Разговор по душам

Глава 1

В кабинете пахло сырой штукатуркой и дешевым табаком.

Двое в полевой форме сидели напротив, положив руки на стол. У старшего на погонах тускло блестели звезды, и этот блеск притягивал взгляд.

Дмитрий с усилием отвел глаза и уставился в столешницу.

На столе лежала раскрытая папка с его личным делом.

Желтые страницы, выцветшие штампы, фотография двадцатилетней давности. Он узнал этот снимок – его сделали в паспортном столе, когда он получал впервые паспорт. Тогда он еще верил, что все будет хорошо.

Старший пододвинул к нему включенный диктофон.

Дмитрий машинально посмотрел на него и замер в ожидании. Молодой что-то записывал в блокнот, не поднимая головы, и скрип его ручки был единственным звуком в комнате.

Старший кашлянул и откинулся на спинку стула. Дмитрий поднял глаза и встретился с его взглядом. Глаза были серые, спокойные, как вода в колодце. Он понял, что это не просьба. Это приказ, замаскированный под вежливость.

Дмитрий снял руки со стола и сложил их на коленях. Он почувствовал, как вспотели ладони, и вытер их о брюки. В горле пересохло. Он знал, что сейчас начнется, и был готов.

- Расскажите о своем детстве, – попросил старший.

Дмитрий не удивился.

Он ждал этого вопроса с того самого момента, как переступил порог кабинета. Он откашлялся и начал говорить.

Его голос звучал ровно, без эмоций, словно он зачитывал сводку погоды.

- В 91 мои родители не уехали, когда развалился Союз. У них была квартира, они выросли в этом городе. Я же родился здесь, в старой пятиэтажке на окраине.

Он помолчал, собираясь с мыслями:

- А потом уезжать стало поздно. Границы закрылись, деньги обесценились. Они остались. Мать заболела первой.

Дмитрий помнил, как она лежала в комнате, укрытая старым одеялом, и не могла встать. Медицинскую помощь ей не оказали.

- Умерла от рака. Отец сдал через год.

Сердце остановилось за день до его совершеннолетия.

Дмитрий замолчал и сжал пальцы в кулак. Старший что-то записал в блокнот. Молодой поднял голову и впервые за все время посмотрел на Дмитрия с чем-то похожим на жалость.

Дмитрий перевел дыхание и продолжил. Он говорил и не чувствовал ничего. Только холод.

Этот холод был с ним всю жизнь.

Он привык.

- Соседи пытались отобрать квартиру, – сказал он и перевел взгляд на стену.

Старший не перебивал.

Дмитрий знал, что они уже все проверили, и его слова – лишь формальность.

- Я нашел достойную работу.

Не сразу.

Сперва грузчиком на складе, потом курьером, затем – помощником бухгалтера. Начальник попался хороший, из старых кадров. Он ценил Дмитрия за усидчивость и молчаливость.

А потом вышел закон о русских.

Всех, кто был отмечен в паспортном столе как русский по национальности, увольняли. Без выходного пособия, без объяснений. Дмитрий пришел на работу утром, а его пропуск уже не работал.

Он тогда сидел на скамейке перед проходной и смотрел, как другие сотрудники заходят внутрь.

Они отводили глаза.

Никто не подошел, никто не сказал ни слова.

Он просидел так до обеда, а потом встал и пошел домой.

Он потерял все, что строил годами. Но остался здесь. Потому что больше идти было некуда. Квартира – единственное, что у него было. Все что осталось от его семьи. И он готов был за нее драться.

Старший закрыл папку и отодвинул ее в сторону. Дмитрий замолчал на полуслове. Он увидел, как мужчина переглянулся с молодым.

Что-то происходило.

- Мы планируем назначить вас администратором, – сказал старший и постучал ручкой по столу.

Дмитрий не удивился.

Он уже понял, куда клонит этот разговор. Системе нужны люди, которые еще не разучились работать.

Он был таким.

Его жизнь, его боль, его потери – все это было не препятствием, а квалификацией. Он вдруг осознал это с поразительной ясностью. Они не просто допрашивали его. Они изучали его, как изучают инструмент перед работой.

- Я никогда им не был, – сказал Дмитрий и впервые за весь разговор улыбнулся.

Не широко, не радостно – просто уголками губ.

- Всегда находились гораздо более… достойные люди.

Он знал, что это звучит как отговорка, но ему было все равно.

Старший покачал головой.

- Все бывает в первый раз. Мы обещаем вам свою поддержку и, конечно же, нашу помощь в сложных вопросах. Охрану разумеется и… сколько вы получали? – не дожидаясь ответа, он отмахнулся рукой. – Впрочем, не важно. Вы в курсе, что у них было две ставки – одна для своих, а другая для обычных людей? И своим они всегда платили вдовое больше и это на любой должности. Здесь же все будут получать согласно тарифной сетке. Вы как? Согласны?

В ожидании ответа старший нагнулся вперед.

- Да, наверное, – растерянно ответил Дмитрий.

- Тогда давайте мы немного прокатимся, – откинулся офицер на стуле. – Хотим вас познакомить кое с кем, чтобы не было иллюзий по поводу того, с чем именно вам придется иметь дело.

Дмитрий впервые заинтересованно поднял голову:

- Куда, если не секрет?

- Не секрет, но лучше, если вы увидите все сами, так сказать, на месте. Прямо сейчас. Именно такие, как вы, нам и нужны, – добавил он и протянул Дмитрию руку.

Тот пожал ее, и впервые за долгое время его пальцы не дрожали.

Дмитрий вышел из кабинета и остановился в коридоре. В висках стучало, но голова была ясной. Он знал, что только что продал себя. Или, наоборот, выкупил.

Он прислонился к холодной стене и закрыл глаза.

В ушах все еще звучал голос старшего, его спокойный, уверенный тон. Дмитрий пытался понять, что чувствует. Страха не было.

Было что-то другое, чему он пока не мог найти названия.

Он открыл глаза и увидел в конце коридора окно. За ним моросил мелкий дождь. Серый, унылый, бесконечный. Такой же, как его жизнь. Но теперь в этой серости появился просвет.

Он оттолкнулся от стены и пошел к выходу. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Ему казалось, что он идет не по зданию, а по своей собственной жизни. Проходит через нее, оставляя позади все, что было.

У двери он обернулся. Старший стоял в конце коридора и смотрел на него. Дмитрий кивнул ему и вышел на улицу, как дождь внезапно прекратился.

От тротуара пахло мокрым асфальтом.

Дмитрий поднял воротник куртки и зашагал к своей машине. Он чувствовал себя странно. Словно сбросил старую кожу.

Машина стояла у обочины, и стекла запотели изнутри. Он сел за руль и завел мотор. Двигатель заурчал, печка начала дуть теплым воздухом. Дмитрий положил руки на руль и замер.

Он думал о том, что только что согласился работать на новую власть. И, возможно, только что подписал себе приговор. Но внутри было спокойно.

Он достал из обшарпанного бардачка старую фотографию родителей и поставил ее на затертую приборную панель. Мать и отец смотрели на него, молодые, счастливые. Еще до болезни, до войны, до всего. Он коснулся пальцем стекла и кивнул.

Из здания вышел старший, а за ним – двое солдат. Один из солдат сел вместе с командиром в черный внедорожник, а второй направился к его машине.

Солдат сел на сиденье рядом с Дмитрием, и тот понял: пора ехать.

Солдат сидел справа, положив автомат на колени, и молча смотрел в окно. Дмитрий покосился на него и заметил, что тот совсем молодой. Лет двадцать, не больше.

Он вытер лицо ладонью и включил передачу. Машина тронулась. Он принял правила игры. Теперь оставалось только дойти до конца.

Машина была старой, но надежной.

Дмитрий купил ее еще до войны, когда работал помощником бухгалтера. Он помнил, как откладывал с каждой зарплаты, как выбирал по объявлениям. Теперь она везла его куда-то загород, в неизвестность.

Город остался позади.

За окном потянулись поля, перелески, редкие фермы. Небо было серым, низким. Дмитрий включил печку на полную, и в салоне стало тепло.

Солдат вдруг повернулся к нему и кашлянул. Он поправил автомат на коленях и кивнул на дорогу. Дмитрий проследил за его взглядом и увидел на обочине остов сгоревшего грузовика.

- Тут вчера было жарко, – сказал солдат и снова отвернулся к окну.

Дмитрий ничего не ответил. Он знал, что за этим последует, и не хотел торопить события.

Они свернули на грунтовку, и машину затрясло. Внедорожник впереди притормозил, и Дмитрий увидел, как старший обернулся и что-то сказал водителю.

Дорога стала хуже, колдобины глубже. Дмитрий сосредоточился на руле. Солдат держался за ручку над дверью и молчал. В салоне пахло бензином и старой обивкой.

Внезапно солдат выпрямился и прислушался. Дмитрий тоже услышал этот звук – высокий, тонкий, как комариный писк. Он доносился откуда-то сверху.

- Дрон, – сказал солдат и сжал автомат.

Дмитрий поднял голову.

Черная точка висела над полем, быстро приближаясь.

Он нажал на газ, и машина рванула вперед.

Дрон летел низко, и Дмитрий видел, как трава под ним пригибается к земле. Внедорожник впереди вильнул, уходя в кювет. Солдат выругался сквозь зубы.

Дмитрий резко крутанул руль, и машину занесло. Солдат ударился плечом о дверцу, но не проронил ни звука. Дмитрий выровнял машину, и они снова понеслись по дороге.

- Почему они здесь? – спросил Дмитрий, не отрывая взгляда от дороги. – Я думал, ваши РЭБы хорошо работают.

Солдат покачал головой.

- Сейчас все на ИИ завязано. Могут работать автономно, пока заряд не кончится.

Дмитрий хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел, как черная точка в небе описывает круг и снова заходит на цель. Внутри все похолодело.

«Птичка» не видит внутренний мир человека. Ей все равно, кого убивать.

Ее задача только убить.

- В приоритете целей – если не военные, тогда машины скорой или службы газа, – продолжал солдат, и его голос был ровным, как у диктора. – Если нет – просто машина или скопление гражданских.

Дмитрий обратил внимание, что он не сказал «людей».

- Просто с ними нельзя договориться, – сказал солдат и отвернулся.

Дмитрий сжал руль так, что побелели костяшки. Дрон ушел в сторону леса.

Ведущая машина притормозила и остановились на обочине.

Дмитрий заглушил мотор и вышел из машины. Ноги дрожали, но он заставил себя стоять ровно.

Солдат тоже вышел и закурил.

Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел в небо. Дмитрий подошел к нему и молча встал рядом.

Они простояли так несколько минут. Дмитрий смотрел, как дым от сигареты смешивается с серым воздухом, и думал о том, что только что был на волосок от смерти.

Солдат бросил окурок в траву и затоптал его сапогом.

- Поехали, – сказал он и сел обратно в машину.

Дмитрий кивнул и снова взялся за руль.

Но стоило им тронуться, как появился второй дрон, а может тот же самый. Такой же черный, с теми же хищно изогнутыми крыльями. Внедорожник впереди вильнул, уходя в кювет, и Дмитрий снова крутанул руль.

Машину занесло. Солдат ударился плечом о дверцу, но не проронил ни звука.

Дмитрий выровнял машину.

Дрон повисел над ними еще несколько секунд и ушел в сторону леса, словно раздумав.

Солдат выдохнул и откинулся на спинку сиденья.

Они снова затормозили на обочине.

Дмитрий заглушил мотор и положил руки на колени.

Ладони были мокрыми от пота. Он смотрел на дорогу и думал о том, что только что был на волосок от смерти. Во второй раз за день.

Солдат повернулся к нему.

- Ты держишься, – сказал он и впервые за всю поездку улыбнулся. – Это хорошо.

Дмитрий пожал плечами.

Он завел мотор и тронулся с места.

Внедорожник уже скрылся за поворотом. Дмитрий нажал на газ, догоняя. Солдат снова задремал на соседнем сиденье. Дмитрий вел машину и думал о том, что принял решение. Не умом – телом. Он больше не будет бояться. Что бы ни ждало его впереди.

Они въехали в поселок, и Дмитрий сразу заметил перемены.

Улицы были чистыми.

На перекрестке двое рабочих в оранжевых жилетах красили бордюр белой краской.

Рядом стояла тележка с пустыми ведрами и кистями. Краска была свежей, яркой. Этот белый цвет резанул глаз среди общей серости.

Дальше, вдоль дороги, люди в таких же жилетах окапывали старые деревья. Земля под ними была рыхлой и черной. Дмитрий вдруг словно наяву почувствовал запах свежей почвы.

Он не мог оторвать взгляд от этих рабочих.

Они двигались спокойно, без суеты. Было видно, что им платят за эту работу. Не из-под палки, не за похлебку.

Солдат, сидевший рядом, проследил за его взглядом и усмехнулся.

- Нравится? – спросил он.

Дмитрий кивнул и ничего не ответил.

Они проехали мимо рынка.

Люди торговали картошкой, яблоками, домашней брынзой. Дмитрий увидел, как женщина в темном платке протягивает старику пакет с овощами.

Старик полез за деньгами, но женщина покачала головой и вложила пакет ему в руки. Он кивнул и прижал его к груди.

Это было так просто, так обыденно, что у Дмитрия перехватило дыхание. Он отвернулся, чтобы не выдать себя, и уставился в окно.

Солдат снова усмехнулся.

- Это не показуха, – сказал он. – Это то, ради чего мы воюем.

Дмитрий посмотрел на него и вдруг поверил.

Он знал, что сейчас это везде, и в городах, которые снова занял противник, и в тех, что остались за прежними хозяевами. Людей там спрашивали за то, что они брали помощь от русских.

А здесь – просто давали.

На следующем перекрестке они увидели, как разгружают фуру с гуманитарной помощью. Ящики с консервами, мешки с мукой, коробки с медикаментами.

Люди выстроились в очередь.

Молча, спокойно, без давки.

Волонтеры в синих жилетах раздавали продукты. Дмитрий смотрел на них и не мог поверить своим глазам.

Он вдруг вспомнил, как сам стоял в такой очереди, когда потерял работу.

Как ему сказали, что для русских ничего нет.

Сказали это по-русски, как и общалось здесь большинство.

Как он развернулся и пошел домой, сжимая в кармане последние копейки.

Солдат заметил его взгляд и перестал улыбаться.

- Ты тоже это проходил? – спросил он, и в его голосе не было насмешки.

Дмитрий кивнул и отвернулся.

Глаза щипало, но он сдержался.

Он не хотел, чтобы солдат видел его слабость.

Машина свернула на грунтовку, и поселок остался позади. Дмитрий смотрел в зеркало заднего вида на удаляющиеся белые бордюры.

Внедорожник впереди притормозил. Старший вышел и махнул Дмитрию. Тот остановил машину и опустил стекло.

- Здесь вам покажут, с чем придется иметь дело, – сказал старший.

Дмитрий посмотрел на покосившийся дом в конце улицы.

Он вдруг понял, что боится.

Не за себя – за тех, кого сейчас увидит. Ему казалось, что он идет на экзамен, к которому не готов.

Солдат положил руку на его плечо.

- Пошли, – сказал он и открыл дверцу.

Дмитрий вышел из машины и направился к дому.

Они подошли к калитке. Солдат толкнул ее и пропустил Дмитрия вперед. Во дворе валялся мусор и стоял запах сырости.

Дмитрий перешагнул через лужу и поднялся на крыльцо. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился плач.

Он остановился и прислушался. Плакали двое – мужчина и женщина. Местные. Плакали, даже рыдали глухо, надрывно, безнадежно.

Дмитрий обернулся к солдату. Тот стоял у калитки и снова курил, не глядя на дом. Он уже все знал.

Дмитрий толкнул дверь и вошел. В нос ударил запах вареной картошки и старой одежды. На продавленном диване сидели двое.

Мужчина, сутулый, с глубокими залысинами, закрывал лицо руками. Женщина, закутанная в серый платок, раскачивалась из стороны в сторону.

Они оба плакали так, словно хоронили единственного ребенка. Дмитрий стоял и смотрел на них. Потом он поднял глаза на конвоира стоявшего рядом с ними, закутанного в балаклаву по самые глаза.

- Они готовили теракт, – раздался позади голос старшего. – Не против нас. Против вас, простых людей.

Он не обернулся.

Внутри что-то словно надломилось. Не гнев, не жалость. Горечь. Страшная, обжигающая горечь узнавания.

Он вспомнил мать.

Отца.

Себя, сидящего на скамейке перед проходной.

И понял, что не сможет их осуждать.

Он дал себе обещание. Если он сможет им помочь – он поможет. Даже если это будет стоить ему должности.

Женщина подняла на него заплаканные глаза. В них не было злобы, только животный, бездонный ужас.

Дмитрий увидел, как ее руки, сложенные на коленях, дрожат мелкой дрожью. Мужчина рядом с ней всхлипнул и уткнулся лицом в ладони.

Они оба были сломлены.

И Дмитрий вдруг с поразительной ясностью понял: он такой же.

Только его сломали раньше.

Он шагнул вперед и остановился. Конвоир не шелохнулся, держа руку на автомате.

Женщина всхлипнула и вытерла лицо рукавом. Мужчина поднял голову и посмотрел на Дмитрия. В его глазах стояла такая мука, что Дмитрий невольно отвел взгляд.

Внутри у Дмитрия все перевернулось. Он смотрел на этих людей и видел не террористов.

Он видел жертв.

Он вспомнил соседского мальчишку с камнем. Продавщицу, не продавшую хлеб. Школу, где его били на переменах.

А потом – закон о русских, увольнение, очередь за пособием. Когда отменили русский язык в школах и на улицах вдруг появились молодые девчонки, собиравшие подписи за русский язык, а на самом деле собиравшие имена и фамилии сочувствующих русским и их паспортные данные. Как в банкоматах была проверка на дурака, когда можно было поменять местный язык на русский и об этом сразу сообщалось в местные органы. Все это было с ним, и он знал, как это было больно.

Он словно кричал изнутри все эти годы, но никто не слышал его крика.

Никто не отозвался.

До сегодняшнего дня.

Эти люди тоже хотели, чтобы их заметили. Пусть даже так – готовя теракт. Это был их крик о помощи, обращенный к миру, который от них отвернулся.

Дмитрий сжал зубы и подошел ближе. Женщина снова всхлипнула и замерла, глядя на него снизу вверх.

Он стоял и молчал. Слова застряли в горле. Солдат сопровождения кашлянул за спиной, в то время как конвоир стоял словно изваяние.

Дмитрий обернулся и встретился с ним взглядом. Солдат пожал плечами.

Он ждал, точно также, как и старшой.

Дмитрий снова посмотрел на женщину. Она уже не плакала. Просто сидела и смотрела на него пустыми глазами.

Он вдруг понял, что не может сказать им ни слова. Не может угрожать, не может ругать, ни тем более бить их, вымещая весь тот страх и ужас, который он испытывал здесь годами. Потому что это все равно что ругать самого себя.

Он развернулся и вышел на крыльцо. Старший удивленно поднял бровь, но ничего не сказал.

Дмитрий все еще стоял на крыльце, опустив низко голову, когда к нему неслышно приблизился старшой.

- Я не буду с ними говорить, – глухо сказал Дмитрий и вытер лицо рукавом. – Можете снимать меня с должности или сажать.

Старший затянулся и выпустил дым. Его лицо оставалось неподвижным.

- Почему? – только спросил он.

- Мне их жалко, – честно сказал Дмитрий, распрямляясь, и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. – Я сам перенес столько издевательств. И они, когда на них обратили внимание, тоже захотели хоть как-то выделиться.

Старший долго смотрел на него, потом бросил окурок в траву.

- Именно такие, как вы, нам и нужны, – сказал он.

Дмитрий выдержал его взгляд и кивнул.

Он не чувствовал гордости. Он чувствовал, что его использовали.

Но впервые в жизни это использование казалось ему справедливым. Потому что он мог защитить даже тех, кто хотел его убить.

Старший положил руку на его плечо.

- Поехали обратно, – сказал он и сел в машину.

Дмитрий вернулся к своей машине.

Солдат уже сидел на пассажирском сиденье. Он ничего не спросил.

Дмитрий завел мотор и выехал со двора.

Он знал, что только что поставил на кон свою должность.

И ему было все равно.

Внедорожник свернул на базу, и солдат вышел. Он хлопнул дверцей и махнул Дмитрию рукой.

- Дальше сам.

Дмитрий кивнул и остался один в машине. Тишина сразу стала гуще. Он завел мотор и выехал на дорогу, ведущую к поселку. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от деревьев ложились на асфальт.

За окном снова замелькали поля, перелески, редкие фермы. Небо так и не прояснилось. Дмитрий включил печку, и в салоне стало тепло.

Он вдруг поймал себя на мысли, что больше не злится. Ни на тех, кто травил его в школе. Ни на продавщицу, не продавшую хлеб. Ни на власть, которая лишила его работы. Все это было в прошлом, а прошлое больше не имело над ним власти.

Он вспомнил слова старшего о том, что именно такие, как он, и нужны. И впервые за весь день понял, что это не просто слова. Ему дали шанс. И он его использовал. Не для мести – для того, чтобы помочь.

На выезде из поселка он услышал этот звук. Высокий, тонкий, как комариный писк. Дрон.

Дмитрий сбавил скорость и прислушался.

Звук нарастал, приближался. Он увидел, как птицы на деревьях срываются с веток и улетают прочь. Черная точка в небе быстро увеличивалась в размерах.

Он остановил машину на обочине и заглушил мотор. Внутри было тихо. Он поднял голову и стал ждать. Дрон висел над ним, и его тень накрыла капот. Винты гудели, и звук этот был похож на шмеля, попавшего в банку.

Он вспомнил слова солдата о приоритете целей. Вспомнил, что «птичке» все равно, кого убивать.

И принял это.

Принял, как принимают дождь или снег. Как данность, на которую нельзя повлиять.

Страха не было.

Только холодная, спокойная пустота. Он сидел в машине и смотрел на дрон, а дрон смотрел на него. Между ними не было ничего – только серое небо и гул винтов.

Дрон качнулся и начал снижаться. Дмитрий поднял голову и встретился взглядом с черным объективом. Он знал, что там, на другом конце, – никого. Просто алгоритм. Просто машина, которая не умеет прощать.

Дрон ушел. Так же внезапно, как и появился. Винты свистнули, и черная точка растаяла в сером небе.

Дмитрий выдохнул и отпустил руль. Ладони вспотели, но руки не дрожали. Он завел мотор и тронулся с места. Машина медленно покатила по грунтовке в сторону поселка.

Он не знал, чей это был дрон – свой или чужой. Не знал, вернется ли он завтра. Но это было уже неважно.

Он был жив.

И он больше не был жертвой.

Он ехал домой.