. Многие наши сородичи погибли в результате этой катастрофы. Мы взываем к нашим узам братства и единства в этот страшный час!

Лягушки затихли, повисло неловкое молчание, и тут слово взяла третья, самая худая, лягушка. Энергично подпрыгнув на кочке, она поддержала речь серого депутата:

- Эта жуткая вопиющая, варварская… - политик запнулся, не зная какое слово лучше подобрать, - эта… ситуация ударила по нашим братьям мышам! Годами мы жили бок о бок, помогая друг другу. Мы являли всем окрестным землям пример честного братского единства и дружбы. Теперь, к сожалению, мы разделены физически, но морально… - парламентарий сжал зеленую лапку в кулак и прижал к груди, - морально мы вместе. Шина и Лужа – это едина Низина! И нам не важно где находится Шина, и на каком расстоянии от нас она окажется!

Лягушки ликовали, кажется, еще больше, чем в прошлый раз. Мышиные политики тоже выражали свой восторг, и лишь старый депутат, который и призвал лягушек к помощи, хмуро смотрел то на пляшущую толпу, то на самодовольно ухмыляющихся зеленых парламентариев, то на своих радостных сородичей.

Следующие несколько дней лягушки и мыши расчищали завалы, хоронили погибших, оценивали ущерб и понемногу оправлялись от всего, что произошло.

В былые времена лето для низины всегда было временем торговли, обменов, договоров и разной деятельности, никак не регламентированной древним обветшавшим договором. Внезапный насильственный переезд ничего не изменил в этом укладе кроме расстояния от Лужи до Шины. Через пару недель мыши уже хорошо освоились на новом месте, страх перед будущим понемногу уходил, рылись новые норы, исследовались окрестные земли. Конечно, в тайне от правительства лягушек, благо теперь оно было далеко и почти никак не влияло на внутренние дела Шины. Мыши заметили, что при всей странности и ужаса случившегося теперь они чувствуют себя свободнее, чем раньше.

Уже в начале августа к Шине приходили мышки из соседних норок, а через неделю-другую со всего склона холма стекались к Шине вереницы караванов сереньких торговцев, спешивших освоить новый рынок сбыта. Лягушки Понемногу начинали узнавать о происходящем, но тут в ход вступал старый добрый традиционный способ решения проблем – дать что-то ценное на скользкую перепончатую лапку. Земноводные чиновники сразу же успокаивались, чувствуя близость к древним традициям государственного управления, ведь всем известно, что взятки дают и берут с самого начала цивилизованного общества. Может, цивилизация и зародилась благодаря коррупции? Тем не менее мыши все больше и больше привыкали к новому месту, и им нравилось быть вовлеченными в большой, пусть и противоречивый, но открытый мир.

Наступила осень. Природа запускает грандиозный механизм подготовки к зиме, улетают птицы, опадают листья, кто-то поменяет цвет меха, кто-то впадет в спячку, но сейчас все только готовятся встретить самое трудное время года. Есть и еще одни механизмы, которые начинают работать в это время – общественные. Из года в год в сердце Низины в первый день осени лягушки торжественно объявляют о начале исполнения Договора – длительный период в жизни обитателей Лужи и Шины, который заканчивался примерно в конце апреля-начале мая. В этом году сентябрь выдался теплым, и было еще одно важное отличие от прошлых лет, которое очень скоро сыграет важнейшую роль в истории обитателей трех холмов.

По традиции все лягушки сходились в середину Лужи у большой кочке, на которой важно сидели все члены парламента и архивариус – старая лягушка, чья семья передавала берестяной оригинал Договора из поколения в поколение. Вперед вышел большой темно-зеленый глашатай с желтой кувшинкой на голове. Набрав в грудь побольше воздуха, он громогласно (по меркам лягушек, разумеется) проквакал:

- Осень пришла в наш дом! Восславим природные силы, что послали нам теплое лето!

- Ква-а-а-а-а! – Хором ответила толпа жителей Низины.

- Холода наступают на наши земли! Воспомянем мудрость наших зеленейших (лягушачий эпитет для высокопоставленных и уважаемых амфибий) предков!

- Ква-а-а-а-а! Ква-а-а-а-а! Ква-а-а-а-а! – Троекратно ответили собравшиеся, а глашатай надулся больше прежнего, грозно выпучив глаза:

- И настанет время древнего и славного нашего… Договора!!!

- Ква-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – Толпа взревела, напугав какую-то птицу в траве по соседству с Лужей.

На этом моменте лягушки расступились, образовав небольшой коридор к кочке с важными особами. По образовавшейся дорожке должна была пройти депутация мышей, взойти на кочку, поцеловать рукопись и сказать поздравительные и благодарственные слова. Так было всегда, и лягушки ждали, когда древний ритуал завершится. Парламентарии ухмылялись, ожидая момента, чтобы почувствовать свою власть в очередной раз, ведь всегда приятно не просто осознавать свое могущество, но и увидеть его церемониальное проявление.

На этот раз пауза затянулась, в неожиданной тишине над кочкой прожужжала муха, все присутствующие наблюдали за ней, толстый глашатай, сглотнул и поймал ее, подпрыгнув вверх. Все переминались на перепончатых лапах. Было очевидно, что сегодня церемония не состоится. Мыши не пришли.

Эмоциональная половина лягушачьего парламента рвала и метала, и гневу их не было предела: эти неблагодарные мыши (со слов зеленых депутатов) проявили вопиющую наглость и нарушил древний договор! Не явились на церемонию! Такого вообще никогда не было в Низине. Мерзкие серые грызуны! Сколько лет лягушки терпели их соседство, спасая их жалкие грязные шкурки от наводнений и хищников! Необходимо немедленно принять меры и отправить делегацию к Шине! Наиболее радикальные предлагали собрать ополчение и идти разбираться с мышами с аргументами в виде соломенных копий, но таких призывов было не очень много.

Другая половина депутатов пребывал в шоке и ужасе. Это были более здравомыслящие и рассудительные лягушки, и теперь они понимали, что сбылся их главный страх: мыши вышли из-под контроля. Годами благоденствие низинных лягушек держалось на мышином труде. У грызунов просто не было выбора, да и ничто так не удерживает от перемен, как привычка и стабильность, ну… или хотя бы ее видимость. Сейчас же серенькие зверьки осознали, что можно жить по-другому. Парламентарии не были готовы к такому, лягушки прыгали туда-сюда, бормоча что-то неразборчивое, не понимая, что теперь делать, однако все-же они согласились на предложение других депутатов отправить делегацию к мышам, чтобы разобраться в ситуации. Была еще надежда, что это все простое недоразумение, и мыши просто забыли или на их послов напал какой-нибудь зверь и всех перебил.

Из Лужи в сторону холма попрыгали зеленые послы. Когда они приблизились к покрышке, их заметил мышиный дозор, и навстречу амфибиям вышла старая мышь в сопровождении других важных серых особ:

- Приветствую вас, зеленейшие мужи, в нашем доме! – старейшина говорил уважительно, но подчеркнуто не проявлял какого-то подобострастия. Лягушки надулись, выпучив глаза. Они привыкли к тому, что грызуны постоянно раскланиваются перед ними. Старик продолжал:

- Я знаю зачем вы пришли! Мы не явились на ежегодную церемонию. Теперь Шина больше не находится в Низине, и нам нет больше нужды соблюдать договор. Мы объявляем о нашей независимости! – последние слова он будто выдохнул с каким-то облегчением и надеждой.

- Да как ты смеешь! Ты грязь, ты ничто… - начала громко квакать одна из лягушек, но ее тут же дипломатично перебила другая:

- Мы хотим сказать, что очень переживаем за вас, за ваше будущее. Здесь на склоне много опасностей, подумайте о детях! Мы ведь братья, вы стали почти такими же как мы за все эти годы. Наш нерушимый союз – это прекрасный пример дружбы и братства для всей округи!

- Мы понемногу осваиваемся. Я согласен с вами, наш союз – это то, что наш народ хотел бы сохранить. Мы хотим заключить новый договор на взаимовыгодных условиях. Вы признаете нашу независимость и больше не будете влезать в наши дела. Мы всегда открыты к торговле, всегда рады посетить земли, где жили наши предки, наших друзей лягушек. По сути ничего не изменится, и мы также готовы помогать вам осенью и зимой, но за равную плату.

- Да ты с ума сошел, землеройка! Землелюб, кротовий сын… - начала кричать первая лягушка, но ее быстро заткнули остальные земноводные.

Делегация амфибий молча развернулась и ушла, унося с собой брызжущую оскорблениями лягушку. Все были шокированы тем, что сейчас услышали.

Мыши смотрели им вслед, пока те не скрылись в траве. У всех было тревожное ощущение чего-то надвигающегося.

***

Парламент Низины бурлил. Радикально настроенные лягушки брали верх при молчаливом одобрении остальных. Нужно было что-то решить и объявить народу, чем быстрее, тем лучше.

На следующий день на большую кочку взобрался глашатай с листом подорожника на голове (символ общественного потрясения) и громко проквакал:

- Сограждане! Произошло, ква-а-а, вопиющее событие! Наш вечный союз с мышами из Шины под угрозой уничтожения! – Толпа ахнула.

- После летнего происшествия власть в Шине захватили те, кто против нашего сотрудничества! Они хотят сами… кхм.. ква-а-а-а… они хотят наживаться на труде наших серых братьев! Хотят разрушить нашу дружбу!

- Да разве это возможно? – испуганно спросил кто-то в толпе.

- Вчера наши зеленейшие депутаты отправились к мышам, чтобы узнать почем те не явились на ежегодную церемонию. К ним вышли знатные мыши во главе… ква-а-а-а… со старейшиной. Они объявили о том, что теперь… ква-а-а-а … Шина независима! – толпа вновь ахнула.

- Для нас очевидно, что старая мышь со своими…ква-а-а-а… приспешниками захватила власть в Шине, введя простой мышиный народ в заблуждение! – Вокруг послышались вздохи и возмущения.

- Переживая за наших серых братьев… ква-а-а-а… сегодня утром наш зеленейший парламент объявил освободительный поход на Шину! Мы должны отстоять свободу мышей… ква-а-а-а… сбросить с их спин иго жестокой диктатуры! К оружию, братья! – лягушки ревели и скакали по всей Луже. Из травы по соседству взлетели какие-то две испуганные птицы. Началась война лягушек и мышей.

Лягушки быстро организовали ополчение и, вооружившись, отправились к мышиной обители. У них был большой опыт в ратном деле, они привыкли к быстрым сборам и маршам, чтобы отбиваться соломенными копьями от бродячих собак, защищать своих серых соседей. Была какая-то злая ирония в том, что теперь зеленая военная колонна прыжками двигалась к Шине как и в былые времена, но уже с совершенно другими мотивами.

Командиры земноводных были уверены в быстрой победе… с наскока. Простые солдаты были взбудоражены, их хорошо настроили на то, что они идут освобождать своих собратьев, что им всего-то надо будет пройти внутрь Шины по мышиным норам, что мыши сами их туда пустят, а потом всего лишь захватить в плен старейшину и его приспешников. Простая и понятная задача, больше даже легкое небольшое приключение.

Сомнения в скользкие зеленые головы начали закрадываться тогда, когда, подходя к Шине, они увидели свежевырытые рвы с траншеями и разбросанные повсюду колючки чертополоха и репейника. По рядам прошел шепот, но пара метких вдохновляющих фраз вернула боевой настрой. Со стороны мышей кто-то крикнул, чтобы амфибии уходили – это только раззадорило зеленых воителей, и они длинными прыжками ринулись в атаку.

Из траншей на головы нападающих посыпались камни, полетели острые соломинки, часть лягушек упала замертво, другая упорно продвигалась вперед и, наконец, достигала вражеских позиций, прыжками наседая на несчастных мышей, часть которых тут же погибла, пронзенная соломенными копьями. Завязалась схватка, в которой лягушки одерживали верх благодаря своему опыту. К мышам по норкам подошло подкрепление из Шины, они оттеснили амфибий, и те отступили.

Надежды командования не оправдались. В парламенте снова была паника, но радикальные чиновники снова всех успокоили криками о борьбе до победного конца. Триумфального шествия с поверженным старейшиной, конечно, не получилось, и пришлось стягивать остальные войска к логову грызунов, однако, забрав в ополчение еще больше лягушек, земноводным удалось полностью окружить старую покрышку, взяв мышей в круговую осаду. Почти сразу же война стала позиционной. Лягушки не могли преодолеть высокие резиновые стены, а мыши имели связи с внешним миром через обширную сеть нор, которые они выкопали за лето. Все боевые действия свелись к тому, что лягушки выискивали входы в норы, а мыши копали новые. Это была постоянная игра на опережение, в дело вступала разведка, каждый пытался угадать следующий ход противника, но в действительности глобально это ничего не меняло. Лягушки находили один туннель, атаковывали торговый караван, мыши или отбивались, или проигрывали, рыли новые ходы, получали помощь от полевок по соседству.

Все уставали от затянувшегося конфликта, однако, если у мышей просто не было выбора, то среди лягушек росло недовольство. Близился конец сентября, вот-вот должны были начать дуть холодные ветры. Сами лягушки трактовали затянувшуюся теплую погоду, как знак свыше о том, что эта борьба носит какой-то священный характер, что это сражение добра со злом, раз сама природа дает им теплые недели для того, чтобы освободить мышей от ужасов тирании.

Надо было что-то быстро решать. Если не победить до холодов, то придется уходить в спячку так, а это было страшно. Ведь зимой оледеневшие лягушки будут совершенно беззащитными перед жуткими острыми зубами кровожадных грызунов, которые нагрянут к ним в дом для того, чтобы всех их уничтожить. В парламенте, где все здравомыслящие депутаты уже давно подали в отставку, созрел план, простой, но подающий надежду.

Три дня и три ночи лягушки плели из травинок веревки, переплетая их между собой в тугие (по меркам лягушек) канаты. Когда сотни канатов были готовы, отважные зеленые воины обвязали ими Шину и приготовились тянуть ее в сторону Низины. Символично в то утро Лужа покрылась тоненьким льдом, но это придавало решимости – сейчас или никогда. Командиры отдали приказ, перепончатые лапки схватили канаты и потянули. Поначалу все тянули в разные стороны. Потом, спохватившись, начали тянуть с одной стороны, а с другой стороны толкать. Это завораживающее действие было видно из самой Лужи.

Лягушка с лягушонком сидели на маленькой кочке и смотрели на то, как сотни их собратьев пытаются сдвинуть с места старую покрышку.

- Мама… ква-а-а-а… а у наших получится перенести Шину обратно? – спросил малыш.

- Конечно, сынок! Посмотри… ква-а-а-а… вся Низина старается. Все будет квак раньше. Жалко ты эти времена не застал. А вот прошлым летом… ква-а-а-а…

- Мам, а почему мыши против нас? Дядя глашатай постоянно… ква-а-а-а… говорит, что они хорошие, просто не понимают, что мы тоже хорошие.

- Ква-а-а-а… из одурачили. Он такие же квак мы. Они даже почти лягушки, жили с нами внизу в воде. Говорят, если присмотреться, то у них шерсть зеленоватая, - важно проговорили мама лягушка.

- Здорово! – восхищенно произнес лягушонок, - Мне их так жалко. Они ничего не понимаю!

- Да, сынок. Бедные, бедные мышки. Они даже не понимают, что их освобождают.

Зеленое войско тянуло Шину, над тремя холмами пролетел косяк гусей. Подул сильный ветер. Он прилетел откуда-то издалека, неся с собой свежесть холода и первые одинокие снежинки.

***

Прекрасны поля и леса средней полосы. Полотна, наполненные жизнью, пересекают тонкие серые полосы железных дорог и автомобильных трасс. Там все время что-то грохочет, шумит и жужжит. В стороне от этого ели, сосны, березы, поля, перелески, засохшая трава, две старые грунтовые колеи, туман раннего утра, немного отдающий инеем, какие-то кочки, много воды, а поодаль виднеется вросшая в землю тракторная шина.

Ничего здесь не меняется, летом в воде квакают лягушки, в траве снуют мыши, а шина… и ныне там, и это тот случай, когда это хорошо.

Кофе

Она никогда не любила варить кофе. Никто не знал почему, да и не особо это и важно, не любит и все тут. В этом было что-то ее. Вот так вот наотрез что-то делать или, напротив, не делать. Бывают вот такие люди, которые с радостью вываливают на тебя всю свою глубину, а ты не особо то и понимаешь, что с этой самой глубиной делать, сидишь, мнешься, вздыхаешь и живешь дальше до следующей утомляющей встречей с таким человеком. Ну, во всяком случае, кому как больше нравится. Она была не такой. Близкое окружение прекрасно знало ее характер, некоторые привычки, занятия и увлечения, но при этом никто не мог вспомнить какого-то глубокого душевного откровения.

С этим все свыклись, хоть сперва и было непривычно, и эта ее особенность послужила для некоторых хорошим уроком о том, что близкая дружба не всегда должна включать в себя таинственные беседы тет-а-тет. Пожалуй, что дружба не должна обязательно включать в себя ничего, кроме искренности, честности, доверия и взаимовыручки. И что же может быть плохого в том, чтобы, доверяя человеку, искренне не желать говорить о чем-то? Как оказалось, можно спокойно прожить и без возвышенных стереотипов. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Никто не понимал мотивов многих ее поступков. Она отвечала просто: «мне это нравится» или «мне это не нравится». Еще она была довольно тактичной и воспитанной девушкой, что очень ценили ее друзья. Они сами то были довольно уязвимыми и неразговорчивыми людьми. Так всегда и бывает, как-то все так подобрались, похожие чем-то друг на друга, но при этом удивительно разные. Школа, университет, общежитие, работа. Вы задумывались над тем, почему в детстве так хочется побыстрее стать взрослым? Не все об этом думают. Хочется и все. Потом ты становишься подростком и уже не до того, а когда наконец взрослеешь, то все чаще хочешь обратно в беззаботное теплое детство.

Наверное, прелесть взрослой жизни в том, что ты можешь делать больше выборов, чем в детстве, когда за тебя все время отвечает кто-то другой. Ты не мог выбрать своих одноклассников, не решал с кем сидеть за партой, а если и садился, то, как правило, вас тут же рассаживали из-за того, что вы болтали. Да, повзрослев, тоже приходится мириться с окружающим миром и теми, кто его населяет. Теперь вместо класса цех, кабинет, палата, мастерская, магазин и так далее, но выбор стал шире, а ты вроде научился тому, что сам можешь выбирать тех, кого хочешь видеть рядом. В детстве кажется, что у взрослых гораздо больше свободы. В чем-то так и есть, как уже говорилось выше, но по мере взросления ребенок все больше сталкивается с неизбежным… с обществом. Это весьма противоречивая вещь, глупо будет выдвигать здесь инфантильные радикальные идеи о том, что нужно постоянно бороться с социумом, с тем, что он диктует и так далее. Давайте, лучше сравним с чем-нибудь его? Оно похоже на воду. Без воды человек не может жить, более того, он состоит из нее больше чем на половину. Но также в воде человек может утонуть. Он не может жить в ней, ему нужно дышать.

С нашей жизнью что-то похожее происходит постоянно. Нам нравится культура, мы любим общение, но порой слишком много в жизни становится того, что приходит снаружи, извне, а не того, в чем ты действительно нуждаешься.

Это переживают все и по-разному. Она тоже это переживала. Или, может, уже пережила. Некоторые вещи ведь можно и не полностью не любить. Она теперь не особо понимала, зачем закончила университет. Закончила и все тут, почти на отлично. Это, опять-таки, было ее. Да и не так там все было и плохо, много интересного, новые знакомства, большая любовь и маленькие влюбленности, дружба, поддержка, ссоры, работа, путешествия. Она вряд ли будет тем, на кого училась эти несколько лет. Она не знает кем хочет быть. Жаль, что этому нигде не учат. Наверное, это было бы самое популярное направление для поступления. Она точно знала две вещи: она хочет жить у моря, и она хочет уехать из этого города, оставить здесь всю эту болезненную бессмысленность. Если бы среди ее друзей были философы, то они сказали бы, что от экзистенциального кризиса не убежать в другой город, но, к счастью, она никогда не увлекалась ни философией, ни философами. Да и не было это побегом, наверное, это такое длинное и долгое приключение. Будто поиск сокровища или чего-то волшебного и сказочного. Поиск самого себя среди больших шумящих городов и необъятных тихих лесов.

Она была достаточно стойкой, чтобы работать там, где ей не нравится. Деньги спокойно покрывают любое раздражение, а жажду свободы можно удовлетворить на выходных. Ей хотелось быть барменом, в этом было что-то атмосферное и временами творческое, раздражали лишь посетители, которые редко отличались образцовым воспитанием и чувством такта. Есть разные заведения, может, где-то бывает так, что за пивом и чаем приходят только добрые и тихие улыбчивые работяги, а где-то вообще выпивку выдает официант, а бармен полностью может погрузиться в магию коктейлей и настоек, сосредоточившись над фолиантами с таинственными бесконечными перечнями сортов пива из далеких стран. Ради этого тоже стоит уехать, поискать что-то такое почти идеальное. Жизнь, конечно, уже давно научила ее, что ничего идеального на свете не бывает, но почему бы не поискать что-то близкое? А там уже гораздо легче будет смириться с какими-нибудь раздражающими мелочами.

Порой она позволяла себе фантазировать о том, какими бы мог быть бар ее мечты. Меню, интерьер, цвет стен и пола, музыка, мебель – эти мечты расслабляли и давали какое-то тепло и… даже надежду, чувство, будто бы есть какие-то иные реальности и другие миры, где она могла бы не просто фантазировать об том. Она не принадлежала ни к одной из религий, но иногда ей хотелось прожить хорошую жизнь, чтобы в следующей была воплощена ее мечта. Впрочем, она не страдала от скупости бытия. Практичность была ее сильной стороной, верным инструментом, который всегда помогал просто идти дальше и делать что-то, пусть иногда и без особых мотивов. В этом было что-то ее.

Все же жизнь менялась, и это было прекрасно. Она переехала в город побольше, в котором никогда не была до этого, хоть однажды и была такая возможность. Не берег моря, но все же.

Это была вторая большая мечта. Год назад она ездила с друзьями на юг, и это впечатление не отпускало ее до сих пор. Хотелось просто остаться там и быть частью большого теплого и бесконечного мира белых чаек, гальки и шумящих волн. Это было так непохоже на то, что постоянно окружало ее, это не казалось серым и холодным. Она не могла ясно сказать, почему хотела бы там жить, ей не нравилось бесконечно копаться в своих чувствах и пытаться объяснить себе все на свете. Лучше просто жить. У нее есть один такой друг, который постоянно обо всем думает и пытается найти ответы на все вопросы, но от этого у него больше проблем, чем пользы.

Сейчас она варила кофе. В заведении, куда она пошла работать, бармен должен уметь это делать, но она никогда не любила варить кофе. Она приехала пару дней назад, оставив в другом городе все дорогое и ненавистное. Все накопилось, ведь переезд – дело нешуточное, тем более резкий и эмоциональный. Она варила кофе и плакала. Это не было чем-то трагичным, просто стресс и, может быть, какая-то детская обида на жизнь, ведь она как раз бежала от всего ненавистного: от нелюбимой работы, от вязких воспоминаний и бессмысленности, и вот снова надо делать то, что тебе противно. Потом она, конечно, успокоится, это была хорошая работа, все ее достоинства легко пересиливали небольшие недостатки.

***

От турки поднимался приятный аромат, кофе начинал закипать. Неизвестно, где делают такой вкусный кофе. Может, это престижный ресторан в центре большого города или какая-нибудь провинциальная кулинария, но хочется верить, что это уютное кафе-бар на берегу теплого моря. Там растут кипарисы, а по округе растекается мягкий аромат корицы. Ловкие и гибкие руки кладут в горячий напиток эту волшебную пряность, отдают заказ, а затем быстрым, мимолетным движением поправляют рыжую прядь волос.

***

Она всегда возмущенно говорит, что она не рыжая, на что я улыбаюсь, потому что плохо разбираюсь в оттенках.

Гуманитарии в феврале

Часы – это удивительная вещь. Они добавляют в жизнь какую-то определенность, строго делят день на короткие отрезки, внося толику системы в бесконечный поток времени. Зимой в наших широтах без часов невозможно понять, наступило уже утро или ночь еще не закончилась, ведь в семь утра также темно, как и в два ночи. Граница между этими понятиями будто стирается, и только маленькое устройство с цифрами и стрелками (а сейчас зачастую и без них) вносит ясность и осознанность в наш рутинный ритм.

Короткими мелодичными трелями звенит будильник. Рука тянется к телефону, чтобы отключить надоевшую музыку пробуждения и проверить сообщения. Написала пара знакомых, еще пара друзей пока что не ответили, в ленте новостей промелькнули чьи-то фотографии. В общем-то, ничего особенно интересного, можно было вставать и делать зарядку.

Когда он поступил в университет, то сразу же решил, что будет стараться быть продуктивным во всем. До этого в школе он никогда не делал никаких утренних упражнений и разминок, но теперь есть возможность и стимул взяться за ум.

Четвертый курс культурологии, последний рывок для того, чтобы, наконец, стать специалистом. Теперь у него будет два диплома: сварщик второго разряда (его отец, проработавший сварщиков всю жизнь, очень хотел, чтобы сын тоже работал с металлом) и бакалавр культурологии.

Диплом в процессе, за окном уютной общажной комнаты февральская метель. В комнате они живут втроем, но третий сосед появляется крайне редко, так как все время где-то тусуется со своей девушкой. На другой стороне комнаты мирно посапывал Даня. Он кое-как учился на историка, и был шанс, что вскоре его и вовсе отчислят. Женя во многом не понимал порывистого и несобранного соседа, но вдали от дома в незнакомом большом городе за эти несколько лет Даня стал ему другом, а их непохожесть придавала такой дружбе особый интересный привкус.

Душ, завтрак, сегодня суббота, пар нет, поэтому можно посвятить время диплому. На часах 6:30, работа началась.

Где-то через пару часов с какими-то животными стонами проснулся Даниил. Он пожелал Жене доброго утра, усмехнувшись с того, что тот с самого утра занят ВКРом, и ушел в душ. Недоисторик любил включать в душе музыку и подпевать ей, вот и в этот раз было также. Из ванной донеслись обрывки каких-то старых хитов.

«Господи, с кем я живу», - подумал Женя, и, улыбаясь, покачал головой.

Работа шла час, два, три. Даня позавтракал, повалялся на кровати, уткнувшись в телефон, посмотрел какие-то разные по содержанию видео: от подборки тупых приколов на Ютубе, до какой-то небольшой серьезной лекции по влиянию постмодерна на православное богословие в XX и XXI веке. После он с кем-то переписывался, после чего на его лице появилась широкая улыбка, и он, быстро собравшись, куда-то спешно ушел.

Женя остался один в комнате. Еще где-то минут сорок он что-то читал, что-то печатал на ноутбуке. Наконец, он устало откинулся на спинку стула и уткнулся в белый потолок.

«Кому это все надо? Надо было отца слушать и идти на завод работать, сейчас бы уже разряд четвертый был, наверное, а это хорошие деньги. А эти все культурологические анализы… очень интересно, но практичности никакой…»

Он вздохнул, погасил свет в комнате (с ним было больше настроя на учебу) и сел на свою кровать. Его тяготило то, что даже если он блестяще защитит диплом, родители, конечно, скажут какой он молодец и все в таком духе, но в итоге разговор все равно дойдет до возможностей, перспектив, машин, квартир, жены, детей… денег. Даня любил шутить, что культурология – это профессия перспективная, но в какой области, никто сказать не может. Женю угнетала мысль всю жизнь читать студентам лекции за скромный оклад. Это благородно и уважаемо, но как потом брать ипотеку, как содержать и учить детей? Надо было либо оставаться сварщиком, либо поступать на графический дизайн… но он заинтересовался им, учась на культуролога…

Надо думать по поводу магистратуры, ехать в другой город, развиваться дальше… но перед глазами все время возникал осуждающий родительский взгляд. Ну, или по крайней мере ему казалось, что этот взгляд был осуждающим.

За всеми этими унылыми мыслями Евгения застал вернувшийся в комнату радостный Даниил. Он плохо умел читать людей, зато превосходно ощущал перемены в их настроении.

- Что случилось? – спросил он, подкрепляя вопрос кивком головы.

- Та… как всегда, - ответил его друг. Он уже делился с историком своими переживаниями, поэтому не особо хотел повторяться.

- Понял, - Даниил сел рядом с Женей, - слушай, ты превосходный культуролог, это прямо твое. Еще из тебя выйдет классный лектор, ты умеешь переработать сложный материал в простую и понятную форму, ты пишешь очень просто и со вкусом, а еще твои презентации, их оформление… ты же просто гений, никто на факультете так не умеет, а ведь ты не дизайнер и не художник. Тебе же нравится это, ты бы хотел развиваться во всех этих областях.

- Даня, я не знаю, что мне делать после защиты.

- Ты же хотел в магистратуру?

- Та блин… мне не поступить в те города, куда я хотел бы, а в нашей набора магистров культурологов не будет в этом году.

- Окей, а дизайн?

- Слишком круто. Мне не поступить в магу, там надо очень много уметь и знать, хотя я бы очень хотел. Это же мечта: быть ученым-культурологом, преподносить научный контент в красивом оформлении и удаленно подрабатывать, выполняя всякие заказы на графику, презентации и так далее.

- Ну-у… а что если тебе… поступить на бакалавра дизайнера? – Загадочно спросил Даниил, улыбаясь.

- Э-э-э… а-а-а… Нет, нет, нет, нет! Это слишком! Это еще четыре года! Ну нафиг. Считай, три года в шараге, четыре на культуролога и тут еще четыре. Не, не, не.

- Да почему нет то? Ты же сам себя обеспечиваешь, денег из семьи не тянешь, подрабатываешь все время где-то. Брат, ты все лето работал на заводе, чтобы купить себе дорогой ноутбук, и я сомневаюсь, что это все было лишь для того, чтобы ворд не тормозил.

- Да не-е-е-т. Родители от меня ждут отдачи какой-то, что я буду работать уже постоянно и строить какие-то планы на жизнь.

- А это разве не планы на жизнь? Почему работать до смерти на ипотеку – это круто, а два высших – не круто? Чувак, ты один из немногих, кому реально нравится то, на что ты учишься, если ты еще и дизайнером станешь, то у тебя будут такие перспективы, о которых ты и подумать не можешь. Да что там перспективы! Ты такой кайф будешь получать от работы… Это ведь главное, Жень.

- Даня, у меня одноклассники уже с ипотекой, женились все почти, у кого-то даже двое или трое детей. Что будут думать люди, что будут думать девушки о парне двадцати восьми лет, у которого нет машины, нет своего жилья, зато есть стопка дипломов?

- Брат, ты слишком переживаешь из-за окружающих. Главный секрет в том, что особо никому нет до тебя дела. В какие-то моменты это, конечно, плохо, - Даниил забавно покачал головой, - но в твоем случает это здорово. Пока ты переживаешь о мнении других людей, другие переживают о твоем мнении. Маленькая правда жизни, брат!

- Х-м-м… а с родителями как быть?

- А как с родителями быть? Папу с мамой надо помнить и любить, ха-ха-ха, - историк весело рассмеялся, - Жень, ты взрослый парень, я повторюсь: ты сам себя обеспечиваешь. Ты не сидишь у них на шее, ты никак им не вредишь, значит ты можешь жить так, как ты хочешь. Ты и только ты. Обществу все равно не угодишь. Конечно, это не значит, что надо заниматься гедонизмом и всяким прочим таким. Ты можешь стать тем парнем двадцати восьми лет с двумя высшими и целой стопкой разноцветных дипломов. Если хочешь, конечно…

- Я… - Женя нервно, но решительно сглотнул, - хочу. Я, блин, хочу быть культурологом и дизайнером!

- Твоя жизнь в твоих руках, - ответил ему друг, широко улыбаясь.

- Спасибо тебе за поддержку, брат! Ты мне очень помог, - Женя обнял Даниила.

- Я просто подсказал пару маленьких фишечек, остальное ты делаешь сам, мой продуктивный друг.

Потом они пошли за пивом, потому что это был день без пар, они весь вечер вспоминали свои общажные и студенческие истории, накопившиеся здесь за четыре года, и обсуждали какие-то культурные и философские концепции. За окном закончилась метель. Выглянуло бледное солнце, оно тускло осветила заснеженные улицы, а потом медленно стало заходить за горизонт, зимний день был короток. Кругом было тихо, а в желтом окне общежития танцевали какие-то силуэты.

Пара... дис/зит

Рабочий день закончился, магнитный поезд прибыл на конечную станцию, лифт поднялся на нужный этаж, с балкона открывался потрясающий вид на фиолетовые холмы. Дорога со смены пестрила удивительными впечатлениями, светофоры будто светились своими разноцветными красками, на душе было тепло и радостно. Джон поужинал, умылся и снял Браслет…

Вмиг, все будто погасло. Словно выпавший из уха наушник, в котором играла любимая мелодия. Бежевые стены, какие-то неясные картины на них, унылая квартира одинокого рабочего.

«Это пройдет» - мысленно проговорил Джон, - «Нужно всего лишь подождать до утра, суметь заснуть».

Человечество открыло Парадис два века тому назад. Зона златовласки, практически земное давление и содержание кислорода. Растения только фиолетового цвета, потому что фотосинтезируют не с помощью хлорофилла, а ретинола. В остальном очень похоже на родину человечества. Флора и фауна отличаются, конечно, но конвергентная эволюция создала довольно схожие с земными виды животных и растений. Нетронутое цивилизацией место. Наверное, поэтому цивилизация назвала его «раем». Парадис – рай в европейских языках, «сад» - в древних иранских. Эта планета и рай, и сад одновременно.

Помимо непривычной цветовой гаммы здесь было еще кое-что уникальное.

OctopodaInterramParasitica – Осьминог Наземный Паразитирующий. В народе – «осьминог-паразит» или «осьминог счастья», «райский осьминог». Паразитический вид сухопутных головоногих моллюсков, распространенных в экваториальных тропических лесах. Не распространены в других широтах из-за более холодного климата.

Маленький лиловый пятисантиметровый моллюск присасывается к своим жертвам, питается их кровью, а взамен дает гормоны счастья в большом количестве. Не было обнаружено никаких негативных последствий такого «союза», носители просто начинают употреблять больше белка в пищу, зато плюсов от маленького моллюска несоизмеримо больше: носитель продуктивен и счастлив, не впадает в прочие зависимости. Биологи считают это скорее симбиозом, чем паразитизмом, но привычную классификацию никто менять не хочет. Предприимчивые люди быстро пустили дело в оборот и стали выпускать браслеты с капсулами для осьминога, где со стороны запястья есть маленькое отверстие для его присоски. Благодаря человеку моллюски процветают и распространились по всем континентам. Надо лишь снимать браслет на ночь, чтобы утром не было головокружения…

Джон лежал на своей кровати и смотрел в темный потолок. Это было его самое любимое время в сутках. Пять минут перед сном, когда он мог подумать о… смерти. Вспомнить, как облажался в колледже пять лет назад, как надо было ответить тогда начальнику. Он мог погрустить, позлиться, пораздражаться и даже поплакать, мог жить. Днем это даже и не приходило в голову, с утра и до вечера он был образцовым… человеком… как и все.

Но что значит быть человеком? Вдруг, он что-то упускает? Что значит жить?

Мое любимое чудовище

Когда-то… она была прекрасна. В его глазах она была лучше всех. Она заботливая мама, невеста мироздания, лодка с теплым пледом и горячим чаем, что попалась ему в ледяном озере. Кто-то также смотрит на ее до сих пор. Кто-то будет обожать ее завтра, кто-то убил за нее вчера, кто-то будет умирать ради нее еще вечность. Она неумолима и неутомима. Она изо всех сил отрывает себя от этого грязного, пытается взлететь ввысь, к чистому синему небу и яркому солнцу, дающему жизнь всему дышащему, но потом она падает. Ее дети тянут ее вниз, она плачут, просят поблажки, бьют и обзывают себя, только бы их мать обратила на них внимание. Она падает в земную грязь, что брызгами разлетается повсюду. И вот уже все вокруг запятнано и самые прекрасные цветы, и самые серые камни.

Человек любил ее, с ней он почувствовал себя нужным, ощутил, что его принимают, он смотрел в ее чистые глаза, видя в них любовь. А потом… она вонзила в его спину нож, и он обессиленный остался истекать кровью, человек не мог никуда уйти, в нем медленно затухало то, что им двигало. Прекрасная невеста обернулась жуткой старухой, скрюченными когтистыми пальцами она хватала своих букашек-детей и жадно пожирала, упиваясь своей властью и безнаказанностью. Темное дряхлое платье закрыло свет солнца и синеву неба, стерло краски всего мира, и ее маленькие дети, словно муравьи сновали туда-сюда под полами древнего расшитого тусклым золотом платья. Она стала для них всем, стала для них богом.

Почему человек не повторил их участь? Он отказался от слепого поклонения. Она не посмела выколоть ему глаза, а он не сжался до размера клопа, жизнь медленно втекала из глубокой раны, которую ему нанесла та, кому он мечтал посвятить всю свою жизнь. Та, которой он мечтал служить.

Он должен был ползти прочь, все живое так поступило бы, чтобы выжить, но он оставался. Человек смотрел на старуху и ее вакханалию, шепча сухими губами: «мое любимое чудовище».

«Мое ненаглядное, любимое чудовище…»

Старик перестал бредить, и расслабленно опустился на свою мягкую постель с двумя большими подушками. Вадим облегченно выдохнул. Наконец-то тишина. Дед сейчас уснет, а он может продолжить гонять в CS. Раньше у него уже были эти странные приступы бреда, а после инсульта полгода назад так вообще. Но сегодня как-то странно. Обычно это что-то бессвязное, воспоминания вперемешку с чем угодно от фильмов до снов, а тут полноценный сюжет, пусть и все равно какой-то психодел. Ладно, его дело маленькое. Деда он любил, хоть и не уважал его совковсть, все же мы строим новую Россию, очищенную от всей этой заразы либерализма, коммунизма, а он все время «раньше то, в эсесесере это». Какая нафиг разница как там было? Это все нерусское, немецкие евреи насадили нам тут свою красную чуму и нате. Понастроили всем этим республикам фабрик и заводов, а эти… теперь ездят к нам… Ладно. Это раньше с дедом они спорили. Теперь дед больше спит, чем говорит. Вадиму даже жалко его, все-таки быть вот так прикованным к постели… бррр… Ладно, как там в Библии… «Чти отца и мать своих». Ну, короче, про почтение к старшим и про заботу вот это вот все, да. Богоугодное он дело делает в общем.

Он сначала тоже посмеивался над попами и разговорами о важном, которые стали проводить в их школе в прошлом году, а недавно ему попалось видео какого-то накачанного мужчины в форме, где говорилось, мол православие – это наше исконное, русское и все в таком духе. Вадим тогда понял, что православие – это действительно круто, там такие личности: Суворов, Ушаков, Невский, Донской и тд. Круто, короче. Были, конечно, сомнения насчет «подставь правую щеку» и всех этих соплей, но в интернете он быстро прочитал, что это про личных врагов, типа это, наоборот, круто, какой-нибудь драчун в школе на тебя наезжает, а ты весь такой сильный духом и ухом не повел, а вот если нужно кого-то защищать, то в стороне стоять нельзя, нужно бить первым, иначе зло в мире преумножится. Вадиму это нравилось. Нашу страну все время надо от чего-то защищать, поэтому такой бог подходил для интересов семнадцатилетнего неусидчивого юноши.

На телефон коротким щелчком затвора автомата (паренек специально поставил такой звук) пришло уведомление. Это был его лучший друг Степка.

«Вадя, там ****** у администрации пикет свой устроили»

«Когда?»

«Только что. Я в магаз вышел, а тут эти собираются с плакатами. Обратно иду, они уже стоят с флагами своими.»

«А менты че?»

«Ниче. Не пришли еще. Давай сюда подваливай, менты их потом просто из кэпэзэ отпустят вечером, надо что-то делать. Я еще паре наших пацанов наберу.»

«Понял. Иду. Ща, минут через двадцать буду.»

Вадим быстро встал из-за компьютерного стола и стал переодеваться. Из комнаты деда послышался стон.

«Блин, надо деда поведать. Что ж ты так не вовремя то, а? Ты же спал уже…» - подумал парень.

- Вадим… не уходи никуда пожалуйста, у меня… тревога какая-то.

- Дед, да все нормально, не бойся! Я на полчаса буквально. С пацанами встретится нужно, кое-что передать… кое-кому.

- Вадимка, останься, пожалуйста. Прошу тебя, мне тяжело, у меня очень плохое предчувствие – старик выглядел испуганно. Говорить ему было тяжело.

- Да я скоро приду, дед. Не бойся! Мама тоже вот-вот с работы будет. Ты поспи лучше, проснешься, а мы тут все уже будет. Давай, дед, я побежал! – последнюю фразу Вадим договорил уже в прихожей, наспех натягивая короткую куртку.

Городок, где жил старшеклассник, был очень маленьким. Все было рядом, поэтому до администрации он добрался быстро. Больше мешала слякоть под ногами, все же март месяц на дворе. Светило яркое солнце, слепя глаза. На площади (большой квадрат асфальта) его уже ждало трое его соратников. Воздух был каким-то вязким, густым, возле голубых (и это не каламбур, а реальность) елей, которые лет двадцать назад было модно садить возле важных провинциальных зданий, стояли пять человек, три девчонки и два парня, хотя Вадим не назвал бы это парнем. Все пятеро были с разноцветными волосами и пирсингом, а одеты как нефоры, вполне даже стильно, Вадиму тоже такое нравилось. Но вот все остальное выводило его из себя. В руках флаги и плакаты в поддержку чего-то там… неважно. Пора действовать!

Активисты щурились от яркого весеннего солнца, Вадим втянул в легкие тяжелый воздух и нанес удар ногой в живот одному из цветоволосых парней. С крыши администрации на голову старшеклассника упала большая прохладная капля. Степка достал из рюкзака правильное восьмиконечное распятие и наотмашь огрел девчонку с транспарантом, от чего она упала в лужу позади себя. Полетели красивые брызги. Вода переливалась всем спектром красок. Активисты были повержены, Вадим с друзьями восстанавливали дыхание, теперь уже им приходилось щуриться от солнца. В них сторону шли двое полицейских.

- Та блин… попали, - протянул Вадя.

- Да ниче не попали, - ответил Степа.

Полицейские приближались. Сержанту было жалко странных активистов, они не заслуживали такого. Придурь у всех в молодости есть, их поколение в девяностые вообще черт знает что творило, а тут… Посадили бы их в приемную, подержали до вечера и отдали родителям. Пожурили бы и напугали штрафом. Город у них маленький, все можно тихо-мирно решить, ведь мир… это главное, как дед говорил. А теперь что делать с этими борцами за правое дело?

В тот день в отделения с сержантом поехали Вадим с друзьями. Вечером их отпустили, пригрозив штрафом, если нечто подобное повторится еще раз. Активисты с пирсингом разошлись по домам мазаться зеленкой и йодом, а в старой пятиэтажке лежал старый человек.

Конвульсии одолели его. Все тело трясло, он повторял одно и тоже:

«Мое любимое чудовище»

«Мое любимое чудовище»

«Мое любимое чудовище»

А в конце он протянул: «Вадимка…» и испустил дух. Кому-то повезло обрести покой в период беспокойства. Подальше от всех чудовищ.

За окном звенела капель, засыпающее вечернее солнце окрасило подтаявший лед в бордовые цвета, птицы что-то пели провожая уходящий день… и не только его. Кому-то март, а кому-то вечная весна.

Поток

Мятежные сны, метание из стороны в сторону по белым волнам простыни, надоевший будильник, подъем, вздох, холодная вода на лице, легкий завтрак, привычная одежда, которую можно будет надеть еще завтра, а потом отправить в водоворот стиральной машины. Ботинки, куртка, шапка, два поворота дверной щеколды, скрип двери, два шага, еще один скрип, два поворота ключа, проверить дверь, дернув вниз ручку, дернуть ее вниз еще раз.

Большинство дней этого человека начинаются именно так, есть, конечно, и выходные, но пока этот мир устроен так, что выходные дни случаются с людьми намного реже, чем рабочие будни.

На улице был легкий туман зимнего утра. Ветра не было, не было снега, не было мороза, была лишь прохлада, которая казалась теплой после недавних жгучих морозов. Вокруг не было ни души, для этого человека день начался слишком рано, поэтому жизнь в окружавших его дворах была еще застывшей и спящей. Самое чудесное время для созерцания, для наслаждения тишиной, цветом зданий, формами деревьев и светом фонарей. Он пытался сосредоточиться на всем этом, но мог приковать свое внимание лишь к звуку собственных шагов или ритму своего дыхания.

Мой мысленный поток, он как потоп… блин, ужас, сейчас не время для рифм. Мне надо научиться фокусировать свое внимание на том, что меня окружает. Фильм с Дикаприо в главной роли. Как же он назывался? Там еще играл Том Хэнкс, там что-то про подделку документов. «Поймай меня, если сможешь», точно! My Chemical Romance – как это переводится? «Мой химический романс? Пусть будет так. Это интересно перекликается с моей любовью к песне «Chlorine» у Twentyonepilots, блин уже до светофора дошел, та-а-а-а-к… надо сосредоточиться, буду пытаться найти костромской номер на проезжающей машине. Не то, не то, снова не то, опять не то, не то, не то, не то, а это что за… Ладно. О! Зеленый. Блин, тут слякоть. Вау, какие красивые деревья…

Он остановился буквально на десять секунд, оторвавшись от бурлящих в голове мыслей. Это было одновременно и спокойно, и тревожно. Он хотел этого, но не знал каково это, когда в голове ничего не кипит, когда ты здесь и сейчас, а не в калейдоскопе выдуманных диалогов, стыдных воспоминаний и странных рассуждений. Секундная тишина напугала его, и он поспешил дальше, пытаясь выбрать что-то другое для фокусировки, но вокруг не было ничего интересного.

Тогда в пятом классе он мне говорит, что от меня воняет не пойми чем, надо было его толкнуть как следует, а не молчать, врезать бы ему тогда… ладно, зачем это вспоминать… хотя… об меня всегда все ноги вытирали, тогда вот на секции тоже, надо было взять себя в руки и стать лучшим назло всем, вопреки родителям, ведь это они меня отдали туда… да вообще надо было изначально отстоять свою свободу и не соглашаться на их уговоры. Ого, на машине написано «cago» - это же как в тех мемах, блин дед постоянно мне в упрек ставит, что я в интернете постоянно сижу, всегда так нервничаю, когда к нему в гости езжу. А вот и нечего нервничать! Я взрослый самостоятельный работающий человек, что хочу, тем и занимаюсь, никому вреда не причиняю, а он еще постоянно о политике говорит, всегда провоцирует, знает, что мне это не нравится и не интересно, а он все об одном, что в Древней Греции тех, кто политикой не занимается, называли идиотами. Он не знает, что с греческого idios – это особенный, уже в современности идиотизм стал синонимом глупости, потому что когда-то такой диагноз ставили в 18-19 веках. Кстати, надо сказать, довольно толерантно. То же самое со словом «кретин». Удивительные вещи слова. Вот как их значения со временем меняются порой. Эх, сейчас бы пива! Зайду после работы в магазин за баночкой. Что у нас сегодня… среда? Черт, еще половину недели фигачить… Кому все это надо, зачем это все…

Человек шел по тротуару вдоль широких крон покрытых инеем лиственниц. В тумане они были чем-то похожи на гигантские кораллы. Еще лучше эта аллея выглядит во время снегопада, летающие снежинки похожи на плавающий в толще воды светящийся планктон. Жаль, что некому было оценить эту иномирную красоту, хотя, наверное, природе не нужно делать что-то для кого-то, она красивая просто так, и нам есть чему поучиться у нее.

Сегодня, наверное, директор опять докопается на меня. Скажет, что у меня плохо поглажена рубашка или на рабочем столе бардак. А я художник, я так вижу! Какая ему разница, если я работаю лучше и эффективнее остальных? И вообще надо давно нам всем повысить зарплату, цены с нового года вон как выросли, и коммунальные платежи и все такое. Чтобы ему такое сказать… Дмитрий Сергеевич, вы всех достали своими придирками, вот мое заявление по собственному, как хотите, так и доделывайте отчет. Жаль, что так не сделаешь, две недели надо отработать и все такое. Интересно, откуда это пошло… с другой стороны, это довольно толковое решение, если бы я был работодателем, то мне бы не понравилось, когда сотрудник уходит быстро, надо ведь и документы подготовить, найти кого-то на замену и все такое в этом духе. Ой, мужик с собакой гуляет. Это, наверное, лабрадор, у тети такой же пес и тоже черный. Слышал, что их нельзя перекармливать, хотя так, наверное, с любыми домашними животными. Наверное, я когда-нибудь заведу себе собаку, когда стану чуть собраннее, ведь с ней нужно гулять каждый день, а мне и на работу то бывает тяжело встать. В детстве родители не купили мне щенка, сказав, что я слишком необязательный. И откуда вот им было знать, что из этого ничего хорошего не получится? Я заботился бы о нем, дрессировал, кормил, играл, а так… Ну, да ладно, почти пришел.

Человек быстро зашел в серое здание, по пути спешно выкурив сигарету. Он знал, когда надо ее поджечь, чтобы она закончилась до входа в офис, это были отточенные месяцами движения. Иногда ему хотелось постоять на улице еще хотя бы пару-тройку минут, чтобы отвлечься от роящихся мыслей, но он каждый раз опаздывал, выходил так, что приходилось торопиться и приходить минута в минуту к началу рабочего дня. Он надеялся, что однажды сбудется его маленькая мечта, и он выйдет из дома пораньше, будет тихо прогуливаться по застывшей во времени улице и разглядывать кроны деревьев. На работе человек сел за свой стол, проверил ленту соцсетей пока включается компьютер и приступил к своим ежедневным обязанностям. Рутина в руках, рутина в голове, рутина сердце.

Во время обеда в телефоне ему случайно попалось видео, где не было ничего, кроме звенящего сверкающего на солнце весеннего ручья. Чистый, ничем не замутненный поток. Он долго смотрел на него, чувствуя, как отходят куда-то и исчезают заевшие пластинки воспоминаний и осуждающих мыслей. Обеденный перерыв закончился, он глубоко вздохнул, встал и пошел курить на улицу. Там было тепло, снег немного подтаял и с крыши капала вода, образовав внизу в слое льда лунку с водой. Человек просто смотрел на то, как новые капли спускаются сверху, он слышал их падение, он был счастлив. Вокруг были лишь тишина и покой.

Маленькие рассказы о вечном и человечном

По заветам Фрейда

Дым объемными красно-золотистыми столбами поднимался от старых печных труб в лучах заходящего зимнего солнца. Это было самое сказочное время в морозных сутках. Уходящее спать светило напоследок окрашивает маленький посёлок во все возможные тёплые оттенки. Словно любящая мать, которая целует своих сыновей перед сном, а после скрывается за дверью детской. Что если весь мир - это детская комната, а линия горизонта - это дверь? Всё может быть.

Многие пеняют на Бога, что Он бросил своих детей. Что если Он просто вышел за горизонт, включив большой яркий ночник, и ждет, когда мы проснемся и радостные прибежим на кухню пить какао с оладьями?

Сергей Алексеевич ждал всю жизнь и не дождался. Этим предложением можно было описать все его шестьдесят прожитых лет. Еще в стародавние времена, когда на зданиях были красные буквы, он понял, что для счастья всех людей нужна психология. За образованием пошло самообразование, самиздат, гласность и прочие слова, убежавшие в учебники истории. Он дождался, но с нюансом.

В девяностые кому нужна психология? А кому она нужна, когда нефть дорожает? Кому нужно копаться в себе, когда вокруг «все выросли нормальными». Бери Сергей Алексеевич в руки пилу и иди плотничай, слава Богу, отец тебя этому научил, сделал из тебя мужчину, человека. Остается теперь прожить этим самым человеком и мужиком, а это уже другой вопрос.

Молодежь нынче такая же непонятная, как и всегда. Один друг историк рассказывал Сергею Алексеевичу о том, что в Древнем Египте в восемнадцатом веке до нашей эры какой-то человек жаловался, что молодежь нынче не та, что раньше. Он понимает, почему всегда так происходит, он же психолог в конце концов. Психо-логия. Учение о душе. Душеслов, душевед… а может просто душный? Все может быть.

Сидит себе пожилой мужчина в квартире с постсоветским интерьером и думает открыть здесь кабинет консультации. Надел пиджак, повесил портрет Зигмунда Фрейда – все ж по его заветам все! Какие, правда, заветы, у него у Фрейда, неясно, но это привычка такая – жить по заветам. Ветхий, Новый, Ильича… вот теперь и Соломоныча.

Никто не пошел к Сергею Алексеевичу. Никто не внял заветам Соломоныча. Открывая двери в такой знакомый старый шкаф, можно испугаться того, что там окажется или того, что там будет совершенно пусто… и темно. И если там что-то пугающее, серый волк из детской сказки или чупакабра из юношеской передачи, то лучше и проще это завалить, загромоздить чем-то вроде работы, семьи, мужественности, долга. И если там нет ничего, то можно кидать в это ничего всякий хлам и не хлам. Бывает, что кто-то закрывает проход к двери чем-то очень большим, вроде тех же заветов Ильича… Соломоныча…

Постукивают чешские часы, подаренные тещей. Лучи уходящего солнца падают на ковер, купленный с первой получки. Мужчина сидит на диване и смотрит на лакированную дверцу старого шкафа, который ему подарил его отец. В лакировке отражается портрет Зигмунда Фрейда, фотография родителей, стоящая на секретере, и маленький мальчик, что сидит на диване. Мальчик смотрит на шкаф… а шкаф не может смотреть, он только отражает и хранит, и больше ничего не делает и ни на что не влияет.

Рассказ на «ты»

Идешь себе по улице, напеваешь мелодию или бормочешь в голове очередной мысленный бессмысленный спор о чем-то важном. Твой приятель недавно сказал тебе что-то такое, в чем ты непременно должен его переубедить, а иначе вся жизнь потеряет смысл вместе со всеми улицами и мелодиями. И тут два варианта: если ты благоразумен, то ты будешь спорить с другом у себя в голове, если не особо, то вы поссоритесь из-за определений и понятий, не сделав друг другу ничего плохого. Архаика и не более.

Вокруг нас древность. Шагаешь себе по тротуару, а вокруг призраки коммунизма и разные другие культурные слои. Идешь и не знаешь, куда ты попал, в философский дом с приведениями или торт «Наполеон». Потом вспоминаешь, что никуда ты не попадал… ты просто живешь здесь всю жизнь. И это не обязательно хорошо или плохо. Ты просто живешь. Я тоже просто живу. Почему надо обязательно придумать к чему-то свое отношение? Согласен, куда-то оно подойдет, но где-то будет пятым колесом телеги и всякие такие метафоры. Мы просто есть. И улица, по которой мы идем, тоже просто есть. Она будет и без нас, и мы будем без нее. Нам совершенно спокойно существуется друг без друга и друг с другом.

Ты – тот, на которого я смотрю в зеркале, в автобусе, в книге, в фильме, в песне, зачем ты пытаешься мне что-то доказать? Почему я вечно поддаюсь этому желанию и доказываю что-то тебе в ответ. Ответов все равно нет, как и времени и нервов, и настроения, и спокойствия.

Нужно ли солнечному свету спорить с кем-то о том, что он на самом деле теплый и яркий? Так что важнее для тебя, идущего по улице и переживающего бесчисленные и бессмысленные диалоги в своей голове… Быть правым или Быть…

Ну, так и Будь.

Я люблю сигареты

Я так люблю сигареты… Да уж, оказывается, что это так и права моя невеста. Хотя… в чем права? Я ей сразу сказал, что у меня зависимость, с которой я, возможно, буду бороться, и упор здесь был на слово «возможно».

Каждый день я иду в школу и стыдливо курю за мусорными баками. Наверное, здесь мне и самое место. На работе никто не знает о моей пагубной привычке, кроме невесты. Это очень престижная гимназия с довольно старомодными порядками. Не все эти заскоки я понимаю и принимаю, но деньги мне платят очень хорошие, да и график удобный.

Вдруг меня уволят, если увидят с сигаретой? Ну, а если не уволят, то будут читать нотации о том, как священно и возвышенно то, что я делаю. Каждый раз будут при встрече цокать и покачивать головой. Я не хочу, чтобы меня осуждали, но я люблю сигареты, очень люблю курить. Потому то и делаю это стыдливо возле помойки, их сейчас стали делать огороженными листами профнастила, поэтому меня не видно за мусоркой, только дымок поднимается откуда-то и растворяется прочь. А кто там может пускать этот дымок, кто ж его знает? После перекура надо обязательно достать жевательные конфетки, чтобы от меня не пахло.

О нет… оказывается, что мусорные баки ниже основной улицы. Меня все это время было очень хорошо видно… И почему я не могу спокойно делать то, что мне нравится? Почему я должен быть во всем безупречным? Я хороший работник, я хорошо выполняю свои обязанности. Я никого не учу плохому, я просто человек, я… слишком много «я» для простого человека.

Почему я думаю, что кому-то есть дела до того, что N-N в школе N тратит пару тысяч в месяц на табачные изделия? Я ведь не создаю никому никаких проблем, не ломаю ничего, не ругаюсь ни с кем. Почему я не могу немножко подымить в свое удовольствие возле урны? Я же не делаю этого на вашей кухне перед вашим лицом, собакой и попугаем?

Этот двор мне подойдет. Надеюсь, что здесь не живет кто-то знакомый. Вроде бы учеников здесь моих быть не должно.

Ах-х-х… это чудесно… хоть и жутко вредно. И почему я все никак не брошу? Наверное, потому что не хочу. А почему не хочу? Хм-м… для «хочу» и «не хочу» не нужен какой-то повод. Зачем мне объяснять себе все подряд, пытаясь придумать какие-то вразумительные объяснения, похожие больше на оправдания? Еще и ошибусь как всегда в своих рассуждениях. Да ну… Курю, потому что… нравится. В этом моя свобода. На работе я прилежный исполнитель, для близких я хороший парень, а сам для себя я… курю. Я курю для себя. Мне это нравится, пусть и медленно убивает меня, но есть что-то в этом… философское. Стоишь, мир вокруг замирает, и ты наблюдаешь за ним, за его красотой или беседуешь с другом о важных вещах, и он не осудить тебя, он вообще ничего тебе не скажет, и вы вместе выкурите по сигарете, вдыхая тяжелый едкий дым свободы. Дышать дымом – это абсурд. Свобода – это тоже абсурд, и сама жизнь такая же, бессмысленная, абсурдная и порой пугающая. Вот и остается радоваться птичкам и еловым веточкам, улыбаться коллегам, потому что кто им улыбнется кроме нас? Вдыхать полной грудью прохладный воздух понедельника, а потом прятаться за серым обшарпанным углом, чтобы той же полной грудью вкусить сизые клубы экзистенциального дурачества.

Я люблю свою жизнь и свои сигареты, значит все хорошо на сегодняшний день, но пока без билета…

Босой сапожник

В одной деревне сидел сапожник с голыми стопами. Целый день (и иногда немножко вечером) он делал для соседей (и не только) ботинки, сапоги, туфли, сандалии, тапочки, башмаки, гетры, валенки, галоши. Все были довольны и радовались, когда он только-только появился в деревне откуда-то издалека. Никто не знает, где он был до этого и чем занимался, но здесь, во всяком случае, его раньше не видели, а пришел он, уже будучи сапожником.

Его соседи быстро привыкли к нему и просили его что-нибудь сделать без былого восторга и восхищения, принимая после выполненную работу также без особой благодарности и реверансов. Сапожнику так было даже проще, он не любил неловкостей, потому скупого «спасибо» ему более чем хватало.

Иногда приходили жители окрестных деревень, они приносили ему какие-то подарки: самогон, пироги, разные красивые, но бесполезные поделки. Они выразительно качали головой, цокали и громко говорили возле сапожной лавки: «был бы у нас такой мужик ладный и работящий… не цените вы его, ироды… его беречь надо, ухаживать, вот мы бы его…». А как бы они его неизвестно. Это со стороны все по-другому бы поступали, а коли до самих дело доходит, все всё делают одинаково. Потому то сапожник лишь улыбался краешком губ, слушая сладкие и громкие слова, и продолжал усердно и размеренно орудовать толстой иглой.

Его ноги мерзли, и это заставляло его быстрее и больше работать. Сейчас… прямо в это мгновение кто-то несчастный страдает оттого, что его ступни мерзнут. Этот бедный человек заслуживает пару хороших башмаков. Их заслуживает каждый человек на свете. А он… заслуживает?

Сапожник боялся, что если он сладит себе сапоги, то потом больше не захочет дальше делать обувь для других людей, мол, зачем делать что-то для кого-то, когда у тебя самого все хорошо? Может, и есть зачем, но, вдруг, он не захочет? Это его пугало, и он никогда не делал себе ни сапог, ни валенок, ни сандалий, ни ботинок, ни галош.

Перед сном его ноги мерзнут сильнее и его трясет от холода, когда нет клиентов и заказов. Однако потом с новой работой он забывает о своих неудобствах и снова берется за иглу.

Где-то, наверное, есть и обутые сапожники, но этот человек с ними не знаком и вряд ли когда-нибудь познакомится.

Прозрачный человек

Где-то в маленьком городе в одной большой стране жил прозрачный человек. Не взаправду, нет. Он был обычным серьезным мужчиной на обычной серьезной работе – смотритель старого краеведческого музея.

К сожалению, краеведческие музеи провинциальных поселений – это места, в которых люди практически не встречаются. Однако для нашего героя это было счастьем. Людей он боялся.

Пожалуй, из любой погоды интереснее и загадочнее всего переходы между сезонами. Есть в них какая-то своя странная романтика.

Смотритель любил конец августа и начало сентября. В эти дни уже начинало холодать, а некоторые листья на деревьях вовсю желтели и краснели. По утрам на высыхающей траве появлялся иней. Между тем лето еще не до конца ушло, ночи были достаточно теплыми, а звезды на небе еще не поменялись.

Наверное, это самый необычный краеведческий музей среди всех на свете. Он находился отдельно от всех городских зданий, на окраине, на берегу небольшого озера на опушке леса. Очень красивое место. Маленький деревянный домик выглядел сказочно среди всего этого. Было в нем что-то по-настоящему нездешнее, старые резные наличники, какие-то колокольчики, ленточки, сушеные пучки травы и цветов и вместе с тем абсолютно канцелярская табличка «Краеведческий музей города N». Иногда Смотрителю казалось, что когда-то в старину это был дом какого-нибудь писателя-сказочника, который на самом деле был волшебником, а писал так… для себя. Все выглядело так, будто он хотел скрыть это место от других людей. А потом эти другие люди пришли сюда и повесели скучную, грубую табличку.

Так или иначе, никто точно не знал, каким образом музей оказался на окраине города, но все уже давно к этому привыкли.

Смотритель тоже привык. Он уже несколько лет жил здесь, у озера. По утрам ему нравилось выходить в тумане под звук оконных колокольчиков, на которых играл ветер свой каприс. Ноги вели его к озеру. Для него в этот момент оно становилось зеркалом, там он видел себя… Его это пугало, он не любил смотреть на себя, он знал, что он некрасивый, но не посмотреть он не мог. Вставало солнце. Так проходил день за днем.

Была, конечно, рутина – куда без нее, однако в ней Смотритель находил медитативное успокоение – на территории и в здании музея всегда был порядок и чистота. Так наступал вечер. И это время было для этого человека особенным.

Дул прохладный ветер, принося с собой семена череды. Из кустов шиповника, что были вокруг, слышался шелестящий лиственный шепот, а колокольчики теперь уже тихо звенели какую-то колыбельную. Водное серебро затягивалось белесой мглой, всходила луна, появлялись первые крошечные звезды.

Смотритель заваривал себе травяной отвар в стеклянном чайнике и поднимался на чердак двускатной крыши. Там был старинный небольшой телескоп. Под пряный аромат цветов и кипятка мужчина любовался лунными горами и кратерами. Когда-то у него была детская мечта стать космическим путешественником, узреть другие планеты, увидеть другое небо. Но… он слишком рано родился. Хотя, впрочем, всему свое время.

После телескопа он выходил на улицу и смотрел на деревья. Рядом с домом росло несколько больших деревьев и стоял столб. На нем был керосиновый фонарь – еще один экспонат музея.

Смотритель зажигал его и ждал. Трава вокруг озарилась теплым, подрагивающим светом, там лежало засохшее яблоко, небольшая кость и что-то еще непонятное, но не это было важным. Спустя минуту на свет прилетел белый мотылек, вскоре еще один, затем два, три, шесть, восемь… дальше считать было бесполезно. Взмах крыльями, и какая-то птица хватает одного из пляшущих алебастровых насекомых. Где-то неподалеку она свила гнездо и теперь добывает себе пропитание.

Каждую ночь человек следил за танцами белых мотыльков.

Это танцевала его тоска – думал он и ложился спать, погасив фонарь.

Этот человек был прозрачным. Он сам считал себя таким. Ему казалось, что если кто-то из других людей прикоснется к нему, то он растает.

Это ощущение было у него уже давно. С тех пор, как он уехал из большого города из-за кое-каких проблем. Он не любил вспоминать об этом. То время не было сказочным, а здесь все такое… потрясающее.

Ему казалось, что он сделан из-какого-то заколдованного льда. В зеркала он перестал смотреться с тех пор, как стал жить здесь. Свое отражение он видел только в воде по утрам, но там оно было искаженным. Мужчина настолько привык к этому, что стал думать, будто это его настоящее лицо. Некрасивое и уродливое… словно подтаявшее. Его изъян вгонял его в тоску, но только ближе к концу дня. Хорошо, что потом наступал мягкий, безмятежный сон. Это время ему нравилось больше всего.

Однажды утро началось не так, как всегда. Сидя на берегу реки, Смотритель услышал два девичьих голоса.

Он испугался, но не растерялся. Тихо, как вор, прокравшись по траве, он сел за кустами шиповника и стал наблюдать. Опадающие поздние северные цветы и два глубоких глаза глядели на двух красивых девушек, что прогуливались под серо-сиреневым небом. У одной из них был физалис…

Сердце мужчины застучало. Это растение напомнило ему одного очень важного для него человека. Будто в бреду, он вскочил и попятился в сторону деревьев. Девушки испуганно уставились на него, но он успел скрыться. От неожиданности одна из них случайно выронила цветок.

Небо было затянуто тучами, шел дождь. В необычном доме на окраине города у окна сидел мужчина и плакал вместе с небом. Впервые он включил свой старый проигрыватель. Женский нежный голос пел: «I wish you knew that… I’d never forget you as long as I’d live».

Где-то на другом конце города одна жизнерадостная девушка спросила подругу: - Слушай, а ты знаешь, что это был за красивый мужчина там у озера? - Не знаю, сторож, наверное.

- Просто я никогда не видела таких красивых людей…

Лед таял и терял свою прозрачность. Кто-то наклонился и поднял с земли растение, так похожее на фонарь…

Урбанистический сюжет

Урбанистический – значит, городской. Кажется, это что-то восходящее к латыни, как и многие другие слова в нашем (и не только нашем языке). Так уж вышло, что большинство из нас живет в городах. Кто-то их любит, кто-то презирает, для кого-то их существование – тяжелая необходимость, а кому-то совершенно безразличны подобные рассуждения и не подобные, а, положим, какие-то другие тоже. Ему, такому человеку, сейчас вообще не до рассуждений, он спешит, скачет между мелкими лужами и вязкой глинистой грязью. Этот человек торопится на работу. Хотя торопиться можно, в общем-то, куда угодно. Можно пожалеть такого человека и вообразить, будто у него выходной, и он опаздывает на дружескую встречу (хотя какие могут быть опоздания для друзей?) или парит (потому то ему и удалось не испачкаться) на крыльях влюбленности к кому-то, кто его очень ждет и любит. Сейчас нам интересно другое.

Этот человек проходит мимо пустыря, напротив которого расположились уже привычные для него магазин недорогой одежды и супермаркет. Возле них всегда сновали туда-сюда вереницы людей. Машины то останавливались на парковке из бетонных плит, то уезжали. Прямо за плитами начинался маленький пустырь, а справа от него практически незаметный в зарослях рогоза пруд и березово-осиновая роща. Где-то дальше, за прудом, его густыми травами и говорливыми утками подпирают облака темные, зеленые ели.

Каждый день человек ходит здесь, и каждый раз он задерживается на мгновение, чтобы хотя бы на краткий миг запечатлеть безмятежность старых деревьев.

«Интересно, сколько им лет? Может, мы с ними ровесники, а может…» - изредка в его голове возникали подобные вопросы, однако в основном он просто наслаждался видом деревьев на фоне неба. Небеса осенние, зимние, весенние, летние. Их цвета такие разные, а ели все те же. Зеленые, только снег да соседние березы и осины напоминают о сменах сезонов.

Однажды на привычном пути человек обнаружил толпу рабочих. Мужчины курили, выпуская облака сизого дыма в прохладный воздух. Когда точно это случилось, сказать нельзя, то ли между ноябрем и декабрем, то ли наоборот. Рядом с ними стоял экскаватор и лежала стопка новехоньких бетонных плит. К обеду привезли целую кучу рыжего яркого песка. Выглядело все так, будто ребенок великан собрался играть в стройку, но всем давно известно, что великанов не существует (в городах уж точно, в лесах и горах все может быть), а все монументальные сооружения люди как-то приноровились строить сами. Так было и на этот раз.

Вдоль пустыря вырыли канаву для труб, а пруд принялись засыпать песком. К счастью, все утки к этому моменту успели вывести потомство (значит, это все произошло скорее осенью, чем когда-нибудь еще) и уйти в один из городских парков.

На следующий день вода залила всю стройку, потому как из елового леса пруд издавна подпитывал ручей. Мужики снова покурили (на самом деле они курили несколько раз на дню, но то было больше их естественным занятием, а этот перекур был частью планерки), куда-то позвонили, позавтракали, пообедали, перекурили и во второй половине дня снова засыпали водоем песком сразу, как только оный был привезен.

Как известно, противостояние человека и природы считается в нашей культуре чем-то вечным и непрекращающимся. Правдиво ли это – вопрос, ответ на который стоит поискать в другой раз. Сейчас же главное то, что спустя день стройку вновь затопило. Возможно (и скорее всего это правда), что вся эта история случилась в весеннюю пору, и немалую роль здесь сыграло таяние снега. Ручьи растекались по стройплощадке и заливались водопадами в канаву с трубами, а мужики снова курили, ожидая звонка начальства.

Сколько продолжалась эта борьба, человек не мог сказать. Он все время куда-то быстро шел мимо пустыря. Почему-то ему было немного радостно оттого, что природа не сдавалась легко. Конечно, он видел план стройки, и знал, что здесь ведут отопление для новой школы, где, возможно будут учиться и его дети когда-нибудь. А эти мужики строители в общем-то хорошие люди, у всех у них, наверное, есть по семье, и каждого из них любит мама. И кто виноват в том, что им сказали прокладывать трубы во время паводка?

Спустя полгода все завершилось. Рабочие поехали на новый объект. Строительную грязь смыло дождями, траншея была закопана, а школа вдалеке понемногу достраивалась. Пустырь не потерял своей притягательности для человека. В полуметре над землей теперь проходила серебристая труба, но она не загораживала прежнего лесного вида. Ели по-прежнему устремлялись своими вершинами в облака, и большего человеку от этого места и не надо было.