Разбитая кружка

Глава 1

«Ничего у меня не получилось», – подумала Женя, собирая прозвеневшие по кухне осколки – все, что осталось от кружки, которую уронил Паша, когда его укусила выскочившая из-за угла сварливая кошка Фрося. Фрося не любила, когда в доме кто-то кричал. А Паша, как раз державший в руках кружку с облупившейся краской и надписью «Любимый», и возмущенный словами Жени кричал. Кружку, кстати, подарила Женя. У нее такой отродясь не было, потому Паше и подарила. Очень надеялась, что он догадается подарить ей такую же. Но Паша то ли тупил, то ли не знал, что так правильно. И все эти десять лет в браке да плюс два вне его, кружку не дарил. Это, скатав в шарик и как следует обмусолив на языке, Женя ему и выплюнула. ПопалаПаше прямиком в лоб, когда он, приклеенный к синему лицу телевизора чай наливал. Коричневая жидкость, подкатив к пожелтевшему от векового налета краю, перевалилась за него и водопадом побежала по фаянсовым бокам, застилая и так уже изрядно пострадавшие от времени буквы «Л» и «Ю». И будто это уже и не чай вовсе вытекал из кружки и в скатерть впитывался, а Женино терпение кружку ждать. И не только кружку. Там и цветы были хоть какие уже, но лучше ирисы; и рестораны подешевле, но поприличнее; и платья новые, и путешествия два раза в год, и украшения, и слова, по большей части нежные, Женю восхваляющие; и поступки какие-то важные, романтические, чтоб подружки, Ленка и Маринка, завидовали. Какие конкретно поступки, Женя не знала, но Паша их точно не делал. И сколько уж не копила Женя Пашины бездействие да бессловие в голове, ниточка за ниточкой, как сахарную вату, на палочку накручивала да так, чтобы уже целое облако, что все чаще изо рта Жениного то истерикой, то руганью вываливалось. Мысли ядовитые шипели и бурлили в ней, хуже кислоты разъедали нутро Женино, капля за каплей плавили ее десять лет брака и еще два года до него. А когда-то меньше их было, и, казалось, хорошо все.

И Паша был «любимый» не только на кружке.

И Женя счастливая не только на фото.

И Фросю, от мамкиного соска оторванную, в квартиру хоть и ипотечную, но свою, первой запустили.

И отдыхать в Турцию экономно, но ездили. Раз в год, как по расписанию. А любовью, наоборот, занимались много и беспорядочно. И хоть и ругала Женя Пашу, да больше ворчала по мелочи или тихо плакала сама с собой в ду́ше.

И на свидания ходили, чтобы вроде как в глаза друг другу смотреть, а на деле день прошедший обсудить и потом устало помолчать вместе, когда домой тряслись в аквариуме троллейбусном. В любви друг другу клялись перед женщиной незнакомой, пучеглазой, с высоким голосом и такой же высокой прической; перед родней, близкой и раз в десять лет знакомой, и друзьями, что уже не раз накатили шампанское, стаканчиками дешевыми похрустывая, в заказанном Пашей и Женей автобусе.

И на свадьбу копить безуспешно пытались, плюнули и кредит взяли «авось подарочными окупится». И поженится-то решили, потому что модно стало и возраст подходящий. Чего ждать-то? Тем более, Паша все стадии приемочного контроля прошел: подруги Женины на нем печать поставили «одобрено», а родственники того хлеще – визу «надо брать». А до этого не думали даже ни Паша, ни Женя о таком. Гуляли себе под руку, растворившиеся в летней ночной духоте или занесенные нежданными снегами уральскими.

И цветы были, чаще ирисы; и кружка новая в пакете блестящем подаренная, и поступки важные. И подружки, Ленка с Маринкой, завидовали. Да что там, Женя сама себе завидовала. Будто кто невидимый из серой толпы ее вытянул, одну единственную счастливицу за шкирку выудил да жизнь ее и ее саму в цвета яркие окрасил. Словно и не человек Женя вовсе, а раскраска какая-то. Ей, конечно, хотелось быть, как Ленка: журналом гладким, ярким, вкусно пахнущим, на страницы которого все смотрят, завидуют. Или на худой конец Маринкой. Та вообще, как детская книжечка, тоненькая, буковок мало, зато иллюстрации красочные.

Но нет, Женя была раскраской, «без фломастеров», как сказал ей бывший Коля, перед тем как уйти к Ленке. Уж непонятно, что конкретно он имел ввиду, но Женя ему поверила. Как до него поверила однокласснику Гоше, что смеялся над ее прыщами и прозвал «уродиной». А до того – Мише, что в детском саду ей обещал показать «что-то», если она покажет «это», а в итоге не показал и обозвал «тупицей». Но раньше всех она папе поверила, что с блестящими как бутылочное стекло глазами размахивал куском колбасы у нее перед носом, за жизнь объяснял, мудростью кое-какой делился. А потом, когда и колбаса, и водка заканчивались, горланил полночи, выговаривая Женьке «да кому ты такая нужна будешь». А она слушала и кивала, кивала и верила.

Правда не сразу так получилось, что поверила. Вот когда папа выворачивал ее на кровати попой кверху и хлестал ремнем, высекая то ли на коже, то ли в Жениной памяти негодность и бесценность. И когда отдавал тете Нине, сестре его, приглядеть за никудышной, несуразной, не-еще-какой-то-там, да во всем на мать похожую, и забывал забрать то на день, а то и на два. И когда матери Жениной предъявлял, со слюной и злостью выплевывая слова, что лучше бы парня родила, с ним мороки меньше было бы, после чего та ушла к соседу, ласковому и непьющему. Вот тогда Женя поверила. И чтобы не забыть ненароком все это заботливо сложила в баночку, с горкой поднакопила да, как огурцы на зиму, закатала под крышку. У самого сердца сложила и разборчиво так на ней написала почерком, больно уж на папин похожим, слова, что на роду у них, видимо, высечены были, из уст в уста передавались: «Ничего у тебя не получится».