Разговор

Сон первый

Снилось мне, что мы — сгустки энергии, оставляющие за собой сияющий след в космической пустоте, прозрачной до черноты. Всесильные, всё понимающие сгустки чистой энергии, кружащие вокруг голубого, тёплого, живого шара планеты.

Когда ты сам — волна и свет, это прекрасно. Но доступны лишь полное осознание всего происходящего и неутолимая жажда действия. Нестерпимо хочется воплотиться — стать тем, кто способен дышать, чувствовать и двигаться.

Вокруг — бессчётные «ты» и подобные тебе: они ныряют, освобождаются, соединяются в пульсирующую сферу. А вдали — не одна‑две заманчивые планеты, а целая сеть, раскинувшаяся в темноте.

Это словно игра.

Когда надоедает наблюдать и всё понимать, пребывая в общем инфопотоке, но не имея возможности что‑либо изменить, — можно нырнуть в живой мир. Родиться ничего не помнящим существом. Начать двигаться, дышать, осязать, говорить, восхищаться прекрасным, видеть и чувствовать.

А потом — вновь вынырнуть. Без сожалений и боли. Стать волной и светом…

Вот такое сновидение.

То ли Циолковский «потоптался с биосферой по подушке», то ли Митио Каку заглянул с теорией струн — но идея мне понравилась. Почти всё объясняет в моём мироустройстве.

Сон Солохи

Снится душный, пыльный август. Городок с одной‑единственной центральной улицей и прилепленными кое‑как по бокам домами словно тает в зное. Кажется, будто маленький стихийный рынок на площади парит в раскаленном воздухе: расплывается перед глазами, мерещится.

— Бабуль, почём яички?

— Бери, милок, за дешево отдам. Хорошие, бери, все бери.

— Они у тебя крашеные, что ли? Так ведь Пасха‑то прошла когда… Спас скоро…

— Так, сынок, и продаю, что Спас. Повылапливаются черти — куда ж мне их столько, оглоедов? Корми их потом… А я ж одна, старая уже. Куда пошел‑то? А‑а‑а… яички, кому яички…

Шумно.

Я — смуглая, горбоносая женщина в застиранной черной юбке и рубахе с мужского плеча, когда‑то, наверное, белой. Стою у лотка. Взгляд скользит мимо лиц, утыкается в мелкие, неинтересные детали и торопится дальше.

Напротив — дачница: футболка с цветами на животе, раздутая, словно брюхо беременной кошки, сумка. Между нами фанерный ящик на боку, поверх навалена зелень — то ли петрушка, то ли нет, не разобрать.

— Девушка, это… вы продаёте?

— Продаю.

— А пучок почём? Они у вас вяленькие какие‑то. Мне посвежее наберите… Не, давайте я сама. А то вы тут совсем пожухлый схватили. А это что, тоже приправа какая?

— Это ноги.

— Какие еще ноги?! Совсем с ума все посходили — ноги в зелень засовывать! А готовить из них что можно? Может, коту взять… Кот у меня… Я ему говорю — понимает. Только вот кормить его нечем. Здесь не рынок, а свалка какая‑то… И магазины туда же…

— Лягушачьи. Вам сколько?

— Что, из лягушек, прям? Десяточек давайте. А он не отравится? Здесь даже рыбу не купить: то тухлую какую‑то суют, то с двумя головами… Совсем ума лишились — радиоактивную на рынок тащить, развалили страну… У вас пакетик есть? Нет? Давайте сюда. А в суп её класть можно? Всё‑таки она какая‑то вялая и пахнет…

Дачница засовывает в окончательно распухшую сумку кулёк с вяло торчащими из него хвостиками. С размаху, в развороте, спотыкается о непонятно откуда вынырнувшего мальчишку лет восьми — чумазого до такой степени, что под слоем пыли не различить ни черт лица, ни цвета волос. Замахивается сумкой и питает ногой.

— А‑а‑й! Да чтоб тебя черти разобрали! Пороть некому! Пошёл вон, оборвыш! Наплодили голодранцев… Ещё украдёшь чего, бес неумытый…

— Стойте, я вам сдачу не всю дала. Возьмите ещё. Вот это — в чай заваривать. Хорошо от бессонницы помогает, спать будете, как принцесса.

Улыбка — открытая, услужливая. И захочешь отказать — забудешь, что хотел. Внутри поднимается злорадство, холодное, как гадюка, — месть за мальчишечью обиду. Недолго ей чаёк этот пить.

— Спасибо, девушка. Дай вам Бог. Вы смотрите, украдёт ещё чего…

Потирая ушибленный о неподъемную сумку лоб, мальчик — словно волчонок — лишь блестит глазами из‑за юбки. Взгляд недобрый, чёрный, из‑под бровей.

— Сын это мой, Сергеем зовут.

— Да что вы! Это надо же… Что ж он так неаккуратно‑то? Небось, ушибся, маленький… Иди, я тебе конфетку дам. Где‑то была у меня конфетка… Надо ж, куда сунула…

— Не надо ему конфетки. Его на людях Сергеем зовут, а я его зову Вакулой…

«Прости грешную, Николай Васильевич… Приснится же такое…»

Никогда не задавай себе вопросы

Никогда не задавай себе вопросы. Особенно в те моменты, которые кажутся незабываемыми. В минуты, когда кажется: это невозможно стереть из памяти — ни сейчас, ни потом. Никогда не спрашивай себя «зачем?» — потому что миг ускользает мгновенно.

Сначала ты помнишь его посекундно: каждое движение, каждое слово, даже мимолетное выражение незнакомого лица на периферии зрения — схваченное боковым зрением в фокусе этого особенного момента. Но потом… Потом частички памяти начинают пропадать — так же незаметно, как отмирают и осыпаются клетки кожи или волоски. Без причины, без боли, просто в результате трения о повседневность.

И вот уже сюжет ещё полон движения и звуков, но калька съехала: здесь — миллиметр, там — миллиметр. Картинка уже не та. А спустя время от момента остаётся лишь воспоминание — бледный отголосок былого.

В безостановочном течении реки времени наши «никогда не забудется» превращаются в камни и камешки. Волны времени трут их о мелкий песок, о такие же «вечные» моменты — и всё становится округлым, гладким. Боль притупляется. Радость притупляется. Всё становится своевременным.

Как камешки на линии прибоя: все разные, но когда идёшь босиком, просто приятно ступать, лишь изредка оступаясь — не потому, что камни острые, а потому, что не хочется смотреть под ноги. Или лежать на берегу, пересыпать из ладони в ладонь воспоминания — гладкие, уместные, отшлифованные течением реки времени, всегда ведущей к морю.

Вопрос: зачем?

Всё будущее рано или поздно становится прошлым. Все камни в море рано или поздно превратятся в песок. Так какой смысл терзать себя вопросами о воспоминаниях, ставших гладкими и твёрдыми, как отполированные камни?

Лишь изредка счастливчикам попадаются такие воспоминания, которые сами начинают задавать вопросы — тебя тогдашнего к тебе сегодняшнему. И только те, на которые нет ответа в настоящем: то ли потому, что сам вопрос и есть ответ, то ли потому, что спрашивающий и есть отвечающий. Как ключ, который изначально был и тем, что запирал дверь, и тем, что её открывал.

И тогда камешек, о который ты оступаешься, становится тем, чем был изначально. И своевременно необходимые камни вырастают в горы — неизбежные, обязательные.

Есть вопросы и воспоминания, которых не избежать. Какими бы путями ты ни шёл, они встретятся на каждой тропе. Ты упрёшься в них лбом — не пройти мимо, не повернуть назад.

Рано или поздно каждый становится таким счастливчиком — с горой на плечах, словно горбом, или с горой внутри, словно гробом…

Или?

Или можно не нести гору, а взойти на неё. Не пробиваться вперёд напролом, а подняться изнутри наружу. Стать горой самому. Стать вопросом и ответом одновременно. Перестать бережно хранить камни воспоминаний о «возможности совершить поступок, способный изменить жизнь» — а просто взять и…

Просто что?

Всё возвращается на свой круг. И всякий, идущий по нему, рискует уткнуться в собственный затылок.

Сколько раз ты совершал поступки, менявшие твою жизнь? Один? Постоянно? Разницы нет. Всё обкатывается, шлифуется временем, становится гладким. И нет разницы, сколько прибой качал камешек на своих ладонях.

Но если…

Нет.

Никогда, слышишь, никогда не задавай себе вопросов — особенно в те моменты, что кажутся особенными. Никогда не спрашивай «зачем?».

Ты рискуешь стать ответом самому себе. Это опасное дело — быть ответом на все вопросы, которые ты способен задать.

Ты можешь потерять всё, чего добился опытом и навыками; всё, чему тебя учили и чему ты учился сам; всё, что у тебя есть и могло бы быть. Потерять всё — кроме себя самого.

Это опрометчиво. Ведь в итоге ты всё равно окажешься у берега — будешь лежать, перебирая в ладонях камешки воспоминаний. А по краю твоих рук будет идти человек, которому просто приятно ходить босиком, не глядя под ноги, лишь изредка чуть‑чуть оступаясь.

Давай попробуем поговорить о сложном

Давай попробуем поговорить. По‑настоящему — не о том, что «надо», «правильно» или «как у всех», а о том тихом, почти неслышном, что живёт между делами, между вдохами, между «всё нормально» и «что‑то не так».

Ты — взрослый, серьёзный человек. У тебя непростая работа, полная рабочая неделя; домой возвращаешься лишь к ночи, каждое утро встаёшь в семь, дети… И всегда, абсолютно всегда не хватает времени. Времени — чтобы… Чтобы что?

Вот выходной, необязательный праздник. Можно лежать в кровати, включать телевизор. А можно, наоборот, суетиться: бегать по магазинам, что‑то готовить, долго разговаривать по телефону. День или два проходят — проходят сквозь пальцы, наполненные чем‑то важным, но совершенно не запоминающимся. Ты стремишься к завтрашней, значительной для себя цели или просто плывёшь по течению вчерашних и позавчерашних отношений. Всё привычно, всё нормально. Всё — или почти всё — как у людей.

Но иногда…

В поздний вечер, когда не удаётся заснуть. В метро, в переходе с кольцевой, среди потока лиц без выражения. На светофоре, когда красный только загорелся, а ты не успел — да и не очень‑то пытался проскочить. Вдруг возникает ощущение.

И это не «вдруг». Это накапливается день за днём. Когда ты ездишь в одном и том же лифте, стены которого исписаны одними и теми же надписями — так привычно, что уже не замечаешь. Когда зеркало в ванной треснуло три года назад, «руки не доходили» заменить, и ты свыкся. И вот в обыкновенное утро — такое же, как все остальные — ты смотришь на своё отражение и с удивлением трогаешь трещину. На своём лице.

Что это за ощущение?

Ночью ты просыпаешься, идёшь на кухню, ощупью находишь чайник. Так хочется пить, что некогда искать кружку: запрокидываешь голову, ждёшь… Но ничего не происходит. В упрямой надежде открываешь крышку — и в этот момент приходит уверенность, абсолютное знание без доказательств. Ты, как чайник, физически, гулко ощущаешь свою пустоту.

Это длится всего один‑два удара сердца. Тихо. Не страшно. Можно выдохнуть, сказать себе: «Хандра. Погода как обычно. С этим можно бороться». Можно искоренить, как злополучную дырку на обоях — ту, что осталась после ремонта на самом видном месте. Завесить ковром или картиной (обязательно с видом на море). Или даже заложить кирпичом — и успокоиться. Всё нормально. Никто не заметит.

Но послушай…

А если это окно? Неясно откуда и куда ведущее, но очень, очень важное для тебя. Может быть, в этой дырке, трещине, пустоте ты сможешь — пусть на чуть‑чуть — стать настоящим?

Нет? Не стоит?

Не говори, что я несу глупости. Что ощущение собственного ничтожества ведёт лишь к хандре, депрессии и алкоголизму. Не говори. И кто вообще обратит внимание на ощущение, которое длится всего один‑два удара сердца?

Давай попробуем поговорить о сложном. О том, что прячется за суетой, за списком дел, за «всё нормально». О том, чего мы боимся назвать вслух. О том, что, возможно, и есть самое настоящее в нас.

Про человека из другой эпохи

Прочитала книгу мемуаров княгини М. К. Тенишевой «Впечатления моей жизни». Написана она в форме дневника. Если бы в ней были фотографии, получился бы настоящий блог прогрессивной меценатки — а так это мемуары.

Знакомство с этой прекрасной дамой началось у нас несколько лет назад в Смоленске, где мы с мужем встречали Новый год. Картины, подаренные музею, улица её имени, персональный музей, закрытый в тот день… А потом мы поехали во Флёново — и тут меня просто накрыло.

Какие задумки у неё были! Какая шикарная идея по развитию ремёсел и рустик‑стиля… И так жаль, что почти ничего не осталось. Никто не изучает её биографию в школе, никто не попытался не то что продолжить, но хотя бы сохранить её наработки.

Читала и думала: может, такие люди просто рождаются редко, и одному человеку не сдвинуть и не затормозить колесо истории? Может, то, что мы делаем, ценно самим действием, а не тем, сохранится оно после нас или нет?

В голове крутится ещё одна мысль: она просто была человеком не своего времени. Как будто современную деловую и самостоятельную женщину родили в позапрошлом веке. Какой сюжет про попаданку пропадает у наших фантастов.

Княгиня Мария Клавдиевна Тенишева (урождённая Пятковская; по отчиму — Мария Морицовна фон Дезен; в первом браке — Николаева; 20 V 1863 г. (по другим данным — 1864 г.), Санкт‑Петербург — 1 IV 1928 г., Париж) — по слухам, незаконнорождённая дочь императора Александра II.

Воспитанная в строгости деспотичной матерью, в 18 лет она поспешно вышла замуж за правоведа Рафаила Николаева. В браке родилась дочь.

Факт первый: первый тревожный звонок Если бы Мария вела Instagram, в графе «Семейное положение» она написала бы: «Всё сложно». Муж оказался гулякой и игроком: заставлял её выпрашивать деньги у родных и знакомых. Из обмолвок в дневнике можно предположить, что он поднимал на неё руку.

Через 5 лет такой жизни Мария, не имея паспорта и не получив разрешения мужа (в ту эпоху замужним женщинам собственный паспорт не выдавался), с ребёнком на руках бежала в Париж — учиться оперному пению в одной из самых престижных школ того времени.

Речь идёт о XIX веке: только что отменили крепостное право, о равноправии женщин, избирательном праве, самоопределении и феминизме ещё не было и речи. А она просто взяла и уехала учиться на оперную певицу.

Через год ей пришлось вернуться: муж забрал ребёнка. Но это уже ничего не могло изменить.

Факт второй: «эмалевая княжна» Оперного пения ей оказалось мало, хотя успехи были заметными. Мария увлеклась старинным искусством эмали и начала брать уроки рисования в Лувре у художника Габриэля Жильбера.

Эмаль на металле — дело не из лёгких: едкие вещества, грязная работа с красками, обжиг. Но это её не остановило.

Факт третий: просветительская деятельность в глубинке Весной 1885 года Мария вернулась в Россию. После нескольких лет неопределённого положения в обществе муж дал ей развод, а дочь отдал в закрытый пансион.

Мария поселилась в Талашкино под Смоленском (400 км от Москвы — без автомобилей и скоростных поездов). Вместе с близкой подругой Екатериной Святополк‑Четвертинской она открыла Школу грамоты для крестьянских детей. Это стало началом большого проекта — её главной мечты.

Факт четвёртый: развёрнутая деятельность на заводе В 1892 году Мария вышла замуж во второй раз — за князя В. Тенишева. С этого момента она в полной мере проявила свою просветительскую энергию.

При Брянском рельсопрокатном заводе, которым руководил Вячеслав Тенишев, княгиня открыла:

ремесленные училища для детей рабочих;

вечерние курсы;

клуб для жён работников завода;

столовую;

школу.

Всё это располагалось на территории её имения. Сколько подобных примеров можно найти в истории?

Факт пятый: опережая время В 1894 году Мария Тенишева и Екатерина Святополк‑Четвертинская выкупили у разорившейся помещицы хутор Флёново (недалеко от Талашкино). В объединённом имении они открыли сельскохозяйственную школу. Там обучали современным методам ведения хозяйства: работе с качественными семенами, созданию опытных делянок и прочим новшествам.

Для сравнения: Тимирязевская академия открылась лишь в 1865 году.

Во Флёново также создали:

оркестр русских народных инструментов;

театр.

Среди педагогов деревенских школ и художественных мастерских в разные годы работали:

В. Васнецов; М. Врубель; Н. Рерих; С. Малютин; А. Бенуа; скульптор П. Трубецкой.

Но и этого Марии было недостаточно.

Факт шестой: коллекция акварелей В 1895 году княгиня открыла у себя дома студию‑мастерскую с бесплатными обедами и чаепитиями для студентов. Там молодые люди готовились к поступлению в Академию художеств, которой в то время руководил И. Репин.

Два года спустя Мария Тенишева организовала в Петербурге выставку произведений западноевропейского искусства. Часть коллекции хотел выкупить П. Третьяков для своей галереи, но Мария передала всё в Русский музей.

Эти «акварели», собранные ею во время жизни в Европе, она хранила в папках без рамок — ради собственного удовольствия.

В марте 1898 года Мария Тенишева стала сооснователем журнала «Мир искусства» (совместно с С. Мамонтовым), спонсируя первые выставки мирискусников. Всё свободное время она посвящала изучению искусства древней эмали и пробовала создавать эмали самостоятельно.

Выставки зачастую оказывались неудачными, а журнал ей приходилось поддерживать практически в одиночку. Но это её не останавливало.

Факт седьмой: неосвящённый храм духа Мария решила построить во Флёново храм. В конкурсе на лучший проект победили С. Малютин и И. Барщевский.

Работы начались в 1901 году. К 1903 году внутренней отделкой и росписью отстроенного храма Святого Духа занялся близкий друг семьи Н. Рерих. Мозаика над входом также выполнена им.

Храм получился новаторским, не соответствующим канонам, поэтому его так и не освятили. При этом он отличался удивительной красотой.

Факт восьмой: собирательница древностей Во время второго брака Мария начала активно собирать предметы русской старины. Чтобы не вызывать недовольства мужа, она хранила их на чердаке и среди своих вещей.

Для выставки собранных экспонатов в Смоленске заложили фундамент музея «Русская старина».

Муж княгини умер в 1903 году. Он был старше её, любил свою «певунью» и поддерживал все её начинания, считая их чудачествами.

Факт девятый: начало конца С началом революции 1905 года в её школах начались волнения, а в рабочих мастерских — забастовки. Мария пыталась уладить конфликты с помощью увещеваний и доброго отношения, но безуспешно.

Вместе с подругой она бежала в Париж, куда постепенно перевезла свою коллекцию древностей.

Когда ей предложили выставить коллекцию, экспозиция оказалась настолько популярной, что демонстрировалась полгода в четырёх залах Лувра. Это повлияло на французскую моду и ювелирное искусство: в них появились русские мотивы.

Факт десятый: исследовательская работа Княгиня не оставила своего увлечения эмалью на металле и начала фиксировать наблюдения в виде исследовательской работы.

В 1916 году в Москве она защитила диссертацию «Эмаль и инкрустация». Вероятно, она стала первой женщиной, занявшейся этой темой.

Совместно с художником Жакеном Мария разработала и получила более 200 тонов непрозрачной (опаковой) эмали, а также восстановила способ изготовления «выемчатой» эмали.

«Совет профессоров признал мою работу, которую я окрестила названием „Эмаль и инкрустация“, достойной золотой медали, а меня наградил званием Учёного Археолога и пригласил занять в институте кафедру по истории эмалевого дела».

Бонус: страсть к портретам Мария Тенишева любила портреты: сохранилось более десяти её изображений, выполненных разными художниками. Кого‑то она поддерживала материально, кому‑то просто не могла отказать. С маниакальной периодичностью она вешала новые портреты в кабинет мужа — но ни один из них долго не задерживался там: супругу они не нравились.

Отрывок из дневников:

«Потом портрет был мне любезно предоставлен взамен пяти тысяч рублей. С мужем у меня опять из‑за него вышла история. Он не на шутку рассердился и за деньги, и за неудовлетворительную вещь: — Боже мой, да когда же эти художники тебя проучат и так тебя намалюют, что раз навсегда отобьют охоту к подобной пачкотне…»

О её триумфе на Парижской выставке стоит рассказать отдельно — там маркетологи и event‑специалисты могли бы многому научиться.

Бессонница

Всё чаще по ночам в гости приходит моя дорогая подруга — бессонница. Она приносит тревожность в большой керамической чашке и садится на край кровати. Разговаривает со мной о дневных тревогах, о диалогах, которые я не смогла завершить, и о делах, которые, кажется, никогда не закончатся.

Подушка каменеет под щекой, словно обижается на наши ночные посиделки. Куда ей, пуховой дурочке, такую гостью прогонять?

Нет, я не жалуюсь. Порой бессонница бывает ко мне добра. В ночной тиши уснувшей квартиры особенно ясно проступают очертания новых историй. Можно лежать и придумывать, что бы кто сказал и сделал.

Но бывают дни, когда нет сил притворяться жизнерадостной порхающей птичкой. Бывают мысли, которые никак не удаётся выгнать из блондинистой головы. Тогда я достаю своё секретное оружие.

У каждого есть любимая книга и автор, будто писавший только для тебя. Для меня героем в развевающемся плаще, спасителем в самом тёмном и тяжёлом ноябре, живым огоньком в ночи был и останется навсегда Константин Георгиевич Паустовский. Не зря мы с ним родились в один день. Только его лёгкое, живое, доброе слово я готова доверить своим ночным страхам. За ним по лесной тропинке уйдут мои кошмары, тревога и страх.

Есть у него рассказ «Прощание с летом». Кажется, его читают в третьем классе. Вдумайтесь: последняя зима перед Великой Отечественной войной, 1940 год. Мы читаем о том, как взрослые мужчины радуются первому снегу, а через полгода всё изменится навсегда. Но это снова моя тревожность проснулась ближе к середине ночи.

Вернусь к рассказу. Может, кому‑то пригодится моя самодельная техника. За несколько лет чтения одного и того же «сонного средства» слова, выверенные гением до миллиметра, вошли в мою дырявую память как опоры фундамента.

Я медленно, словно погружаясь в стоячую воду, вхожу в текст. Пробую на языке каждое слово, раскрываю его, перебираю синонимы, ставлю на место. Спускаюсь по ступенькам слов, будто в молочный туман.

Ни один, ни два, ни три… несколько

Несколько дней лил, не переставая, холодный дождь. В саду шумел мокрый ветер. В четыре часа дня мы уже зажигали керосиновые лампы, и невольно казалось, что лето окончилось навсегда и земля уходит всё дальше и дальше в глухие туманы, в неуютную темень и стужу.

Будто ты на тёмной сцене, и в руках только воображаемая керосиновая лампа. Оборачиваешься, прислушиваешься: звукооператор включает звуки дождя. Передергиваешься от порыва холодного ветра и начинаешь искать в кармане спички, чтобы зажечь лампу. Ширк‑ширк. Держишь огонёк осторожно, прикрываешь второй рукой. Подносишь к фитилю и ставишь стекло на место, подкручивая огонёк посильнее. И вот ты уже в тексте.

На сцену наползает плотный белый дым, глухой туман.

Был конец ноября — самое грустное время в деревне. Кот спал весь день, свернувшись на старом кресле, и вздрагивал во сне, когда тёмная вода хлестала в окна.

«Был конец ноября», — произношу я в тёмный зал, где мои гостьи чувствуют себя вольготно. Кошмары прикрыли глаза и развалились на креслах. Им нравится это время года. Никакой октябрь не сравнится с тяжёлым, мокрым, тёмным ноябрём, когда подводятся итоги и суетный ритм замедляется, пробуксовывая на расплывающихся под ногами лужах.

«Кот спал весь день…»

Волшебное состояние. Я завидую этому рыжему коту, который так чудесно у них поселился. Был обыкновенным бродячим ворьём, а теперь у него собственное кресло.

Вздрагиваю вместе с ним, передергиваю шерстью на холке, когда тёмная вода заливает окна снаружи дома. Дома тепло. Греется большой самовар. Печь пышет жаром. Нет лучше пристанища в непогоду, чем старое кресло со свернувшимся на нём котом.

Дороги размыло…

Нас никто не найдёт. Дядя Костя всё уже придумал. Идеальное убежище, где тебя уже неделю никто не навещал.

Лучше всего было по вечерам. Мы затапливали печи. Шумел огонь, багровые отсветы дрожали на бревенчатых стенах и на старой гравюре — портрете художника Брюллова. Откинувшись в кресле, он смотрел на нас и, казалось, так же, как и мы, отложив раскрытую книгу, думал о прочитанном и прислушивался к гудению дождя по тесовой крыше.

На этой фразе я обычно проваливаюсь в чудесное время и место, где шумит самовар, отсветы дрожат на стенах и нет тревог. Дождь шумит по тесовой крыше, но рядом есть близкие люди, книги и горячий чай. Разве этого мало для счастья?